Зеркало Аида. Глава 3

Глава 3




Следственный изолятор №5 встретил её ледяным дыханием бетона и антисептика. Это был мир, лишённый полутонов, существующий в черно-белой палитре: глянцево-чёрные решётки, выцветшие до грязно-белого стены, серые будни и такие же серые лица.




В камере тем не менее народ подобрался весьма интеллигентный — «экстремистка» и дама, неодобрительно отзывавшаяся о российской армии. Неожиданностью оказался постоянно гудевший телевизор. Всё остальное — привинченные к полу койки с тонким матрасом, отверстие в полу, служившее туалетом, и тусклая лампочка под решётчатым колпаком в потолке, которая горела круглосуточно, не позволяло забыть о неволе.




Марина адаптировалась. Ее разум, закаленный годами жизни на грани, воспринял тюрьму как очередную, пусть и экстремальную, оперативную среду. Она разработала режим: утренняя гимнастика, чтобы мышцы не атрофировались, медитация, чтобы сохранять ясность мысли, и постоянный анализ ситуации. Она мысленно перебирала каждый шаг, каждое слово, произнесенное в Тбилиси, каждую деталь задержания. Предательство? Утечка информации? Или просто случайность?




Первые дни слились в одну сплошную, тягучую ленту, сотканную из допросов, одиночества и попыток не сломаться. Допросы вёл следователь по фамилии Гринев, сухой, педантичный мужчина с усталыми глазами человека, перелопотившего тонны вранья. Он методично выстраивал линию обвинения: контрабанда культурных ценностей, особо крупный размер. Легенда Марины о «сувенирах с рынка» разбивалась о заключения экспертов, которые подтверждали невероятную историческую ценность монет.




— Волкова, не трать моё время, — устало говорил Гринев, откладывая очередную экспертизу. — Откуда монеты? На кого работаешь? Кому везла?




— Я купила их как сувениры, — в сотый раз повторяла Марина, глядя ему прямо в глаза. — Я не знала, что они такие ценные.




Гринев вздыхал и делал пометки в деле. Он не верил ей ни на секунду, но и доказать её связь с организованной преступностью пока не мог. Паспорт был чист, биография — железобетонна. Студентка-археолог, увлекающаяся историей. Кто ж знал, что её потянет на рыночную «старину»?




Марина знала, что это лишь вопрос времени. Временное прикрытие «студентки» могло лопнуть в любой момент, если бы они начали копать глубже. Ей грозило до семи лет. Но, как ни странно, именно в этой камере, в этой изоляции от внешнего мира, к ней начало приходить понимание.




Она лежала на койке, смотрела в потолок с набеленной временем побелкой и в который раз прокручивала в голове варианты побега. Мысль о даре — о способности становиться неосязаемой — приходила каждый раз, когда она слышала лязг засова. В Тбилиси, в чайхане, когда она коснулась шкатулки, ей показалось, что дерево дрогнуло. Тогда она списала это на усталость и самовнушение. Но что, если нет?




Но главной ее загадкой, ее тайным ресурсом была монета. Тот самый теплый кружок с изображением змеи, который она успела выхватить в таможенной комнате. Ей чудом удалось пронести его с собой. При обыске перед помещением в камеру она зажала монету в кулаке, и пока надзирательница ощупывала ее одежду, Марина на долю секунды сделала свою ладонь неосязаемой. Монета на мгновение якобы «исчезла», а когда рука снова стала твердой, она осталась зажатой внутри. Грубый обыск не предполагал такой тонкости.




Теперь монета была ее сокровищем и ее помощником. Она хранила ее под тонким матрасом, в металлической пружине, где ее было не найти при поверхностном досмотре. По ночам, когда в камере стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь далекими шагами патруля и скрежетом засовов, она доставала ее.




