Предвкушение счастья. Глава 13
29 августа 2015 -
Денис Маркелов
![](/images/users/avatars/e190b75a05a6809614438b1df8dc6d96.jpg)
![article305291.jpg](/images/photos/medium/article305291.jpg)
13
Май пролетел незаметно.
Викторина изнемогала от похоти. А по ноча, именно сейчасм её преследовали слишком сладострастные картины и сладкоречивые голоса. И в них – в этих причудливых снах – всегда находилось место Кондрату Станиславовичу.
Он возникал из ниоткуда – нагой и прекрасный – схожий в один момент и с библейским Давидом, и с таким недоступным жителем Олимпа как Аполлон. Девушка замирала, и просыпалась, ощущая на своей промежности почти незаметный вес своей блудливой ладони.
Надо было как-то прекратить эту муку – решиться на что-то. Превратить ночные мечты в явь, переболеть этим, как в детстве корью или ветрянкой.
Викторина решила что падёт сразу после последнего звонка. Ей рисовалась сцена своего падения так явно, чловно бы она была не живым человеком, а какой-нибудь красоткой с киноплаката. Что тело жаждующее юезысянности и наготы теперь было во сто крат сильнее её такой испуганной и жалкой души.
Но оставаться с Кондратом наедине было как-то неловко. Она нуждалась в полновесной и вполне развратной свите. Эти перепуганные заучки подходили для этой роли идеально.
Они вновь всё обговорили в «Мандаоине». Главное, было настроимть Кондрата Стниславовича. Из взрослых журналов Викторина знала, что мужчинам необходимо поднять член – иногда для этого зватало простого, но длительного раздевания, иногда призодилось браться за него рукой и полировать, словно бы ошкуриваешь наждачной бумагой только что обстрганный черенок лопаты.
Кондрат Станиславович полумывал об увольнении.
Он чувствовал, что явно слишком часто мозолит глаза директриссе. Та старательно убждала его в том, что все его ученики – обычные смертные – причём совершенно бездарны. Особенно красивая и по-восточному загадочная Викторина.
Влюбленность этой красотки начинала действовать ему на нервы. Словно бы он в чём-то обманывал жену, словно бы давал повод для выговоров со стороны строгой и такой же неприступной директриссы.
Проще было погружаться в окепн мелодий и плавать в нём, резвясь, как дельфин. Заказанная ему музыкальная комедия была почти дописана. Он теперь был озабочен только одним – постановкой этого шедевра.
- Да, я – композитор. Но не педагог.
Викторина чем-то напоминала самонадеянную чеховскую княжну. Она наверняка согласилась бы оголиться ради того, чтобы вытащить крючок, а потом надеялась на него, как эта дурочка на такого же незадачливого и нагого Смычкова.
Он вдруг представил её на сцене – нагую и смущенную. Викторина явно жаждала страстного и неповторимого оголения – выбрав его для своего первого эксперимента точно так же, как уставшая от скуки Ларина выбрала заезжего и блестяшего Онегина.
Даша и Маша были одеты, как советские школьницы – встречать взрослую жизнь в таком наряде было привычным и слегка надоевшим ритуалом.
Полсне непродолжительной торжественной линейки они вышли на улицу и с минуту постояли у памятника Пушкину – на довольно неленом столбике возвышался бюст поэта.
- Машка, нас Вика ждёт, - торопила сестру Маша.
Окружающий их мир готовилося стать праздничным и летним – а им уже мерещалась такая далёкая Москва, словно бы оазис в опостылевшей пустыне.
Викторина обещала придти и проводить их на вокзал – отец собирался купить им обеим по купейному билету – не желая, чтобы они ехали в плацкартном среди случайных людей.
Даша и Маша уже знали, куда им ехать. В сущности, они могли не торопиться и поехать только к первому экзамену. Им бы пришлось доказывавть свои знания в алгебре и геометрии. Доказывать наяву.
Но теперь им хотелось иного. Страх попозориться – оказаться слишком обыкновенными – простыми юными телами, от которых могут сходить с ума мужчины, было так скучно. Вероятно, они вовсе не были достойны математичнских высот, просто притворялись всезнайками, будучи готовыми героинями для какаго-нибудь мюзикла.
Обилие красивых и счастливых девушек на улицах слегка смущало Кондрата. Ему отчего-то казалось, что все его хотят – хотят, как умелого и стильного любовника.
Да, для них он был и молодым, и перспективным. Был таким, каким и должен быть мужчина – хорошим подтенком для белизны женского тела.
Он с трудом дошёл до свонго дома, стараясь не думать ни о чём кроме музыки. Особенно смушала его иысль о Викторине – эта красавица так и старалась смутить – выплывая из памяти в самый не подходящий момент.
Консьержка вновь одарила его лучезарной улыбкой.
Её рписуствие в жилом доме слегка смущало, словно бы он поселился в закрытом общежитии. Кондрат поспешил пройти к лифту.
Маша и Даша встретились с Викториной у кафе «Мандарин».
Она забежала в него за заказом – довольно внушительным тортом, который пердстояло съесть вчетвером.
Мысль опоить этого недоступного красавца виагрой, а потом обвинить его в соблазнении вертелась в её голове давно. Виктоира много раз представляла, как станет стонать от чужих прионсновений, как сначала будет прятать свой испуганное лоно, но поняв бесперспективность такой защиты сдастся на милость победителя.
Она спешила расстаться с тяжким грузом девственности. Она, лишь она удердивала её в детстве, даруя чувство неполноценности и тревоги.
Вероятно, так чувствует себя консервная банка, завиня обычный или консервный нож. Теперь она была уверенна в правильности своего поведения – пора было отбросить все страхи и пойти ва-банк.
Ноги сами привели слегка смущенных девушек к высотному дому. Они прошли туда через парк и смущенно замерли перед дверью подъезда. Тав была закрыта, а для входа использовался домофон.
Викторина не решалась набрать номер квартиры педагога – а что если он не откроет дверь. А прочто выругает её, как маленькую? Уши красавицы вспыхнули, как стоп-сишгалы.
Но она всё же набрала требуемые цмфры.
Кондрат машиально подощёл к двери, желая унять говорливого привратника. Домофон всегда действовал ему на нервы.
- Кондрат Станиславович, открывайте дверь пожалуйста, - старачмь бть как можно более официальной проговорила Викторина.
Голос незнакомой, но строгой девушки лишил Левицкого разума. Он машинально отпер сначала дверь подъезда, надеясь, что незнакомка не минует улыбчивой консьержки.
Но это было тщетной надеждой. Он вдруг понял, что это была Викторина.
Маша и Даша старались не отставать от своей подруги. Им вдруг не захотелось идти домой – слушать ворчание отца и поравдания матери. Та явно что-то скрывала от них, и старалась приблизить миг расставанья.
Отец же смотрел на них, как на чужих. Ему не нравилось, когда они слишком долго проводили в ванной комнате или в уборной, не нравилось, когда они засиживались дома, а ешё больше не нравилось, когда они слишком поздно возвращались домой.
Сейчас в давно уже ушедших в небытиё платьях они ещё сильнее чувствовали свою закомплексованность. Словно бы только притворялись первыми ученицами в классе, а сами старательно и неизбежно планировали с высот на самое дно.
Даже то, что им покорится Москва казалось теперь простым миражным сном – вероятно, там найдутся более умные девушки достойные механико-математического факультета первого ВУЗа страны.
Викторина уже жалела, что привела с собой хвост. Ей необходима была публика. Она уже предвкушала свой триумф, предвкушала и старалась оставить такого недоступного преподавателя в дураках.
Лифт поднял их на девятый этаж.
Кондрат Станиславович старался быть гостеприимным.
Сейчас он был слегка смущен – время сменить уютный халат на строгий костюм не было.
Он вдруг почувствовала себя сладкоголосым и уверенным в себе собразнителем – словно бы всё это было не всерьёз, а только по велению забавного и странного режиссёра.
Девушки вошли в его квартиру уверенно. Им даже норавилось такое маленькое приключение – до такой забавной и старательно ожидаемой взрослости бло рукой подать.
Им было страшно и весло одновременно. Было неловко сразу выдать все планы. Особенно их страшила необходимость притворяться невинными и смешными куколками.
Даша и Маша успели обойти все комнаты, даже побывали в довольно простормон санузле. Поочередно посидели на довольно стильном унитазе, стыдливо и наивно освободившись от давно уже тяготивших их чресла трусиков.
Опорожнив свои мочевые пузыри, девушки появились на кухне. Крндрат готовился к чаепитию – он не собирался делиться с девушками спиртным , надеясь на их благоразумие и стыдливость.
Эта троица чем-то напомнила ему разбитных и слишком дорогостоящих путан – обычно невинными школьницами притворялись самые умелые из них.
Викторина смотрела на подружек свысока. Эти златокудрые дурочки были на подтанцовке в её номмере. Они должжны были разогреть этого слишком холодного субъекта, довести его до нужной кондиции – и тогда.
Что будет тогда – об этом она старалась не думать. Страх опозориться временами возникал, возникал и тотчас пропадал, словно бы туман поутру.
Викторина была уверена, что Кондрат Станиславович скоро станет её.
Порошок, найденный в аптечке отца должен был сделать из него суперзверя. Это средство отец брал с собой в сауну для побед над смазлвыми и слишком приторными путанами.
Оттуда он возвращался тихим и умиротворенным- возвращался словно бы с дискотеки. старательно избавившись от тяготи к женской плоти.
Когда-то это пугало Викторину – она слышала от подруг, что слишком долго не знавшие женщину мужчины могут сойти с ума. Ей совсем не улыбалось быть дочерью безумца. Она тогда боялась этой неизбежной любовной гимнастики. Боялась, словно бы трудного экзамена, без которого её не признают полноценной жительницей Земли.
Мысль стать любовницей отца не раз приходила ей в голову. Приходила и тотчас убегала стремглав прочь. Отец не годился на роль любовника – да и лежать рядом с ним голой было бы неловко, словно бы она решила посоревноваться с давно покинувшей их матерью.
Кондрат был приличнее. Даж сейчас в роскошном халате он напоминал себя знатного человека. Хотя между полами этого одеяния притаился явно злой и голодный змей. Змай-искуситель.
Кондрат привыкал давать волю своему члену. Вот и теперь, избавившись от дорогих трусов, он дал возможность тому наслаждаться свободой. Но тому было не до покоя – он словно бы собака уже унюхал чужой аромат и тянул по направлению к этому аромату свою единственную ноздрю.
Даша и Маша вопрошающе переглядывались. Их тела изнывали от тяжести платьев – было глупо и дальше притворяться пай-девочками, будучи в душе самыми отвязными совратительницами.
Им предстояло сыграть роль подсадных уток. Именно сейчас – в эту праздничную субботу, когда под запретом спиртное и такие вот стыдные забавы.
Да, именно сейчас.
Мать сестёр Дроздовых не сводила глаз с экрана.