Монета была живой. В этом не оставалось сомнений. Она была не просто теплой. Она пульсировала едва уловимой вибрацией, словно крошечное, спящее сердце. Если смотреть на нее под определенным углом, казалось, что сложный узор на поверхности — та самая змея, кусающая свой хвост — шевелится, изгибается в медленном, бесконечном танце. Иногда, прикасаясь к ней, Марина ловила в сознании обрывки образов: песчаный берег, запах соленого ветра, скрип весел огромной триеры… видения древней Колхиды.




Она чувствовала, что монета как-то взаимодействует с ее даром. Ее способность, всегда требовавшая колоссального напряжения воли, теперь будто бы «заряжалась» от прикосновения к артефакту. Она проводила тайные эксперименты. Заставляла палец на несколько миллисекунд становиться неосязаемым, чтобы просунуть его сквозь железную ножку койки. Раньше после десятка таких трюков ее бы пробила дрожь и выступил холодный пот. Теперь же, с монетой в другой руке, она могла делать это двадцать, тридцать раз, и усталость почти не чувствовалась. Монета была батареей, усилителем, ключом к чему-то большему.




Именно в одну из таких ночей, на седьмые сутки, к ней пришла мысль. Сначала как безумная фантазия, потом как гипотеза, и наконец — как план.




Что, если она может не просто на секунду стать неосязаемой? Что, если она может пройти сквозь стену?




Стена камеры была монолитной, из толстого бетона. Но дверь… Дверь была стальной, массивной, с мощным замком. Но это была всего лишь дверь. Ее дар работал на преодоление твердых тел. Почему бы и нет?




Это был сумасшедший риск. Неудача означала бы полный провал, переведение в камеру с усиленным режимом, возможно, даже применение спецсредств, если решат, что она обладает необъяснимыми способностями. Но по сути, она ничем не рисковала: оставаться здесь, возможно, многие месяцы, ожидая суда, был тоже вариант так себе.




Она решилась. Действовать нужно было в предрассветные часы, между сменой ночного и утреннего патрулей, когда бдительность охраны была на минимуме.




Наступила ночь на восьмые сутки. В камере стояла гробовая тишина — сокамерницы как-то быстро одна за другой уснули - нарушаемая лишь далёкими шагами дежурных. Марина не спала. Она лежала на койке, лицом к стене, притворяясь спящей, но усиленно размышляя, продумывая вой план. В кулаке, прижатом к груди, она сжимала «змеиную» монету. Марине снова казалось, что пульсация серебряного кружочка отдавалась в такт ее собственному сердцу.




Через решетку в двери доносился свет из коридора и мерное вышагивание дежурного. Шагах в двадцати от ее камеры был пост охраны. Она даже слышала приглушенные голоса, возможно, разговор между дежурными.




В 4:30 утра наступила смена. Издалека послышалось какое-то бормотание, звяканье ключей, шаги уходящего и приходящего охранников. Новый дежурный, по имени Сергей, был человеком привычки. Первые полчаса он обходил коридор, потом садился за столик, просматривал камеры видеонаблюдения и постепенно погружался в дремоту.




Марина прождала еще некоторое время. Каждая минута тянулась как час. Она мысленно повторяла план. Не просто стать неосязаемой. Нужно было поддерживать это состояние дольше, чем когда-либо. Пройти сквозь дверь, выйти в коридор, миновать пост и… а дальше будет видно. Главное — выбраться из камеры.




Она медленно поднялась с койки. Ноги были ватными от напряжения. Она подошла к двери, прижалась ухом к холодной стали. Из коридора доносился какой-то монотонный звук, возможно голос комментатора — не исключено, что охранник на смартфоне смотрел футбольный или хоккейный матч. Идеальный фон.




Марина закрыла глаза. Она сконцентрировалась на ощущении монеты в своей руке. Она представляла себе ее тепло, растекающееся по ее телу, наполняющее каждую клетку. Она вспоминала ощущение невесомости, легкости, когда материя переставала для нее существовать. Это было похоже на попытку вспомнить, как дышать под водой — противоестественно, но возможно.




Она делала это тысячи раз на доли секунды. Теперь нужно было удержать это состояние.