Там, на Красной площади, отмечали очень важный праздник – День славянской письменности и культуры
На огромной сцена разместился хор м оркестр, а за роялем былда она – Анлександра Николаевна Пахмутова.
Песни этой женщины Дроздова помнила с детства. Помнила, как любимые стихи – они запоминались сами собой. Правда, ей не нравилось, когда после случайных возлияний гости начинали петь «Надежду». Эта строгая и странно притягательная песня очень ей нравилась.
Муж ушёл из дома. Он был здесь лишним. Да она сама уже жадеда, что не пошла с девочками в школу, вероятно они вновь пресмыкалпсь перед богатой лицеисткой.
Имя Викторина срывалось с уст дочерей само собой. Они были восторжены, им тоже хотелось иметь какой-нибудь нормальный талант, а не ожидать чуда от приёмной комиссии Московского Государственного Университета.
Отправлять дочерей в столицу было боязно. Это было то же самое, что видеть, как они маленькие резвятся на мелководье в солёной и тёплой воде. Тогда она не давала им свободы, и теперь какое-то странное чувство терзало сердце.
«Линейка уже закончилась. Куда же они могли пойти?» - думала она, старательно пряча тревогу.
* * *
я может быть желал бы называться Эрнестом,
а между тем принужден носить грубое имя Игната
Достоевский
Игнат был равнодушен к судьбе дочерей. Был равнодушен и становился им противен, как слишком загостившийся родственник или должник-квартирант. Он сейчас сидел в баре - пил пиво и закусывал сушенными кальмарами.
Он совсем не собирался играть роль отца – это каторга должна была скоро кончиться – миловидные дурочки уедут в Москву, и всё-всё закончится.
Он не замечал ничего даже сидевших рядом людей – их было двое – рыжеволосый и темноволосый. Они сидели и пили дорогое марочное пиво. Вообще-то он не любил таких снобов – рядом с рыжеволосым демонстративно лежала пачка американских сигарет с верблюдом.
«Интересно, откуда их взял!»
Мысль была краткой и невнятной. Ибыстро растаяла. Зато эти люди показались ему вполне дружелюбными.
Спустя пять минут он уже вовсю болтал с ними. О погоде, о перевороте в Еиеве, обо всём, в чём он себя считал знатоком. Он сам не заметил, как стал жаловаться. На жену и на дочерей, на свою гадкую жизнь. На то, что стал простым толстым и сальным ничтожеством.
Эти двое внимательно его слушали, слушали и старались быть милосердными.
- Слышь, мужик, а хочешь, что твои дочки завтра же возьмут и испарятся.
- Как это испарятся? Им ещё экзамены сдавать. ЕГЭ это грёбаное.
- А тебе то с чего. Думал, что отправишь их в Москву, и всё гуляй, казак? Так они с тебя живого не слезут. А так и нам услугу окажешь, и сам от нахабы избавишься.
- Вы это того. А ежели дознаются. Я в тюрьму не хочу.
- Так мы их убивать не собираемся. Просто поучим. Захотят – домой вернутся – только вот без фокусов. Шёлковыми станут. Ну, что по рукам.
- А мать их… Она ведь. Она ведь не поймёт.
- Да не трясись ты так. Всё нормально. Мы же не живодёры. Мы это – типа того – воспитатели. Да потом сам нам «спасибо» скажешь.
Игнат не понимал, что делает. Зачем он согласился с этими странными людьми и не только согласился, но и отдал им ключи от старой отцовской «копейки»
Он ужасно стеснялся этой мерзкой глазастой машинки. Стыдился, словно бы она издевалась над ним, смотря добродушно, на мир, словно бы даун.
«Вот молодец мужик. Спасибо!» - проговорил рыжеволосый и хлопнул его по плечу.
…………………………………………
Между тем в гостиной семейства Оршанских разыгрывалась трагикомедия.
Даша,Маша и Викторина бегали по комнатам в масках поросят. А Кондрат в маске волка догонял их. От беготни и смеха девушки раскраснелись – им вдруг захотелось быть розовыми и свободными, какими по словам эллинов были некогда нимфы.
Сёстры Дроздовы уже целых два часа не вспоминали о Москве. Им было достаточно этой весёлой возни – они, то затевали игру в чехарду, то устраивали кучу малу. А потом радостно и любовно поглядывали на такой вкусный, но увы им недоступный член хозяина.
Кондрат чувствовал, что сходит с ума. Он боялся взглянуть в зеркало, опасаясь там увидеть вместо взрослого солидного тридцатилетнего человека вновь глупого взъерошенного и страшно похотливого подростка.
Он не пререболел этой болезнью в юности – она обошлда его стороной – и теперь, наверстывая упущенное он был рад слегка побеситься, гоняясь за своими собственными нимфами, как какой-нибудь похотливыц сатир.
Часы пробили и пять, и шесть раз, но все трое были счастливы и не наблюдали часов. Особенно радовалась Викторина, она специально поддавалась педагогу, когда он обнимал и страстно, совсем не по-детски касалась его губ своими.
Игра в «Трёх поросят» всех порядком утомила. Школьные платья валялись в углу, словно бы опостылевшая Василисе лягушачья шкурка. А Маша и Даша понимали, что им хочется быть нагими и прекрасными, а не корпеть над скучными учебниками в далёкой и такой негостеприимной Москве.
Им впервые не хотелось идти домой – там их ожидало лишь рабское молчание матери и недовольное ворчание папы Игната. Тот вновь будет сидеть на унитазе, как на троне, а затем читать им нотации.
Но запоздалая майская ночь всё должна была расставить по местам. Викторина – голая гибкая Викторина решилась – и эти две розоватые дуры теперь им были противны, словно бы побывавшие в чужих руках куклы. И когда они в очередной раз направились к уборной, она догнала их в холле и яростно, словно бы рассерженная кошка зашипела: «Вы что, с кма сошли. Не мешайте мне. Рдевайтесь и мотайте отсюда, академички хреновы!»
Некогда такие грязные и пошлые слова уже готовы были сорвваться с её изнеженного языка. Правда, она готовила его для другой милой и не трудной работы, готовила исподволь, выверяя каждон движение по этому детородному стеблю.
Оршанской не терпелось пасть. Она принимала его за неведомое вознесение. Принимала Ад за Рай. Она жила в иной координатной системе. Жила по другим законам.
Ей надоело плясать под чужую дудку, притворятться послушной, быть радостью для своего такого уставшего от жизни отца. Она боялась только одного этих соглядательниц – милых куколок, сёстры напоминали оживших куколок Барби и беззастенчиво наблюдали за ней, словно за забавным животным в зоосаде.
- Я с ним трахнуться хочу. А вы тут чего болтаетесь. Других дел нет?
- Так ты сама позвала нас. Сама небось сдрейфила. Дура ты, Викочка.
- Я вам не Викочка. Небось, самим хочется на члене попрыгать, а?!
- Да пошла ты. У него, может быть триппер., - просипела Даша.
Обе сестры не могли понять, как оказались по ту сторону входной двери, причём нагишом.
Рассерженная Викторина выкеинула их смятын платье предники и скатанные в белые, похожие на снежки, шарики гольфы.
Обе потерявшие прежную уверенность девушки принялись прятать себя. Они вздрагивали от кажого звука, то им казалось, что кабина лифта вот-вот остановится и выпустит незадачливого свидетеля их позора.
Кое-как одевшись, они стали спускаться по лестнице, спускаться осторожно, стараясь не слышать учащенного стука сердец.
Идти домой по почти ночному Рублёвску было непривычно и страшно. Они отчего-то страшились пустых улиц. Да и то, что они делали там, за большой мателлической дверью было так недепо, как кошмарный сон.
- Кондрат Станиславович, - пропела Викторина, входя в гостиную. Она старалась показать себя во всей красе. Особенно аппетитно выглядели её вполне тяжеловесные груди и такой загадочный в своей недетской курчавости лобок.
Кондрат сидел, заложив ногу на ногу и ждал. Ему было немного неловко – наверняка эта девушка специально заманивала его в омут греха. Но она была честнее его всегда сомневающейся жены.
Нелли никогда не позволяла себе такой смелости. Она старательно отдаляла миг из соития, даже после свадьбы была какой-то неживой, словно бы марципановая кукла с праздничного торта.
- Садись, - проговорил он, оценивая телосложение своей любовницы.
Девушке не надо было предлагать дважды – она старательно уселась на колении аотянулась губами к его холёному, тщательно выбритому лицу.
Кондрат терпеть не мог растительности на лице. Лн старательно молодился, почти кажлый лень моя свои волосы дорогим патентованным шампунем.
Он вдруг подумал, что давно должен был стать по-настояшему свободным, что нибудт рядом слишком строгой и набожной Нелли – он был бы более счастливым. Вдруг все детские мечты пробудились в нём.
А сошедшая с ума от восторга Викторина неумело, но настойчиво целовала его то в губы, то в щеки.
- Какой вы клёвый, Кондрат Станиславович.
- Клёвый?
- Именно. Такой классный. Совсем не такой, как в лицее.
- А я увольняюсь, - вдруг проговорил он.
- Как? А как же я… Я ведь…
Викторина занервничала. Она чувствовала потребность в суфлёре. В таком милом подсказчике.
Кондрат Станиславович вздрогнул
- А если я Вам отсосу, Вы не уйдёте?
- Что?
- Вы ведь теперь в моих руках. Вы мой раб. Если вы уйдёте, то я всё-всё расскажу. Расскажу, как вы заманивали меня к себе и заставляли тут бегать голой, как какая-нибудь дешёвая шлюха.
- Какая же ты дрянь. Совсем, как Таня Огнева.
- А кто это? Ваша одноклассница? Вы к ней тоже приставали?
- Это из фильма. Его любила моя покойная мать.
- Так значит, вы просто маменькин сынок. Маленький забавный пуделёк на поводке. Я ненавижу, ненавижу Вас. Вы даже выебать меня толком не можете.
Этот грязный глагол сам спрыгнул с её языка. Викторина не смоглда удержать его, как отчаявшегося самоубийцу. Глагол спрыгнул, и в её рту почувствовался вкус горечи.
Свет фонарей на набережной отражался от белоснежных фартуков. Даша и Маша шагали то переходя на рысь, то боязливо замирая, боясь своим видом, навлечь на себя неприятности.
Их нижнее бельё осталось там в той странной квартире. Осталось как не то сувенир, не то как бомба. Маша вдруг вспомнила о какой-то странной книжке, там также от двух непослушных детей остались лишь трусики и сандалии.
- А помнишь, как мы с тобой книжку одну прочли. А потом ситро боялись пить, - отчего-то почти шопотом произнесла маша
-Что? Пошли быстрее, а то у меня уже задница стынет, - неожиданно грубо проговорила Даша.
Она чувствовала, как становится скучной и противной даже самой себе. Словно бы их с сестрой подменили, а те благонравные лтличницы растаяли в окруджавшем их воздухе.
Вдруг в темноте возникли светящиеся фары автомобиля. Он ехал прямо на них.
Викторина изнемогала от похоти. А по ноча, именно сейчасм её преследовали слишком сладострастные картины и сладкоречивые голоса. И в них – в этих причудливых снах – всегда находилось место Кондрату Станиславовичу.
Он возникал из ниоткуда – нагой и прекрасный – схожий в один момент и с библейским Давидом, и с таким недоступным жителем Олимпа как Аполлон. Девушка замирала, и просыпалась, ощущая на своей промежности почти незаметный вес своей блудливой ладони.
Надо было как-то прекратить эту муку – решиться на что-то. Превратить ночные мечты в явь, переболеть этим, как в детстве корью или ветрянкой.
Викторина решила что падёт сразу после последнего звонка. Ей рисовалась сцена своего падения так явно, чловно бы она была не живым человеком, а какой-нибудь красоткой с киноплаката. Что тело жаждующее юезысянности и наготы теперь было во сто крат сильнее её такой испуганной и жалкой души.
Но оставаться с Кондратом наедине было как-то неловко. Она нуждалась в полновесной и вполне развратной свите. Эти перепуганные заучки подходили для этой роли идеально.
Они вновь всё обговорили в «Мандаоине». Главное, было настроимть Кондрата Стниславовича. Из взрослых журналов Викторина знала, что мужчинам необходимо поднять член – иногда для этого зватало простого, но длительного раздевания, иногда призодилось браться за него рукой и полировать, словно бы ошкуриваешь наждачной бумагой только что обстрганный черенок лопаты.
Кондрат Станиславович полумывал об увольнении.
Он чувствовал, что явно слишком часто мозолит глаза директриссе. Та старательно убждала его в том, что все его ученики – обычные смертные – причём совершенно бездарны. Особенно красивая и по-восточному загадочная Викторина.
Влюбленность этой красотки начинала действовать ему на нервы. Словно бы он в чём-то обманывал жену, словно бы давал повод для выговоров со стороны строгой и такой же неприступной директриссы.
Проще было погружаться в окепн мелодий и плавать в нём, резвясь, как дельфин. Заказанная ему музыкальная комедия была почти дописана. Он теперь был озабочен только одним – постановкой этого шедевра.
- Да, я – композитор. Но не педагог.
Викторина чем-то напоминала самонадеянную чеховскую княжну. Она наверняка согласилась бы оголиться ради того, чтобы вытащить крючок, а потом надеялась на него, как эта дурочка на такого же незадачливого и нагого Смычкова.
Он вдруг представил её на сцене – нагую и смущенную. Викторина явно жаждала страстного и неповторимого оголения – выбрав его для своего первого эксперимента точно так же, как уставшая от скуки Ларина выбрала заезжего и блестяшего Онегина.
Даша и Маша были одеты, как советские школьницы – встречать взрослую жизнь в таком наряде было привычным и слегка надоевшим ритуалом.
Полсне непродолжительной торжественной линейки они вышли на улицу и с минуту постояли у памятника Пушкину – на довольно неленом столбике возвышался бюст поэта.
- Машка, нас Вика ждёт, - торопила сестру Маша.
Окружающий их мир готовилося стать праздничным и летним – а им уже мерещалась такая далёкая Москва, словно бы оазис в опостылевшей пустыне.
Викторина обещала придти и проводить их на вокзал – отец собирался купить им обеим по купейному билету – не желая, чтобы они ехали в плацкартном среди случайных людей.
Даша и Маша уже знали, куда им ехать. В сущности, они могли не торопиться и поехать только к первому экзамену. Им бы пришлось доказывавть свои знания в алгебре и геометрии. Доказывать наяву.
Но теперь им хотелось иного. Страх попозориться – оказаться слишком обыкновенными – простыми юными телами, от которых могут сходить с ума мужчины, было так скучно. Вероятно, они вовсе не были достойны математичнских высот, просто притворялись всезнайками, будучи готовыми героинями для какаго-нибудь мюзикла.
Обилие красивых и счастливых девушек на улицах слегка смущало Кондрата. Ему отчего-то казалось, что все его хотят – хотят, как умелого и стильного любовника.
Да, для них он был и молодым, и перспективным. Был таким, каким и должен быть мужчина – хорошим подтенком для белизны женского тела.
Он с трудом дошёл до свонго дома, стараясь не думать ни о чём кроме музыки. Особенно смушала его иысль о Викторине – эта красавица так и старалась смутить – выплывая из памяти в самый не подходящий момент.
Консьержка вновь одарила его лучезарной улыбкой.
Её рписуствие в жилом доме слегка смущало, словно бы он поселился в закрытом общежитии. Кондрат поспешил пройти к лифту.
Маша и Даша встретились с Викториной у кафе «Мандарин».
Она забежала в него за заказом – довольно внушительным тортом, который пердстояло съесть вчетвером.
Мысль опоить этого недоступного красавца виагрой, а потом обвинить его в соблазнении вертелась в её голове давно. Виктоира много раз представляла, как станет стонать от чужих прионсновений, как сначала будет прятать свой испуганное лоно, но поняв бесперспективность такой защиты сдастся на милость победителя.
Она спешила расстаться с тяжким грузом девственности. Она, лишь она удердивала её в детстве, даруя чувство неполноценности и тревоги.
Вероятно, так чувствует себя консервная банка, завиня обычный или консервный нож. Теперь она была уверенна в правильности своего поведения – пора было отбросить все страхи и пойти ва-банк.
Ноги сами привели слегка смущенных девушек к высотному дому. Они прошли туда через парк и смущенно замерли перед дверью подъезда. Тав была закрыта, а для входа использовался домофон.
Викторина не решалась набрать номер квартиры педагога – а что если он не откроет дверь. А прочто выругает её, как маленькую? Уши красавицы вспыхнули, как стоп-сишгалы.
Но она всё же набрала требуемые цмфры.
Кондрат машиально подощёл к двери, желая унять говорливого привратника. Домофон всегда действовал ему на нервы.
- Кондрат Станиславович, открывайте дверь пожалуйста, - старачмь бть как можно более официальной проговорила Викторина.
Голос незнакомой, но строгой девушки лишил Левицкого разума. Он машинально отпер сначала дверь подъезда, надеясь, что незнакомка не минует улыбчивой консьержки.
Но это было тщетной надеждой. Он вдруг понял, что это была Викторина.
Маша и Даша старались не отставать от своей подруги. Им вдруг не захотелось идти домой – слушать ворчание отца и поравдания матери. Та явно что-то скрывала от них, и старалась приблизить миг расставанья.
Отец же смотрел на них, как на чужих. Ему не нравилось, когда они слишком долго проводили в ванной комнате или в уборной, не нравилось, когда они засиживались дома, а ешё больше не нравилось, когда они слишком поздно возвращались домой.
Сейчас в давно уже ушедших в небытиё платьях они ещё сильнее чувствовали свою закомплексованность. Словно бы только притворялись первыми ученицами в классе, а сами старательно и неизбежно планировали с высот на самое дно.
Даже то, что им покорится Москва казалось теперь простым миражным сном – вероятно, там найдутся более умные девушки достойные механико-математического факультета первого ВУЗа страны.
Викторина уже жалела, что привела с собой хвост. Ей необходима была публика. Она уже предвкушала свой триумф, предвкушала и старалась оставить такого недоступного преподавателя в дураках.
Лифт поднял их на девятый этаж.
Кондрат Станиславович старался быть гостеприимным.
Сейчас он был слегка смущен – время сменить уютный халат на строгий костюм не было.
Он вдруг почувствовала себя сладкоголосым и уверенным в себе собразнителем – словно бы всё это было не всерьёз, а только по велению забавного и странного режиссёра.
Девушки вошли в его квартиру уверенно. Им даже норавилось такое маленькое приключение – до такой забавной и старательно ожидаемой взрослости бло рукой подать.
Им было страшно и весло одновременно. Было неловко сразу выдать все планы. Особенно их страшила необходимость притворяться невинными и смешными куколками.
Даша и Маша успели обойти все комнаты, даже побывали в довольно простормон санузле. Поочередно посидели на довольно стильном унитазе, стыдливо и наивно освободившись от давно уже тяготивших их чресла трусиков.
Опорожнив свои мочевые пузыри, девушки появились на кухне. Крндрат готовился к чаепитию – он не собирался делиться с девушками спиртным , надеясь на их благоразумие и стыдливость.
Эта троица чем-то напомнила ему разбитных и слишком дорогостоящих путан – обычно невинными школьницами притворялись самые умелые из них.
Викторина смотрела на подружек свысока. Эти златокудрые дурочки были на подтанцовке в её номмере. Они должжны были разогреть этого слишком холодного субъекта, довести его до нужной кондиции – и тогда.
Что будет тогда – об этом она старалась не думать. Страх опозориться временами возникал, возникал и тотчас пропадал, словно бы туман поутру.
Викторина была уверена, что Кондрат Станиславович скоро станет её.
Порошок, найденный в аптечке отца должен был сделать из него суперзверя. Это средство отец брал с собой в сауну для побед над смазлвыми и слишком приторными путанами.
Оттуда он возвращался тихим и умиротворенным- возвращался словно бы с дискотеки. старательно избавившись от тяготи к женской плоти.
Когда-то это пугало Викторину – она слышала от подруг, что слишком долго не знавшие женщину мужчины могут сойти с ума. Ей совсем не улыбалось быть дочерью безумца. Она тогда боялась этой неизбежной любовной гимнастики. Боялась, словно бы трудного экзамена, без которого её не признают полноценной жительницей Земли.
Мысль стать любовницей отца не раз приходила ей в голову. Приходила и тотчас убегала стремглав прочь. Отец не годился на роль любовника – да и лежать рядом с ним голой было бы неловко, словно бы она решила посоревноваться с давно покинувшей их матерью.
Кондрат был приличнее. Даж сейчас в роскошном халате он напоминал себя знатного человека. Хотя между полами этого одеяния притаился явно злой и голодный змей. Змай-искуситель.
Кондрат привыкал давать волю своему члену. Вот и теперь, избавившись от дорогих трусов, он дал возможность тому наслаждаться свободой. Но тому было не до покоя – он словно бы собака уже унюхал чужой аромат и тянул по направлению к этому аромату свою единственную ноздрю.
Даша и Маша вопрошающе переглядывались. Их тела изнывали от тяжести платьев – было глупо и дальше притворяться пай-девочками, будучи в душе самыми отвязными совратительницами.
Им предстояло сыграть роль подсадных уток. Именно сейчас – в эту праздничную субботу, когда под запретом спиртное и такие вот стыдные забавы.
Да, именно сейчас.
Мать сестёр Дроздовых не сводила глаз с экрана.
Там, на Красной площади, отмечали очень важный праздник – День славянской письменности и культуры
На огромной сцена разместился хор м оркестр, а за роялем былда она – Анлександра Николаевна Пахмутова.