Глубокий вдох. Выдох.




Она мысленно «отпустила» связи, удерживавшие ее атомы в привычной форме. Это было чувство, похожее на растворение. Края ее тела стали расплывчатыми, нечеткими. Она посмотрела на свою руку и увидела, как сквозь нее проступает текстура стали двери.




Это был момент. Она шагнула вперед.




И погрузилась в абсолютно иное измерение. Это не было похоже на проход сквозь воздух. Это было как шагнуть в плотный, вязкий мед. Давление было оглушительным. Со всех сторон на нее давила упругая, сопротивляющаяся субстанция. Сталь двери не была пустотой. Она была мириадами молекул, плотно упакованных, и ее дар заставлял их на мгновение раздвигаться, пропуская ее, но они яростно стремились сомкнуться вновь.




Боль пронзила каждую клетку ее тела. Не острая, а глухая, давящая, как будто ее переехал каток. В ушах стоял оглушительный гул, белый шум вселенной, сопротивлявшейся ее вторжению. Она чувствовала, как ее сознание затуманивается, подкашиваются ноги. Она не могла дышать. В этом состоянии дышать было нечем.




Она шла сквозь стальную дверь, и это был самый долгий миг в ее жизни. Ей казалось, что прошли часы. Она видела перед собой только серую, зернистую мглу, чувствовала невыносимое давление и слышала нарастающий вой в собственной голове.




И вдруг — толчок. И она вывалилась вперед, на холодный бетонный пол коридора.




Она лежала, судорожно хватая ртом воздух. Все тело горело и ныло, как после марафона. Из носа текла кровь, а в глазах стояли черные пятна. Она сжала монету так, что края ее впились в ладонь. Тепло от артефакта волнами растекалось по ее руке, постепенно гася боль и возвращая силы.




Она была в коридоре. Длинном, пустом, ярко освещенном. Прямо перед ней была та самая дверь, сквозь которую она только что прошла. Слева, метрах в пятнадцати, светился широкий экран компьютера на посту охраны. Она видела затылок дежурного, откинувшийся на спинку стула.




Марина заставила себя подняться. Ноги дрожали, но держали. Она прижалась к стене. Ее способность была на исходе, надолго ее не хватит. Нужно было двигаться.




Коридор был прямым, и другого выхода, кроме как мимо поста, не было. Она начала красться, замирая на месте каждый раз, когда Сергей шевелился или звук из телевизора менялся.




Она прошла половину пути. Десять метров. Пять…




И тут ее нога задела металлический уголок пожарного щита. Раздался тихий, но отчетливый лязг.




Сергей на посту повернул голову.




Марина замерла, вжавшись в стену. Ее сердце бешено колотилось. Она снова сконцентрировалась, готовясь в случае крайней необходимости снова активировать дар, чтобы пройти сквозь стену в одну из соседних камер. Но это был бы конец.




Сергей посмотрел в ее сторону. Его взгляд скользнул по темному пятну, которым она была, и… вернулся к своему смартфону. Он зевнул, почесал затылок и снова уставился в экран. Очевидно, он счел звук плодом своего воображения или шумом из системы вентиляции.




Марина выдохнула. Она ждала еще минуту, пока ее дыхание не выровнялось, а потом, крадучись, как тень, миновала пост.




Дальше был лабиринт коридоров. Она двигалась интуитивно, следуя за потоками более холодного воздуха, которые могли вести к вентиляционным шахтам или служебным выходам. Она избегала лифтов — они были под наблюдением.




Вскоре она наткнулась на техническое помещение. Дверь была не такой массивной, как камерные, и замок на ней был проще. Снова собрав волю, она на несколько секунд сделала руку неосязаемой, прошлась пальцами внутрь механизма и на ощупь отодвинула засов. Тихий щелчок — и дверь открылась.




Внутри пахло машинным маслом и пылью. Здесь были котлы, трубы и, что самое главное, решетка вентиляционной шахты, достаточно широкой, чтобы в нее можно было протиснуться.




Это был ее путь.




Она сняла решетку — на этот раз физически, использовав найденный на столе гаечный ключ, чтобы открутить болты. Взяв с собой ключ и забравшись внутрь, она поползла вперед, на ощупь, ориентируясь только на движение воздуха. Металлические стенки вибрировали от работы системы вентиляции. Она ползла, не зная, куда именно ведет этот путь, но зная, что любое движение вперед — это движение к свободе.




Через полчаса, измазанная грязью и пылью, она увидела впереди свет. Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь еще одну решетку. Она выглянула в щель. Она была на уровне земли, в глухом, неосвещенном дворике за периметром СИЗО. До свободы оставалось несколько метров.




Устранить это препятствие, отвинтив крепления, было делом техники и времени. И то, и другое у нее теперь было.




Когда первые лучи утреннего солнца осветили крыши Петербурга, Марина Волкова, бледная, дрожавшая от усталости, но не сломленная, выбралась на свободу. Она стояла в грязном переулке, вдыхая холодный, влажный воздух, пахнущий бензином и Невой. В кармане у нее по-прежнему лежала теплая монета. Марина, шатаясь, как пьяная, двинулась прочь от этого места, в сторону городских огней, растворяясь в сыром питерском рассвете.




Она исчезла. Не как человек, сбежавший из тюрьмы. А как призрак, растворившийся в стенах. Ее побег не оставил следов. Наутро, дежурный, открывая камеру № 36, обнаружил лишь аккуратно заправленную койку и ледяную тишину. Марина Волкова испарилась, став большой проблемой и головной болью для руководства СИЗО. Начались обширные и усиленные поиски, допросы сокамерниц. Но администрация искала женщину, бежавшую из запертой камеры. Они искали логичный побег. Они не искали призрака, просочившегося сквозь стены.

© Copyright: Юрий Салов, 2026

Регистрационный номер №0547769

от Сегодня в 13:47

[Скрыть] Регистрационный номер 0547769 выдан для произведения: Глава 3




Следственный изолятор №5 встретил её ледяным дыханием бетона и антисептика. Это был мир, лишённый полутонов, существующий в черно-белой палитре: глянцево-чёрные решётки, выцветшие до грязно-белого стены, серые будни и такие же серые лица.




В камере тем не менее народ подобрался весьма интеллигентный — «экстремистка» и дама, неодобрительно отзывавшаяся о российской армии. Неожиданностью оказался постоянно гудевший телевизор. Всё остальное — привинченные к полу койки с тонким матрасом, отверстие в полу, служившее туалетом, и тусклая лампочка под решётчатым колпаком в потолке, которая горела круглосуточно, не позволяло забыть о неволе.




Марина адаптировалась. Ее разум, закаленный годами жизни на грани, воспринял тюрьму как очередную, пусть и экстремальную, оперативную среду. Она разработала режим: утренняя гимнастика, чтобы мышцы не атрофировались, медитация, чтобы сохранять ясность мысли, и постоянный анализ ситуации. Она мысленно перебирала каждый шаг, каждое слово, произнесенное в Тбилиси, каждую деталь задержания. Предательство? Утечка информации? Или просто случайность?




Первые дни слились в одну сплошную, тягучую ленту, сотканную из допросов, одиночества и попыток не сломаться. Допросы вёл следователь по фамилии Гринев, сухой, педантичный мужчина с усталыми глазами человека, перелопотившего тонны вранья. Он методично выстраивал линию обвинения: контрабанда культурных ценностей, особо крупный размер. Легенда Марины о «сувенирах с рынка» разбивалась о заключения экспертов, которые подтверждали невероятную историческую ценность монет.




— Волкова, не трать моё время, — устало говорил Гринев, откладывая очередную экспертизу. — Откуда монеты? На кого работаешь? Кому везла?




— Я купила их как сувениры, — в сотый раз повторяла Марина, глядя ему прямо в глаза. — Я не знала, что они такие ценные.