Песни этой женщины Дроздова помнила с детства. Помнила, как любимые стихи – они запоминались сами собой. Правда, ей не нравилось, когда после случайных возлияний гости начинали петь «Надежду». Эта строгая и странно притягательная песня очень ей нравилась.
Муж ушёл из дома. Он был здесь лишним. Да она сама уже жадеда, что не пошла с девочками в школу, вероятно они вновь пресмыкалпсь перед богатой лицеисткой.
Имя Викторина срывалось с уст дочерей само собой. Они были восторжены, им тоже хотелось иметь какой-нибудь нормальный талант, а не ожидать чуда от приёмной комиссии Московского Государственного Университета.
Отправлять дочерей в столицу было боязно. Это было то же самое, что видеть, как они маленькие резвятся на мелководье в солёной и тёплой воде. Тогда она не давала им свободы, и теперь какое-то странное чувство терзало сердце.
«Линейка уже закончилась. Куда же они могли пойти?» - думала она, старательно пряча тревогу.
* * *
я может быть желал бы называться Эрнестом,
а между тем принужден носить грубое имя Игната
Достоевский
Игнат был равнодушен к судьбе дочерей. Был равнодушен и становился им противен, как слишком загостившийся родственник или должник-квартирант. Он сейчас сидел в баре - пил пиво и закусывал сушенными кальмарами.
Он совсем не собирался играть роль отца – это каторга должна была скоро кончиться – миловидные дурочки уедут в Москву, и всё-всё закончится.
Он не замечал ничего даже сидевших рядом людей – их было двое – рыжеволосый и темноволосый. Они сидели и пили дорогое марочное пиво. Вообще-то он не любил таких снобов – рядом с рыжеволосым демонстративно лежала пачка американских сигарет с верблюдом.
«Интересно, откуда их взял!»
Мысль была краткой и невнятной. Ибыстро растаяла. Зато эти люди показались ему вполне дружелюбными.
Спустя пять минут он уже вовсю болтал с ними. О погоде, о перевороте в Еиеве, обо всём, в чём он себя считал знатоком. Он сам не заметил, как стал жаловаться. На жену и на дочерей, на свою гадкую жизнь. На то, что стал простым толстым и сальным ничтожеством.
Эти двое внимательно его слушали, слушали и старались быть милосердными.
- Слышь, мужик, а хочешь, что твои дочки завтра же возьмут и испарятся.
- Как это испарятся? Им ещё экзамены сдавать. ЕГЭ это грёбаное.
- А тебе то с чего. Думал, что отправишь их в Москву, и всё гуляй, казак? Так они с тебя живого не слезут. А так и нам услугу окажешь, и сам от нахабы избавишься.
- Вы это того. А ежели дознаются. Я в тюрьму не хочу.
- Так мы их убивать не собираемся. Просто поучим. Захотят – домой вернутся – только вот без фокусов. Шёлковыми станут. Ну, что по рукам.
- А мать их… Она ведь. Она ведь не поймёт.
- Да не трясись ты так. Всё нормально. Мы же не живодёры. Мы это – типа того – воспитатели. Да потом сам нам «спасибо» скажешь.
Игнат не понимал, что делает. Зачем он согласился с этими странными людьми и не только согласился, но и отдал им ключи от старой отцовской «копейки»
Он ужасно стеснялся этой мерзкой глазастой машинки. Стыдился, словно бы она издевалась над ним, смотря добродушно, на мир, словно бы даун.
«Вот молодец мужик. Спасибо!» - проговорил рыжеволосый и хлопнул его по плечу.
…………………………………………
Между тем в гостиной семейства Оршанских разыгрывалась трагикомедия.
Даша,Маша и Викторина бегали по комнатам в масках поросят. А Кондрат в маске волка догонял их. От беготни и смеха девушки раскраснелись – им вдруг захотелось быть розовыми и свободными, какими по словам эллинов были некогда нимфы.
Сёстры Дроздовы уже целых два часа не вспоминали о Москве. Им было достаточно этой весёлой возни – они, то затевали игру в чехарду, то устраивали кучу малу. А потом радостно и любовно поглядывали на такой вкусный, но увы им недоступный член хозяина.
Кондрат чувствовал, что сходит с ума. Он боялся взглянуть в зеркало, опасаясь там увидеть вместо взрослого солидного тридцатилетнего человека вновь глупого взъерошенного и страшно похотливого подростка.
Он не пререболел этой болезнью в юности – она обошлда его стороной – и теперь, наверстывая упущенное он был рад слегка побеситься, гоняясь за своими собственными нимфами, как какой-нибудь похотливыц сатир.
Часы пробили и пять, и шесть раз, но все трое были счастливы и не наблюдали часов. Особенно радовалась Викторина, она специально поддавалась педагогу, когда он обнимал и страстно, совсем не по-детски касалась его губ своими.
Игра в «Трёх поросят» всех порядком утомила. Школьные платья валялись в углу, словно бы опостылевшая Василисе лягушачья шкурка. А Маша и Даша понимали, что им хочется быть нагими и прекрасными, а не корпеть над скучными учебниками в далёкой и такой негостеприимной Москве.
Им впервые не хотелось идти домой – там их ожидало лишь рабское молчание матери и недовольное ворчание папы Игната. Тот вновь будет сидеть на унитазе, как на троне, а затем читать им нотации.
Но запоздалая майская ночь всё должна была расставить по местам. Викторина – голая гибкая Викторина решилась – и эти две розоватые дуры теперь им были противны, словно бы побывавшие в чужих руках куклы. И когда они в очередной раз направились к уборной, она догнала их в холле и яростно, словно бы рассерженная кошка зашипела: «Вы что, с кма сошли. Не мешайте мне. Рдевайтесь и мотайте отсюда, академички хреновы!»
Некогда такие грязные и пошлые слова уже готовы были сорвваться с её изнеженного языка. Правда, она готовила его для другой милой и не трудной работы, готовила исподволь, выверяя каждон движение по этому детородному стеблю.
Оршанской не терпелось пасть. Она принимала его за неведомое вознесение. Принимала Ад за Рай. Она жила в иной координатной системе. Жила по другим законам.
Ей надоело плясать под чужую дудку, притворятться послушной, быть радостью для своего такого уставшего от жизни отца. Она боялась только одного этих соглядательниц – милых куколок, сёстры напоминали оживших куколок Барби и беззастенчиво наблюдали за ней, словно за забавным животным в зоосаде.
- Я с ним трахнуться хочу. А вы тут чего болтаетесь. Других дел нет?
- Так ты сама позвала нас. Сама небось сдрейфила. Дура ты, Викочка.
- Я вам не Викочка. Небось, самим хочется на члене попрыгать, а?!
- Да пошла ты. У него, может быть триппер., - просипела Даша.
Обе сестры не могли понять, как оказались по ту сторону входной двери, причём нагишом.
Рассерженная Викторина выкеинула их смятын платье предники и скатанные в белые, похожие на снежки, шарики гольфы.
Обе потерявшие прежную уверенность девушки принялись прятать себя. Они вздрагивали от кажого звука, то им казалось, что кабина лифта вот-вот остановится и выпустит незадачливого свидетеля их позора.
Кое-как одевшись, они стали спускаться по лестнице, спускаться осторожно, стараясь не слышать учащенного стука сердец.
Идти домой по почти ночному Рублёвску было непривычно и страшно. Они отчего-то страшились пустых улиц. Да и то, что они делали там, за большой мателлической дверью было так недепо, как кошмарный сон.
- Кондрат Станиславович, - пропела Викторина, входя в гостиную. Она старалась показать себя во всей красе. Особенно аппетитно выглядели её вполне тяжеловесные груди и такой загадочный в своей недетской курчавости лобок.
Кондрат сидел, заложив ногу на ногу и ждал. Ему было немного неловко – наверняка эта девушка специально заманивала его в омут греха. Но она была честнее его всегда сомневающейся жены.
Нелли никогда не позволяла себе такой смелости. Она старательно отдаляла миг из соития, даже после свадьбы была какой-то неживой, словно бы марципановая кукла с праздничного торта.
- Садись, - проговорил он, оценивая телосложение своей любовницы.
Девушке не надо было предлагать дважды – она старательно уселась на колении аотянулась губами к его холёному, тщательно выбритому лицу.
Кондрат терпеть не мог растительности на лице. Лн старательно молодился, почти кажлый лень моя свои волосы дорогим патентованным шампунем.
Он вдруг подумал, что давно должен был стать по-настояшему свободным, что нибудт рядом слишком строгой и набожной Нелли – он был бы более счастливым. Вдруг все детские мечты пробудились в нём.
А сошедшая с ума от восторга Викторина неумело, но настойчиво целовала его то в губы, то в щеки.
- Какой вы клёвый, Кондрат Станиславович.
- Клёвый?
- Именно. Такой классный. Совсем не такой, как в лицее.
- А я увольняюсь, - вдруг проговорил он.
- Как? А как же я… Я ведь…
Викторина занервничала. Она чувствовала потребность в суфлёре. В таком милом подсказчике.
Кондрат Станиславович вздрогнул
- А если я Вам отсосу, Вы не уйдёте?
- Что?
- Вы ведь теперь в моих руках. Вы мой раб. Если вы уйдёте, то я всё-всё расскажу. Расскажу, как вы заманивали меня к себе и заставляли тут бегать голой, как какая-нибудь дешёвая шлюха.
- Какая же ты дрянь. Совсем, как Таня Огнева.
- А кто это? Ваша одноклассница? Вы к ней тоже приставали?
- Это из фильма. Его любила моя покойная мать.
- Так значит, вы просто маменькин сынок. Маленький забавный пуделёк на поводке. Я ненавижу, ненавижу Вас. Вы даже выебать меня толком не можете.
Этот грязный глагол сам спрыгнул с её языка. Викторина не смоглда удержать его, как отчаявшегося самоубийцу. Глагол спрыгнул, и в её рту почувствовался вкус горечи.
Свет фонарей на набережной отражался от белоснежных фартуков. Даша и Маша шагали то переходя на рысь, то боязливо замирая, боясь своим видом, навлечь на себя неприятности.
Их нижнее бельё осталось там в той странной квартире. Осталось как не то сувенир, не то как бомба. Маша вдруг вспомнила о какой-то странной книжке, там также от двух непослушных детей остались лишь трусики и сандалии.
- А помнишь, как мы с тобой книжку одну прочли. А потом ситро боялись пить, - отчего-то почти шопотом произнесла маша
-Что? Пошли быстрее, а то у меня уже задница стынет, - неожиданно грубо проговорила Даша.
Она чувствовала, как становится скучной и противной даже самой себе. Словно бы их с сестрой подменили, а те благонравные лтличницы растаяли в окруджавшем их воздухе.
Вдруг в темноте возникли светящиеся фары автомобиля. Он ехал прямо на них.
14
[Скрыть]
Регистрационный номер 0305291 выдан для произведения:
Воскресным утром Кондрат пробудился позже обычного – часы на телефоне показывали «9:30», а рядом в позе верной левретки посапывала утомленная и счастливая Викторина.
Она словно бы глотнула эликсира жизни, стала совсем иной – обрела второе дыхание. Теперь она была связана с Кондратом невидимой нитью – связана, словно лодка забытая у причала.
Кондрат медленно встал и, поматывая членом, словно мятником часов напрвился в уборную. Он привык это делать каждый день, боясь засорить свой организм излишками пищи.
Их общая ночь безумства казалась слишком нелепой. Она словно бы только приснилась им, приснилась в сладком и липком кошмаре, такая же ночь снилась Уленшпигелю и Неле.
Он вдруг подумал, что хорошо бы написать новый балет – написать его и показать эту безумную сцену во всей красе. Он видел и сильного мускулистого Уленшпигеля и такую нежную и нагую Неле.
Созвучие имени жены с этим странным женским именем заставило его вспомнить о приличиях. Он слишком привык к тому, что дочь Ираиды Михайловны в отъезде – эта милая в своей глупости репетиция развода его не устраивала совершенно.
Викторина честно притворялась спящей. Она так и не решилась сделать самое главное – оседлать такой притягательный и загадочный орган своего любовника. Кондрат сносил все её неумелые, но искренние ласки со стоическим мужеством – казалось, что он снимается в сотом по счёту дубле с опостылевшей ему актрисой.
Нелли также пробудилась позже обычного часа. Она уже привыкла к вынужденному безделью. Её самые страшные опасения подтвердились – но ей вовсе не хотелось избавляться от этой детородной каторги. В сущности, она сама выбрала этого человека в мужья.
Кондрат был её капризом, её мечтой. Тогда – недоступный и далёкий, он казался таким загадочным. Но теперь вблизи оказался обыкновенным и дешёвым, словно бы дорогая, но такая примитивная игрушка.
У них никак не получалось сближения, радостного чувство единения – всё время возникала какая-то дорожная отчуждённость и скука. Она ловила себя на мысли, что хочет попроситься в другое купе или попросту выйти на ближайшей станции – без багажа и без билета.
«Вероятно, вам надо было притереться друг к другу!», - проговорила как-то за чаем Ираида Михайловна.
Нелли задумчиво покачала головой – в сущности, она узнала Кондрата слишком поздно – он был неуловим, словно бы мираж в пустыне – красивый, талантливый и совершенно пустой.
Он относился к ней, словно к уже купленной дорогой безделушке – она примелькалась и стала привычна. Как пятно на стене или мерзкое ощущение во рту после того, когда туда попадёт что-то горькое. Он привык видеть её – Нелли старалась совмещать свою светскую жизнь с духовной – раз в месяц она исповедалась и причащалась, старательно подсчитывая все огрехи своего поведения.
Муж отчего-то не желал идти во след ей. Вероятно, ему мешала её слишком явная набожность – Нелли было страшно представить себя нагой рядом с нагим и разгоряченной похотью Кондратом: видимо, затушеванное родство стало проступать, словно бы замазанный извёсткой лик святого.
- Мама, ты была права. Я слишком поторопилась. Но я не могу сделать ещё одну ошибку. Вдруг всё это было не случайно.
- Что именно?
- Ну… его порыв, его страсть. Ведь я сама спровоцировала его. Я слишком долго уклонялась от своих супружеских обязанностей.
- И ты не говорила об этом на исповеди?
- Нет, конечно. Я не считала это грехом. Ведь Бог заповедовал нам сохранять целомудрие. И к тому же я была не готова. Не готова стать матерью. И вот теперь. Когда вокруг такая мерзкая ситуация.
- Дочка… это было и будет всегда. Думаешь, когда я была беременной, ситуация в мире была лучше? В тот год едва не случился переворот в Польше, а потом, когда тебе не исполнилось и года, – умер Брежнев.
- Но тогда был мир. Тогда не было войны.
- Война была. И очень страшная. Примерно такая же, как сейчас на Донбассе. Только мы старались не думать об этом. Покупали себе югославские сапоги, слушали песни Пугачёвой. В общем, жили. И готовились справить сороколетие твоей родной бабушки.
- Которая умерла в 2013 году.
- Да именно та самая. Отца моего она схоронила ещё в 2003.
Ираида Михайловна помнила, как год назад почти сразу после её юбилея пришлось вновь заказывать банкетный зал для материнских поминок. Как она старалась выглядеть красиво и благородно, как была готова пойти ва-банк и доказать всем, что любила и отца, и мать.
Когда-то они были заслонены фмгурой мужа, но оптом вдруг проявились, как сере пятна на фотобумаге, проявились и заставили содрогнуться.
Она вдруг вспомнила, как лежала на диване, чувствуя своим опозоренным телом жёсткость ворса, как ощущала аромат сигарет своего спасителя – Валерий Сигизмундович не жмотничал и курил самые дорогие советские сигареты.
Ей тогда было особенно стыдно, что она оказалась слабой, что на её тело пялились, трогали её груди и живот, а главное, главное. Считали избалованной и жалкой слабачкой.
Ей ужасно было представит себя нагой. Отец вроде бы в шутку пугал её карьерой вечной натурщицы, он никогда не верил, что она станет художником – зато теперь, когда и он, и Валерий были мертвы, она вдруг почувствовала, что желает вновь стать прежней – милой опозоренной школьницей.
Она помнил, как спустя почти год после родов старательно ухаживала за дочерью и домом, как в тот роковой для страны понедельник гладила простыни, не забывая прислушиваться к звукам со стороны детской кроватки.
Дочь успела плотно позавтракать и мирно спала, зато она смотрела на экран цветного телевизора – похоронная процессия двигалась совершенно беззвучно, звук был нарочно выключен – и всё это казалось занятным сном.
Утюг машинально скользил по простыне. Она набирала в рот воды и прыскала на эту белую поверхность – и смотрела, как поднимается пар. Мир за окном был сер и неуютен – мир казался тоже чьим-то затейливым и опасным кошмаром.
Она вдруг вспомнила, как сама жила в каком-то неброском деревянном домике со зверями на ставнях, как её собирали в школу, давая последние указания и целуя в макушку, как спустя три года она стала пионеркой и очень гордилась своим пионерским галстуком.
Помнила она и свою бабушку. Та умерла в далёком 1975 году – серьёзная и молчаливая Ираида стояла у гроба старушки, подняв правую руку в пионерском салюте. А бабушка мудро, словно творец Божественной комедии улыбалась неведомому миру.
И вот теперь, теперь уже ей, Ираиде предстояло стать бабушкой, от таких мыслей глаза становились вдажными, словно прибрежные камни в шторм.
Викторине совершенно не хотелось одеваться. Она вдруг разом стала спокойной, словно была не в квартире чужого в общем-то человека, а пустынном - диком пляже.
Её милое бесстыдство слегка смущало Кондрата. Он машинально оглядывался на дверь, оглядывался и делал вид, что эта смуглокожая и темноволосая девушка давно считается его дальней родственницей.
Между тем на сковороде изжарилась яичница глазунья, и закипел, засвистал соловьём чайник. Кондрат снял груз еды с тефлоновой сковородки и слегка раздраженно заметил: «Тебе, Вика, надо бы лобок побрить, а то лезет в глаза волосня всякая. Противно!»
Голая сопостельница грустно потупилась. Ей вдруг стало ужасно противно, словно бы она и впрямь сделала что-то очень скверное – например обокрала слепца или задавила новорожденного котёнка. Вместе со школьным костюмом с неё спорхнула и прежняя уверенность.
- Ты бы подружкам своим позвонила? – заметил Кондрат пододвигая к ней тарелку с половиной яичницей.
- Хотите групповичок организовать? Вам меня одной мало?!
- Нет, зачем. Просто как-то странно, ушли в ночь – не попрощались, не отзвонились.
- А вам какое дело? Ну, ушли… И хватит об этом.
Викторина вдруг поняла, что сглупила – ей было как-то не по себе от ласкающих взглядов хозяина. Тело жаждало ласки, а душа, душа брезгливо пряталась в пятках, словно бы обиженный мальчик в пустой комнате.
Она больше не могла выносить этого презрительного молчания. Казалось, что все вещи на кухне смотрят на неё с тупым стариковским сожалением, словно бы она уже совершила что-то ужасно непоправимое.
Во рту ещё оставался горьковатый привкус. Она чувствовала его, словно бы наглоталась горчицы, дабы перебить этим вкусом другой, вкус сырого яичного белка – именно им нелепо и мерзко пахло то, что она глотала, глотала, боясь внезапно захдебнутться и умереть.
Теперь ей больше нечего было желать. Всё свершилось – свершилось как-то не так – слишком обычно, и в этой обычности и была мерзкая оттупляющая скверность.
Кое-как доев яичницу, она стала пить чай, ужасаясь его сладкому вкусу. Пила дабы занять чем-нибудь брезгливо кривящийся рот и не заплакать от мерзкого отчаяния.
Мысли о подругах, которые ушли отсюда, в чём мать родила, были невыносимы. Она тогда побоялась оставлять их такими и с каким-то презрением выбросила за дверь их драгоценные платья и тщательно отутюженные передники.
Но их исчезновение не помогло – даже проснувшись подле желанного человека, она ощутила чувство беспомощности. Словно бы пробудилась в свой день рождения и ожидала обязательных подарков, а тех не было.
Её костюм, блузка и бельё лежало там, где она его сбросила в пьяном азарте раскрепощения. Словно бы эти вещи могли вернуть её в прошлое. Сделать из смуглокожей и грязной развратницы вновь милую и красивую гордость лицея.
Кондрат чувствовала себя обманутым – он хотел только одного поскорее остаться одним, словно бы он вновь был всего глупым и восторженным подростком.
Нелли не заметила, как воскресное утро перетекло в день, день сменился кратким и очень тёплым вечером.
Мать включила телевизор – настроив его на один из федеральных телеканалов. Включила, желая взглянуть на только что снятый, и очень заманчиво рекламируемый сериал по одному из самых скандальных романов Фёдора Достоевского.
Фильм показался ей интересным. Нелли сидела рядом кутаясь в халат и прислушиваясь к своему животу.
- Дочка, вдруг это вредно. Для ребёнка-то.
- Ничего. Пусть просвещается, - заметила Оболенская-младшая.
Ей вдруг стало завидно, как хорошо было жить там в тихом городке с красивым храмом, тихой рекой. И чего не хватало этим людям, что заставляло их так дерзко и неумно поступать.
Она привыкала жить в тишине. Тут шум от проезжающих машин, мотоциклов был слышнее – он раздражал, как раздражает приступ зубной боли.
- Мама, я совсем забыла о банке, о всех этих просителях. И знаешь, как я завидую тебе. Ты уже почти, почти там, а я.