Гринев вздыхал и делал пометки в деле. Он не верил ей ни на секунду, но и доказать её связь с организованной преступностью пока не мог. Паспорт был чист, биография — железобетонна. Студентка-археолог, увлекающаяся историей. Кто ж знал, что её потянет на рыночную «старину»?




Марина знала, что это лишь вопрос времени. Временное прикрытие «студентки» могло лопнуть в любой момент, если бы они начали копать глубже. Ей грозило до семи лет. Но, как ни странно, именно в этой камере, в этой изоляции от внешнего мира, к ней начало приходить понимание.




Она лежала на койке, смотрела в потолок с набеленной временем побелкой и в который раз прокручивала в голове варианты побега. Мысль о даре — о способности становиться неосязаемой — приходила каждый раз, когда она слышала лязг засова. В Тбилиси, в чайхане, когда она коснулась шкатулки, ей показалось, что дерево дрогнуло. Тогда она списала это на усталость и самовнушение. Но что, если нет?




Но главной ее загадкой, ее тайным ресурсом была монета. Тот самый теплый кружок с изображением змеи, который она успела выхватить в таможенной комнате. Ей чудом удалось пронести его с собой. При обыске перед помещением в камеру она зажала монету в кулаке, и пока надзирательница ощупывала ее одежду, Марина на долю секунды сделала свою ладонь неосязаемой. Монета на мгновение якобы «исчезла», а когда рука снова стала твердой, она осталась зажатой внутри. Грубый обыск не предполагал такой тонкости.




Теперь монета была ее сокровищем и ее помощником. Она хранила ее под тонким матрасом, в металлической пружине, где ее было не найти при поверхностном досмотре. По ночам, когда в камере стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь далекими шагами патруля и скрежетом засовов, она доставала ее.




Монета была живой. В этом не оставалось сомнений. Она была не просто теплой. Она пульсировала едва уловимой вибрацией, словно крошечное, спящее сердце. Если смотреть на нее под определенным углом, казалось, что сложный узор на поверхности — та самая змея, кусающая свой хвост — шевелится, изгибается в медленном, бесконечном танце. Иногда, прикасаясь к ней, Марина ловила в сознании обрывки образов: песчаный берег, запах соленого ветра, скрип весел огромной триеры… видения древней Колхиды.




Она чувствовала, что монета как-то взаимодействует с ее даром. Ее способность, всегда требовавшая колоссального напряжения воли, теперь будто бы «заряжалась» от прикосновения к артефакту. Она проводила тайные эксперименты. Заставляла палец на несколько миллисекунд становиться неосязаемым, чтобы просунуть его сквозь железную ножку койки. Раньше после десятка таких трюков ее бы пробила дрожь и выступил холодный пот. Теперь же, с монетой в другой руке, она могла делать это двадцать, тридцать раз, и усталость почти не чувствовалась. Монета была батареей, усилителем, ключом к чему-то большему.




Именно в одну из таких ночей, на седьмые сутки, к ней пришла мысль. Сначала как безумная фантазия, потом как гипотеза, и наконец — как план.




Что, если она может не просто на секунду стать неосязаемой? Что, если она может пройти сквозь стену?




Стена камеры была монолитной, из толстого бетона. Но дверь… Дверь была стальной, массивной, с мощным замком. Но это была всего лишь дверь. Ее дар работал на преодоление твердых тел. Почему бы и нет?




Это был сумасшедший риск. Неудача означала бы полный провал, переведение в камеру с усиленным режимом, возможно, даже применение спецсредств, если решат, что она обладает необъяснимыми способностями. Но по сути, она ничем не рисковала: оставаться здесь, возможно, многие месяцы, ожидая суда, был тоже вариант так себе.




Она решилась. Действовать нужно было в предрассветные часы, между сменой ночного и утреннего патрулей, когда бдительность охраны была на минимуме.