- Где – там? На том свете, что ли?
- Нет, я не то имела в виду, просто ты всё уже испытала, всё поняла, даже похоронила мужа.
- Ты хочешь похоронить Кондрата.
- Мне кажется, что он вдруг стал другим, что его подменили. Что я, я не люблю его! Совсем – не люблю.
- Я тебе предупреждала. Вам не стоило спешить со свадьбой. Ведь не было повода.
- Ты хочешь сказать, что он не пытался домогаться меня? Иногда мне кажется. Что я сама подобрала его на улице, словно бездомного котёнка, а теперь боюсь выгнать за дверь. Сначала он прятался за моей юбкой от матери, а теперь. Теперь нет повода его там держать.
Дочка показалась Ираиде Михайловне расстроенной. Она явно стыдилась своего неопределенного положения – не то жертвы насилия, не то слишком капризной и подлой жены.
Они, то замолкали. То вновь заговаривали о чём-то своём, стараясь не заглушать динамики телевизора. История убийства красивого кудрявого парня казался вдруг очень понятной и захватывающей. Ираида Михайловна вспомнила, как стыдливо выводила в тетради в линейку слова обо всем известном убийце старухи-процентщицы, как пыталась пожалеть этого парня – мысленно она была влюблена в Раскольникова и пылала, как выпавший из горнила уголёк.
И вот теперь, в преддверии пенсионного омута, она чувствовала себя очень несчастной. Жизнь кончалась слишком быстро, словно бы некогда чистая и опрятная тетрадка – но теперь вместо чистых страниц в ней хранился весь тот бред и ужас, который пугал душу, как ночной морок.
Нелли ещё не смогла ощутить этого странного чувства обреченности – она имела свою соломинку – еще неизвестного и такого долгожданного для Ираиды Михайловны ребёнка. Она была ещё молода, еще готовилась почувствовать свой особый женский смысл жизни. А вот её мать, её мать ощущала всю тщетность, всё глупость прожитых лет.
Она вдруг пожалела о своей трусливой брезгливости – их отношения с мужем были не совсем полноценными – она смотрела на него снизу вверх, а тот, тот купался в лучах её восхищения. Всегда корректный, красивый и с каждым годом всё более корректный джентльмен.
Ираида Михайловна вспомнила, вспомнила, как тот явился к ней. Явился вроде бы по какому-то незначащему вопросу. А через полчаса они уже барахтались на постели, словно бы играли в какую-то не до конца понятную игру.
Рождение дочери было как удар грома. Точнее даже не само рождение – дочь образовалась в её теле как бы сама собой, образовалась согласно велению природы – и стала жить своей неведомой жизнью.
Тогда, совсем ещё юная Ираида испугалась боли и позора, именно это удержало её от рокового шага. Дочь продолжала плавать в своём мире, превращаясь из непонятного фантастического существа в некое подобие человека. А Ираида уже начинала гордиться тем, что носит под сердцем ребёнка первого секретаря райкома ВЛКСМ.
Валерий был удивительно ласков с нею – она даже побаивалась этой ласки – та словно бы доказывала болезненность её состояния – относиться, к постепенно круглеющему, животу как к нарыву было слишком странно и пошло.
И теперь по этой тропинки шагала её собственная дочь.
Нелли хотелось то свиного сала, то корошо просоленных огурцов, но этого есть было никак нельзя. Ей предстояло вновь стать послушной и милой детсадовкой. Матери очень нравилась её послушность – она была даже рада, что дочь стала писать роман под странным названием «Искупление».
Писала она его шариковой ручкой в общей тетради. Сидеть перед монитором компьютера было, по словам матери, неблагоразумно, да и сама Нелли не хотела выглядеть жертвой собственного легкомыслия.
Она была рада окунуться в прекрасное и радостное детство – стать для своего будущего ребёнка милым и уютным домиком.
Кондрат же стыдился – стыдился и своего порыва, и того безразличия к ещё недавно такой красивой и милой девушке.
Викторина была удобной игрушкой – она сама желала быть униженной, сама напрашивалась на скользкую грубость. Он был уверен, что ей самой нравилось представлять себя на коленях в унизительной позе и с его членом во рту.
Она чем-то напоминала собой неумелую кларнетистку, принимая головку члена за мундштук инструмента, она оживляла его. Старательно обсасывая, словно бы замороженный ягодный морс.
Викторина вскоре почувствовала усталость и безразличие. Словно бы за её спиной выросла невидимая и крепкая стена, и было бесполезно пытаться стать прежней. Она уже не кривила лицо в брезгливой гримасе, а попросту делала то, что видела в редких вполглаза смотренных порнофильмах.
По её голове многоногой вошью пробегали тонкие и холёные пальцы Кондрата – тот явно ловил кайф от её унижения, а потерявший всякий стыд талантливая пианистка играла роль послушной и на всё согласной рабыни.
По её телу пробегали брезгливые взгляды дорогих вещей – видимо, в её чай была подмешана какая-то обезволевшая мерзость.
«А если об этом узнает отец, если за мной наблюдают?» - пыталась пробиться к сознанию девушки почти потерявшая жизнь совесть.
Викторина вдруг подумала, что давно мечтала так стоять, и делать то, что делала, не думая ни о чём кроме большого и вкусного члена.
Она боялась прекратить эту сладкую вытку души – словно бы кто-то дёргал её за невидимые нити..
- Ну хватит, - неожиданно тонко по-бабьи отозвался Кондрат.
Он вдруг заулыбался улыбка дебильно счастливого ребёнка проскользила по растерянному лицу и погасла, как гаснет пущенный вверх фейерверк.
- Кондрат Станиславович, - почти проскулила Викторина. – Что мне теперь делать?
- Иди, умойся – и яичницу мне пожарь. А потом топай отсюда.
Дочь Родиона Оршанского, молча, поднялась с колен и поплелась на кухню. В её голове всё смешалось, словно бы после работы мощного миксера. Мысли были размазаны по внутренним стенкам черепа, размазаны и становились похожими на сопли.
Викторина брезгливо раскокала черепа двум Шалтаям-Болтаям, и посмотрела, как растекаются их мозги по вполне горячей тефлоновой поверхности. Желток собрался в яркую полусферу, а белок постепенно обращался в красивый белоснежный островок, чем-то напоминающий льдину.
Через минут десять на кухне появился и Кондрат.
Он брезгливо посмотрел на смущенную голую Викторину. Она вела себя словно бы только что высеченная розгами преступница, нороая спрятать своё опозоренное тело скрещением рук на груди.
- Иди домой девочка, - проговорил Кондрат, пряча за нарочитой грубостью свою растерянность и подлый, почти подростковый страх наказания. Он старательно прислушивался к звукам на лестничной клетке и думал, как лучше избавиться от этой унизительной сцены.
Викторина машинально направилась к входной двери. Её голова казалось была расколота, как яйцо, мысли путались. Пальцы стали разбираться во множестве хитрых замков.
- Оденься сначала!
Викторина пожала плечами и так же равнодушно поплелась на поиски одежды – всё случившееся было похоже на сон – она долго оглядывалась, пока заметила сначала свой пиджак, а затем и юбку.
Одевание заняло больше времени. Вещи отчего-то чурадись её, брезгливо порщать и становясь отчего-то чужими и неприятными. Кое-как она всё же оделась, обулась и почти незаметно выскользнула за дверь.
Кондрат глубоко вздохнул.
Он был рассержен и опрокинут. Викторина оказалась обыкновенной запоздалой шалашовкой – вероятно этими забавами она баловалась и раньше. Он же вдруг почувствовал страшную усталость и равнодушие – почти такую же, какую он ощущал после выхода из кабинета дантиста, точно зная, что муки и страх в прошлом.
«Надо всё бросить. Всё бросить и уехать! Но куда?»
Ехать ему было некуда. Разве что к жене. А как он бросит всю эту квартиру, оставит все эти дорогие вещи – страх быть обворованным стал нестерпим – даже в только что обесчещенной им Викторине он видел всего лишь жалкую похотливую наводчицу – соучастницу будущего грабежа.
Викторина на автопилоте спустилась по лестнице, вышла на набережную и зашагала по направлению к дому. Её рука боязлво сунулась в карман пиджака, словно бы нос охотничьей собаки в лисью нору – сунулась и почти случайно нашарила связку ключей.
«Слава богу, эти дуры ничего не видели!», – мысленно воскликнула совершенно расклеившаяся Викторина. – «Слава Богу, всё это было во сне!».
Она была готова забыть растоптать, стереть из памяти этот «сон». Но тот возникал вновь и вновь, заставляя душу ощущать стыдливую скуку и омерзение.
«Ну моя же мать была путаной. И перед мужиками раздевалась за деньги! Чем я лучше её!».
Эта мысль слегка ободрила её. В сущности, она всегда была именно путаной – красивой куколкой для богатых и застенчивых игрунов. Мысль о том, что всякий может играть ею – вдруг так ошарашила Викторину, что она застыла на полпути.
…Родной дом встретил дочь Родиона Ивановича скукой и равнодушным покоем. Он относился к ней, словно к неумелой домушнице. Все комнаты казались только виртуальными декорациями, а тело, тело хотело одного - утраченного покоя и чистоты.
Оказавшись внутри – Викторина постаралась поскорее избавиться от чурающего её костюма. В спешке одевания она запамятовала о белье, то наверняка лежало в каком-то самом дальнем углу. Лежало и плакало от бессилия и стыда.
На телефонном столике лежала наспех начерченная записка. Почерк отца был похож на почерк стойкого второгодника – буквы набегали друг на друга:
«Дочка, я уехал за город. Будь умницей – не шали.
Твой папа – Родион»
Викторина прошла в ванную. Её смущенное тело отразилось в большом настенном зеркале. Викторина с каким- злорадством смотрела на своего зазеркального двойника, чувствуя непереносимую скуку и брезгливость. Затем перешагнула через бортик и опустила свой зад на холодную эмалированную поверхность дна ванны
Вода набиралась в ванну слишком долго. Викторина тупо молчала: она сидела, прижав колени к груди, сидела и беззвучно плакала – плакала, понимая, что теперь не в силах противостоять своему демону.
Для Кондрата она была недоеденным огрызком яблока или только что надкушенной шоколадной конфеткой. Была чем-то случайным, словно купленный походя чебурек или выпитый в жаркий день стакан газировки.
Ещё вчера она была уверена в своей неотразимости и шике, а теперь, теперь была похожа на обмусоленную жалкую игрушку – нечто вроде детской погремушки
«Надо просто помыться, помыться – и всё пройдёт!».
И она стала водить по телу мягкой губкой. Водить, чувствуя, как тело отзывается на её стыдливые прикосновения. Оно было отчего-то совершенно незнакомым и чужим, словно бы принадлежало другой, избалованной и глупой девчонке.
«Это была не я. Это был кто-то другой. Кто-то завладел мною, кто-то другой.
14
Воскресным утром Кондрат пробудился позже обычного – часы на телефоне показывали «9:30», а рядом в позе верной левретки посапывала утомленная и счастливая Викторина.
Она словно бы глотнула эликсира жизни, стала совсем иной – обрела второе дыхание. Теперь она была связана с Кондратом невидимой нитью – связана, словно лодка забытая у причала.
Кондрат медленно встал и, поматывая членом, словно мятником часов напрвился в уборную. Он привык это делать каждый день, боясь засорить свой организм излишками пищи.
Их общая ночь безумства казалась слишком нелепой. Она словно бы только приснилась им, приснилась в сладком и липком кошмаре, такая же ночь снилась Уленшпигелю и Неле.
Он вдруг подумал, что хорошо бы написать новый балет – написать его и показать эту безумную сцену во всей красе. Он видел и сильного мускулистого Уленшпигеля и такую нежную и нагую Неле.
Созвучие имени жены с этим странным женским именем заставило его вспомнить о приличиях. Он слишком привык к тому, что дочь Ираиды Михайловны в отъезде – эта милая в своей глупости репетиция развода его не устраивала совершенно.
Викторина честно притворялась спящей. Она так и не решилась сделать самое главное – оседлать такой притягательный и загадочный орган своего любовника. Кондрат сносил все её неумелые, но искренние ласки со стоическим мужеством – казалось, что он снимается в сотом по счёту дубле с опостылевшей ему актрисой.
Нелли также пробудилась позже обычного часа. Она уже привыкла к вынужденному безделью. Её самые страшные опасения подтвердились – но ей вовсе не хотелось избавляться от этой детородной каторги. В сущности, она сама выбрала этого человека в мужья.
Кондрат был её капризом, её мечтой. Тогда – недоступный и далёкий, он казался таким загадочным. Но теперь вблизи оказался обыкновенным и дешёвым, словно бы дорогая, но такая примитивная игрушка.
У них никак не получалось сближения, радостного чувство единения – всё время возникала какая-то дорожная отчуждённость и скука. Она ловила себя на мысли, что хочет попроситься в другое купе или попросту выйти на ближайшей станции – без багажа и без билета.
«Вероятно, вам надо было притереться друг к другу!», - проговорила как-то за чаем Ираида Михайловна.
Нелли задумчиво покачала головой – в сущности, она узнала Кондрата слишком поздно – он был неуловим, словно бы мираж в пустыне – красивый, талантливый и совершенно пустой.
Он относился к ней, словно к уже купленной дорогой безделушке – она примелькалась и стала привычна. Как пятно на стене или мерзкое ощущение во рту после того, когда туда попадёт что-то горькое. Он привык видеть её – Нелли старалась совмещать свою светскую жизнь с духовной – раз в месяц она исповедалась и причащалась, старательно подсчитывая все огрехи своего поведения.
Муж отчего-то не желал идти во след ей. Вероятно, ему мешала её слишком явная набожность – Нелли было страшно представить себя нагой рядом с нагим и разгоряченной похотью Кондратом: видимо, затушеванное родство стало проступать, словно бы замазанный извёсткой лик святого.
- Мама, ты была права. Я слишком поторопилась. Но я не могу сделать ещё одну ошибку. Вдруг всё это было не случайно.
- Что именно?
- Ну… его порыв, его страсть. Ведь я сама спровоцировала его. Я слишком долго уклонялась от своих супружеских обязанностей.
- И ты не говорила об этом на исповеди?
- Нет, конечно. Я не считала это грехом. Ведь Бог заповедовал нам сохранять целомудрие. И к тому же я была не готова. Не готова стать матерью. И вот теперь. Когда вокруг такая мерзкая ситуация.
- Дочка… это было и будет всегда. Думаешь, когда я была беременной, ситуация в мире была лучше? В тот год едва не случился переворот в Польше, а потом, когда тебе не исполнилось и года, – умер Брежнев.
- Но тогда был мир. Тогда не было войны.
- Война была. И очень страшная. Примерно такая же, как сейчас на Донбассе. Только мы старались не думать об этом. Покупали себе югославские сапоги, слушали песни Пугачёвой. В общем, жили. И готовились справить сороколетие твоей родной бабушки.
- Которая умерла в 2013 году.
- Да именно та самая. Отца моего она схоронила ещё в 2003.
Ираида Михайловна помнила, как год назад почти сразу после её юбилея пришлось вновь заказывать банкетный зал для материнских поминок. Как она старалась выглядеть красиво и благородно, как была готова пойти ва-банк и доказать всем, что любила и отца, и мать.
Когда-то они были заслонены фмгурой мужа, но оптом вдруг проявились, как сере пятна на фотобумаге, проявились и заставили содрогнуться.
Она вдруг вспомнила, как лежала на диване, чувствуя своим опозоренным телом жёсткость ворса, как ощущала аромат сигарет своего спасителя – Валерий Сигизмундович не жмотничал и курил самые дорогие советские сигареты.
Ей тогда было особенно стыдно, что она оказалась слабой, что на её тело пялились, трогали её груди и живот, а главное, главное. Считали избалованной и жалкой слабачкой.
Ей ужасно было представит себя нагой. Отец вроде бы в шутку пугал её карьерой вечной натурщицы, он никогда не верил, что она станет художником – зато теперь, когда и он, и Валерий были мертвы, она вдруг почувствовала, что желает вновь стать прежней – милой опозоренной школьницей.
Она помнил, как спустя почти год после родов старательно ухаживала за дочерью и домом, как в тот роковой для страны понедельник гладила простыни, не забывая прислушиваться к звукам со стороны детской кроватки.
Дочь успела плотно позавтракать и мирно спала, зато она смотрела на экран цветного телевизора – похоронная процессия двигалась совершенно беззвучно, звук был нарочно выключен – и всё это казалось занятным сном.
Утюг машинально скользил по простыне. Она набирала в рот воды и прыскала на эту белую поверхность – и смотрела, как поднимается пар. Мир за окном был сер и неуютен – мир казался тоже чьим-то затейливым и опасным кошмаром.
Она вдруг вспомнила, как сама жила в каком-то неброском деревянном домике со зверями на ставнях, как её собирали в школу, давая последние указания и целуя в макушку, как спустя три года она стала пионеркой и очень гордилась своим пионерским галстуком.
Помнила она и свою бабушку. Та умерла в далёком 1975 году – серьёзная и молчаливая Ираида стояла у гроба старушки, подняв правую руку в пионерском салюте. А бабушка мудро, словно творец Божественной комедии улыбалась неведомому миру.
И вот теперь, теперь уже ей, Ираиде предстояло стать бабушкой, от таких мыслей глаза становились вдажными, словно прибрежные камни в шторм.
Викторине совершенно не хотелось одеваться. Она вдруг разом стала спокойной, словно была не в квартире чужого в общем-то человека, а пустынном - диком пляже.
Её милое бесстыдство слегка смущало Кондрата. Он машинально оглядывался на дверь, оглядывался и делал вид, что эта смуглокожая и темноволосая девушка давно считается его дальней родственницей.
Между тем на сковороде изжарилась яичница глазунья, и закипел, засвистал соловьём чайник. Кондрат снял груз еды с тефлоновой сковородки и слегка раздраженно заметил: «Тебе, Вика, надо бы лобок побрить, а то лезет в глаза волосня всякая. Противно!»
Голая сопостельница грустно потупилась. Ей вдруг стало ужасно противно, словно бы она и впрямь сделала что-то очень скверное – например обокрала слепца или задавила новорожденного котёнка. Вместе со школьным костюмом с неё спорхнула и прежняя уверенность.
- Ты бы подружкам своим позвонила? – заметил Кондрат пододвигая к ней тарелку с половиной яичницей.
- Хотите групповичок организовать? Вам меня одной мало?!
- Нет, зачем. Просто как-то странно, ушли в ночь – не попрощались, не отзвонились.
- А вам какое дело? Ну, ушли… И хватит об этом.
Викторина вдруг поняла, что сглупила – ей было как-то не по себе от ласкающих взглядов хозяина. Тело жаждало ласки, а душа, душа брезгливо пряталась в пятках, словно бы обиженный мальчик в пустой комнате.
Она больше не могла выносить этого презрительного молчания. Казалось, что все вещи на кухне смотрят на неё с тупым стариковским сожалением, словно бы она уже совершила что-то ужасно непоправимое.
Во рту ещё оставался горьковатый привкус. Она чувствовала его, словно бы наглоталась горчицы, дабы перебить этим вкусом другой, вкус сырого яичного белка – именно им нелепо и мерзко пахло то, что она глотала, глотала, боясь внезапно захдебнутться и умереть.
Теперь ей больше нечего было желать. Всё свершилось – свершилось как-то не так – слишком обычно, и в этой обычности и была мерзкая оттупляющая скверность.
Кое-как доев яичницу, она стала пить чай, ужасаясь его сладкому вкусу. Пила дабы занять чем-нибудь брезгливо кривящийся рот и не заплакать от мерзкого отчаяния.
Мысли о подругах, которые ушли отсюда, в чём мать родила, были невыносимы. Она тогда побоялась оставлять их такими и с каким-то презрением выбросила за дверь их драгоценные платья и тщательно отутюженные передники.
Но их исчезновение не помогло – даже проснувшись подле желанного человека, она ощутила чувство беспомощности. Словно бы пробудилась в свой день рождения и ожидала обязательных подарков, а тех не было.
Её костюм, блузка и бельё лежало там, где она его сбросила в пьяном азарте раскрепощения. Словно бы эти вещи могли вернуть её в прошлое. Сделать из смуглокожей и грязной развратницы вновь милую и красивую гордость лицея.
Кондрат чувствовала себя обманутым – он хотел только одного поскорее остаться одним, словно бы он вновь был всего глупым и восторженным подростком.
Нелли не заметила, как воскресное утро перетекло в день, день сменился кратким и очень тёплым вечером.
Мать включила телевизор – настроив его на один из федеральных телеканалов. Включила, желая взглянуть на только что снятый, и очень заманчиво рекламируемый сериал по одному из самых скандальных романов Фёдора Достоевского.
Фильм показался ей интересным. Нелли сидела рядом кутаясь в халат и прислушиваясь к своему животу.
- Дочка, вдруг это вредно. Для ребёнка-то.
- Ничего. Пусть просвещается, - заметила Оболенская-младшая.
Ей вдруг стало завидно, как хорошо было жить там в тихом городке с красивым храмом, тихой рекой. И чего не хватало этим людям, что заставляло их так дерзко и неумно поступать.
Она привыкала жить в тишине. Тут шум от проезжающих машин, мотоциклов был слышнее – он раздражал, как раздражает приступ зубной боли.
- Мама, я совсем забыла о банке, о всех этих просителях. И знаешь, как я завидую тебе. Ты уже почти, почти там, а я.
- Где – там? На том свете, что ли?