Наступила ночь на восьмые сутки. В камере стояла гробовая тишина — сокамерницы как-то быстро одна за другой уснули - нарушаемая лишь далёкими шагами дежурных. Марина не спала. Она лежала на койке, лицом к стене, притворяясь спящей, но усиленно размышляя, продумывая вой план. В кулаке, прижатом к груди, она сжимала «змеиную» монету. Марине снова казалось, что пульсация серебряного кружочка отдавалась в такт ее собственному сердцу.




Через решетку в двери доносился свет из коридора и мерное вышагивание дежурного. Шагах в двадцати от ее камеры был пост охраны. Она даже слышала приглушенные голоса, возможно, разговор между дежурными.




В 4:30 утра наступила смена. Издалека послышалось какое-то бормотание, звяканье ключей, шаги уходящего и приходящего охранников. Новый дежурный, по имени Сергей, был человеком привычки. Первые полчаса он обходил коридор, потом садился за столик, просматривал камеры видеонаблюдения и постепенно погружался в дремоту.




Марина прождала еще некоторое время. Каждая минута тянулась как час. Она мысленно повторяла план. Не просто стать неосязаемой. Нужно было поддерживать это состояние дольше, чем когда-либо. Пройти сквозь дверь, выйти в коридор, миновать пост и… а дальше будет видно. Главное — выбраться из камеры.




Она медленно поднялась с койки. Ноги были ватными от напряжения. Она подошла к двери, прижалась ухом к холодной стали. Из коридора доносился какой-то монотонный звук, возможно голос комментатора — не исключено, что охранник на смартфоне смотрел футбольный или хоккейный матч. Идеальный фон.




Марина закрыла глаза. Она сконцентрировалась на ощущении монеты в своей руке. Она представляла себе ее тепло, растекающееся по ее телу, наполняющее каждую клетку. Она вспоминала ощущение невесомости, легкости, когда материя переставала для нее существовать. Это было похоже на попытку вспомнить, как дышать под водой — противоестественно, но возможно.




Она делала это тысячи раз на доли секунды. Теперь нужно было удержать это состояние.




Глубокий вдох. Выдох.




Она мысленно «отпустила» связи, удерживавшие ее атомы в привычной форме. Это было чувство, похожее на растворение. Края ее тела стали расплывчатыми, нечеткими. Она посмотрела на свою руку и увидела, как сквозь нее проступает текстура стали двери.




Это был момент. Она шагнула вперед.




И погрузилась в абсолютно иное измерение. Это не было похоже на проход сквозь воздух. Это было как шагнуть в плотный, вязкий мед. Давление было оглушительным. Со всех сторон на нее давила упругая, сопротивляющаяся субстанция. Сталь двери не была пустотой. Она была мириадами молекул, плотно упакованных, и ее дар заставлял их на мгновение раздвигаться, пропуская ее, но они яростно стремились сомкнуться вновь.




Боль пронзила каждую клетку ее тела. Не острая, а глухая, давящая, как будто ее переехал каток. В ушах стоял оглушительный гул, белый шум вселенной, сопротивлявшейся ее вторжению. Она чувствовала, как ее сознание затуманивается, подкашиваются ноги. Она не могла дышать. В этом состоянии дышать было нечем.




Она шла сквозь стальную дверь, и это был самый долгий миг в ее жизни. Ей казалось, что прошли часы. Она видела перед собой только серую, зернистую мглу, чувствовала невыносимое давление и слышала нарастающий вой в собственной голове.




И вдруг — толчок. И она вывалилась вперед, на холодный бетонный пол коридора.




Она лежала, судорожно хватая ртом воздух. Все тело горело и ныло, как после марафона. Из носа текла кровь, а в глазах стояли черные пятна. Она сжала монету так, что края ее впились в ладонь. Тепло от артефакта волнами растекалось по ее руке, постепенно гася боль и возвращая силы.