- Нет, я не то имела в виду, просто ты всё уже испытала, всё поняла, даже похоронила мужа.
- Ты хочешь похоронить Кондрата.
- Мне кажется, что он вдруг стал другим, что его подменили. Что я, я не люблю его! Совсем – не люблю.
- Я тебе предупреждала. Вам не стоило спешить со свадьбой. Ведь не было повода.
- Ты хочешь сказать, что он не пытался домогаться меня? Иногда мне кажется. Что я сама подобрала его на улице, словно бездомного котёнка, а теперь боюсь выгнать за дверь. Сначала он прятался за моей юбкой от матери, а теперь. Теперь нет повода его там держать.
Дочка показалась Ираиде Михайловне расстроенной. Она явно стыдилась своего неопределенного положения – не то жертвы насилия, не то слишком капризной и подлой жены.
Они, то замолкали. То вновь заговаривали о чём-то своём, стараясь не заглушать динамики телевизора. История убийства красивого кудрявого парня казался вдруг очень понятной и захватывающей. Ираида Михайловна вспомнила, как стыдливо выводила в тетради в линейку слова обо всем известном убийце старухи-процентщицы, как пыталась пожалеть этого парня – мысленно она была влюблена в Раскольникова и пылала, как выпавший из горнила уголёк.
И вот теперь, в преддверии пенсионного омута, она чувствовала себя очень несчастной. Жизнь кончалась слишком быстро, словно бы некогда чистая и опрятная тетрадка – но теперь вместо чистых страниц в ней хранился весь тот бред и ужас, который пугал душу, как ночной морок.
Нелли ещё не смогла ощутить этого странного чувства обреченности – она имела свою соломинку – еще неизвестного и такого долгожданного для Ираиды Михайловны ребёнка. Она была ещё молода, еще готовилась почувствовать свой особый женский смысл жизни. А вот её мать, её мать ощущала всю тщетность, всё глупость прожитых лет.
Она вдруг пожалела о своей трусливой брезгливости – их отношения с мужем были не совсем полноценными – она смотрела на него снизу вверх, а тот, тот купался в лучах её восхищения. Всегда корректный, красивый и с каждым годом всё более корректный джентльмен.
Ираида Михайловна вспомнила, вспомнила, как тот явился к ней. Явился вроде бы по какому-то незначащему вопросу. А через полчаса они уже барахтались на постели, словно бы играли в какую-то не до конца понятную игру.
Рождение дочери было как удар грома. Точнее даже не само рождение – дочь образовалась в её теле как бы сама собой, образовалась согласно велению природы – и стала жить своей неведомой жизнью.
Тогда, совсем ещё юная Ираида испугалась боли и позора, именно это удержало её от рокового шага. Дочь продолжала плавать в своём мире, превращаясь из непонятного фантастического существа в некое подобие человека. А Ираида уже начинала гордиться тем, что носит под сердцем ребёнка первого секретаря райкома ВЛКСМ.
Валерий был удивительно ласков с нею – она даже побаивалась этой ласки – та словно бы доказывала болезненность её состояния – относиться, к постепенно круглеющему, животу как к нарыву было слишком странно и пошло.
И теперь по этой тропинки шагала её собственная дочь.
Нелли хотелось то свиного сала, то корошо просоленных огурцов, но этого есть было никак нельзя. Ей предстояло вновь стать послушной и милой детсадовкой. Матери очень нравилась её послушность – она была даже рада, что дочь стала писать роман под странным названием «Искупление».
Писала она его шариковой ручкой в общей тетради. Сидеть перед монитором компьютера было, по словам матери, неблагоразумно, да и сама Нелли не хотела выглядеть жертвой собственного легкомыслия.
Она была рада окунуться в прекрасное и радостное детство – стать для своего будущего ребёнка милым и уютным домиком.
Кондрат же стыдился – стыдился и своего порыва, и того безразличия к ещё недавно такой красивой и милой девушке.
Викторина была удобной игрушкой – она сама желала быть униженной, сама напрашивалась на скользкую грубость. Он был уверен, что ей самой нравилось представлять себя на коленях в унизительной позе и с его членом во рту.
Она чем-то напоминала собой неумелую кларнетистку, принимая головку члена за мундштук инструмента, она оживляла его. Старательно обсасывая, словно бы замороженный ягодный морс.
Викторина вскоре почувствовала усталость и безразличие. Словно бы за её спиной выросла невидимая и крепкая стена, и было бесполезно пытаться стать прежней. Она уже не кривила лицо в брезгливой гримасе, а попросту делала то, что видела в редких вполглаза смотренных порнофильмах.
По её голове многоногой вошью пробегали тонкие и холёные пальцы Кондрата – тот явно ловил кайф от её унижения, а потерявший всякий стыд талантливая пианистка играла роль послушной и на всё согласной рабыни.
По её телу пробегали брезгливые взгляды дорогих вещей – видимо, в её чай была подмешана какая-то обезволевшая мерзость.
«А если об этом узнает отец, если за мной наблюдают?» - пыталась пробиться к сознанию девушки почти потерявшая жизнь совесть.
Викторина вдруг подумала, что давно мечтала так стоять, и делать то, что делала, не думая ни о чём кроме большого и вкусного члена.
Она боялась прекратить эту сладкую вытку души – словно бы кто-то дёргал её за невидимые нити..
- Ну хватит, - неожиданно тонко по-бабьи отозвался Кондрат.
Он вдруг заулыбался улыбка дебильно счастливого ребёнка проскользила по растерянному лицу и погасла, как гаснет пущенный вверх фейерверк.
- Кондрат Станиславович, - почти проскулила Викторина. – Что мне теперь делать?
- Иди, умойся – и яичницу мне пожарь. А потом топай отсюда.
Дочь Родиона Оршанского, молча, поднялась с колен и поплелась на кухню. В её голове всё смешалось, словно бы после работы мощного миксера. Мысли были размазаны по внутренним стенкам черепа, размазаны и становились похожими на сопли.
Викторина брезгливо раскокала черепа двум Шалтаям-Болтаям, и посмотрела, как растекаются их мозги по вполне горячей тефлоновой поверхности. Желток собрался в яркую полусферу, а белок постепенно обращался в красивый белоснежный островок, чем-то напоминающий льдину.
Через минут десять на кухне появился и Кондрат.
Он брезгливо посмотрел на смущенную голую Викторину. Она вела себя словно бы только что высеченная розгами преступница, нороая спрятать своё опозоренное тело скрещением рук на груди.
- Иди домой девочка, - проговорил Кондрат, пряча за нарочитой грубостью свою растерянность и подлый, почти подростковый страх наказания. Он старательно прислушивался к звукам на лестничной клетке и думал, как лучше избавиться от этой унизительной сцены.
Викторина машинально направилась к входной двери. Её голова казалось была расколота, как яйцо, мысли путались. Пальцы стали разбираться во множестве хитрых замков.
- Оденься сначала!
Викторина пожала плечами и так же равнодушно поплелась на поиски одежды – всё случившееся было похоже на сон – она долго оглядывалась, пока заметила сначала свой пиджак, а затем и юбку.
Одевание заняло больше времени. Вещи отчего-то чурадись её, брезгливо порщать и становясь отчего-то чужими и неприятными. Кое-как она всё же оделась, обулась и почти незаметно выскользнула за дверь.
Кондрат глубоко вздохнул.
Он был рассержен и опрокинут. Викторина оказалась обыкновенной запоздалой шалашовкой – вероятно этими забавами она баловалась и раньше. Он же вдруг почувствовал страшную усталость и равнодушие – почти такую же, какую он ощущал после выхода из кабинета дантиста, точно зная, что муки и страх в прошлом.
«Надо всё бросить. Всё бросить и уехать! Но куда?»
Ехать ему было некуда. Разве что к жене. А как он бросит всю эту квартиру, оставит все эти дорогие вещи – страх быть обворованным стал нестерпим – даже в только что обесчещенной им Викторине он видел всего лишь жалкую похотливую наводчицу – соучастницу будущего грабежа.
Викторина на автопилоте спустилась по лестнице, вышла на набережную и зашагала по направлению к дому. Её рука боязлво сунулась в карман пиджака, словно бы нос охотничьей собаки в лисью нору – сунулась и почти случайно нашарила связку ключей.
«Слава богу, эти дуры ничего не видели!», – мысленно воскликнула совершенно расклеившаяся Викторина. – «Слава Богу, всё это было во сне!».
Она была готова забыть растоптать, стереть из памяти этот «сон». Но тот возникал вновь и вновь, заставляя душу ощущать стыдливую скуку и омерзение.
«Ну моя же мать была путаной. И перед мужиками раздевалась за деньги! Чем я лучше её!».
Эта мысль слегка ободрила её. В сущности, она всегда была именно путаной – красивой куколкой для богатых и застенчивых игрунов. Мысль о том, что всякий может играть ею – вдруг так ошарашила Викторину, что она застыла на полпути.
…Родной дом встретил дочь Родиона Ивановича скукой и равнодушным покоем. Он относился к ней, словно к неумелой домушнице. Все комнаты казались только виртуальными декорациями, а тело, тело хотело одного - утраченного покоя и чистоты.
Оказавшись внутри – Викторина постаралась поскорее избавиться от чурающего её костюма. В спешке одевания она запамятовала о белье, то наверняка лежало в каком-то самом дальнем углу. Лежало и плакало от бессилия и стыда.
На телефонном столике лежала наспех начерченная записка. Почерк отца был похож на почерк стойкого второгодника – буквы набегали друг на друга:
«Дочка, я уехал за город. Будь умницей – не шали.
Твой папа – Родион»
Викторина прошла в ванную. Её смущенное тело отразилось в большом настенном зеркале. Викторина с каким- злорадством смотрела на своего зазеркального двойника, чувствуя непереносимую скуку и брезгливость. Затем перешагнула через бортик и опустила свой зад на холодную эмалированную поверхность дна ванны
Вода набиралась в ванну слишком долго. Викторина тупо молчала: она сидела, прижав колени к груди, сидела и беззвучно плакала – плакала, понимая, что теперь не в силах противостоять своему демону.
Для Кондрата она была недоеденным огрызком яблока или только что надкушенной шоколадной конфеткой. Была чем-то случайным, словно купленный походя чебурек или выпитый в жаркий день стакан газировки.
Ещё вчера она была уверена в своей неотразимости и шике, а теперь, теперь была похожа на обмусоленную жалкую игрушку – нечто вроде детской погремушки
«Надо просто помыться, помыться – и всё пройдёт!».
И она стала водить по телу мягкой губкой. Водить, чувствуя, как тело отзывается на её стыдливые прикосновения. Оно было отчего-то совершенно незнакомым и чужим, словно бы принадлежало другой, избалованной и глупой девчонке.
«Это была не я. Это был кто-то другой. Кто-то завладел мною, кто-то другой.
Рейтинг: 0
443 просмотра
Комментарии (0)
Нет комментариев. Ваш будет первым!