Она была в коридоре. Длинном, пустом, ярко освещенном. Прямо перед ней была та самая дверь, сквозь которую она только что прошла. Слева, метрах в пятнадцати, светился широкий экран компьютера на посту охраны. Она видела затылок дежурного, откинувшийся на спинку стула.




Марина заставила себя подняться. Ноги дрожали, но держали. Она прижалась к стене. Ее способность была на исходе, надолго ее не хватит. Нужно было двигаться.




Коридор был прямым, и другого выхода, кроме как мимо поста, не было. Она начала красться, замирая на месте каждый раз, когда Сергей шевелился или звук из телевизора менялся.




Она прошла половину пути. Десять метров. Пять…




И тут ее нога задела металлический уголок пожарного щита. Раздался тихий, но отчетливый лязг.




Сергей на посту повернул голову.




Марина замерла, вжавшись в стену. Ее сердце бешено колотилось. Она снова сконцентрировалась, готовясь в случае крайней необходимости снова активировать дар, чтобы пройти сквозь стену в одну из соседних камер. Но это был бы конец.




Сергей посмотрел в ее сторону. Его взгляд скользнул по темному пятну, которым она была, и… вернулся к своему смартфону. Он зевнул, почесал затылок и снова уставился в экран. Очевидно, он счел звук плодом своего воображения или шумом из системы вентиляции.




Марина выдохнула. Она ждала еще минуту, пока ее дыхание не выровнялось, а потом, крадучись, как тень, миновала пост.




Дальше был лабиринт коридоров. Она двигалась интуитивно, следуя за потоками более холодного воздуха, которые могли вести к вентиляционным шахтам или служебным выходам. Она избегала лифтов — они были под наблюдением.




Вскоре она наткнулась на техническое помещение. Дверь была не такой массивной, как камерные, и замок на ней был проще. Снова собрав волю, она на несколько секунд сделала руку неосязаемой, прошлась пальцами внутрь механизма и на ощупь отодвинула засов. Тихий щелчок — и дверь открылась.




Внутри пахло машинным маслом и пылью. Здесь были котлы, трубы и, что самое главное, решетка вентиляционной шахты, достаточно широкой, чтобы в нее можно было протиснуться.




Это был ее путь.




Она сняла решетку — на этот раз физически, использовав найденный на столе гаечный ключ, чтобы открутить болты. Взяв с собой ключ и забравшись внутрь, она поползла вперед, на ощупь, ориентируясь только на движение воздуха. Металлические стенки вибрировали от работы системы вентиляции. Она ползла, не зная, куда именно ведет этот путь, но зная, что любое движение вперед — это движение к свободе.




Через полчаса, измазанная грязью и пылью, она увидела впереди свет. Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь еще одну решетку. Она выглянула в щель. Она была на уровне земли, в глухом, неосвещенном дворике за периметром СИЗО. До свободы оставалось несколько метров.




Устранить это препятствие, отвинтив крепления, было делом техники и времени. И то, и другое у нее теперь было.




Когда первые лучи утреннего солнца осветили крыши Петербурга, Марина Волкова, бледная, дрожавшая от усталости, но не сломленная, выбралась на свободу. Она стояла в грязном переулке, вдыхая холодный, влажный воздух, пахнущий бензином и Невой. В кармане у нее по-прежнему лежала теплая монета. Марина, шатаясь, как пьяная, двинулась прочь от этого места, в сторону городских огней, растворяясь в сыром питерском рассвете.




Она исчезла. Не как человек, сбежавший из тюрьмы. А как призрак, растворившийся в стенах. Ее побег не оставил следов. Наутро, дежурный, открывая камеру № 36, обнаружил лишь аккуратно заправленную койку и ледяную тишину. Марина Волкова испарилась, став большой проблемой и головной болью для руководства СИЗО. Начались обширные и усиленные поиски, допросы сокамерниц. Но администрация искала женщину, бежавшую из запертой камеры. Они искали логичный побег. Они не искали призрака, просочившегося сквозь стены.

 

Зеркало Аида. Глава 4

Зеркало Аида. Глава 2