Старая Григ

            Сказки старой Григ приходили все слушать с охотой. Вообще – дело, конечно, благое: после тяжкого дня и самому отвлечься можно и дитя утихнет, отвлечённое историями Григ, не станет задавать своих вопросов, а успокоится, заслушается. Да и как не заслушаться? У Григ и голос ясный, певучий, говорит она тихо, но слушают её в благоговейной тишине. Иной раз и мимо пройдёшь, даже пусть торопясь, ан нет, остановишься – хоть минуту-другую да выдохнуть, да послушать, вроде и жить стало легче, и спешить уж не надо?
            Нет. Нужно спешить, конечно, нужно. Но только человек, что стар, что млад – всё одной надеждой живёт, желанием познать то, чего познать не пришлось, и в сказки ушло то желание от первого людского рода и с родом людским в ничто уйдёт.
            Старую Григ не перебивают – только попробуй! Тотчас со всех сторон накинутся, зашипят, а то и вовсе по шее получить можно. Григ же сама не сердится. Но она вовсе не умеет, кажется, сердиться, только улыбается растерянно когда её в редкую минуту кто перебить посмеет, и вроде бы даже удивляется сама себе – как это, её да слушают? Пришли? Не пропали, стало быть, её сказки! И сама она не пропала, нет.
            Могла бы видеть старая Григ, подивилась бы лицам и особенно глазам, которые смотрят на неё каждый вечер. Глаза восхищённого недоверия, глаза интереса и любопытства, и даже страха. Рассказывает Григ и правда интересно, но ей, бедолаге, нельзя понять до конца как ценят её сказки, особенно в холодные дни, когда за порог и шага не сделать без нужды.
            А в Сером Доме тепло. Не будь Григ, не было бы тут всех живых и молодых, юрких ещё да вертких, полных жизни. И то, может быть, тоже верно – не стоит старости и болезням мешаться с молодостью. В Сером Доме досмотрят, доухаживают, доведут до самого конца. А тут Григ расходится каждый вечер, и собираются к ней, а стало быть, и ко всем, гости – и уже смерть-то далека, и болезни уж нет, и слепоты её, а у других доходящих и воля какая-то крепнет к жизни. Сказка каждый раз разная, а интерес одинаков. Ничего не повторяется у старой Григ. И странно даже – жила ведь у всех на виду, как все жила, тихо да мирно, но потом, как ослепла, так и сказывать вдруг стала, да так интересно, что заслушаешься! И не только заслушаешься, но и назавтра придёшь.
            В Сером Доме не принято прежде было столько гостей встречать изо дня в день. Тут и темно, и низко, и душно. Но набиваются люди и даже дети не жалуются, не просят никакого комфорта себе да уюта – пока сказывает старая Григ нет для них не духоты, ни темноты, ни низкого потолка…
            Ничего нет кроме сказки.
– А меч, хоть и волшебный, а всё же колдовство оно разное бывает. Было то колдовство злым, а меч прежде доброе знал,  рассказывает старая Григ, и снова тихо вокруг. Слушают её почти истлевшие в этой жизни, доходящие с нею, и гости – совсем уж живые, тоже слушают. На низеньком столе нехитрое угощение – кусок пирога, стакан молока, яблоки… не с пустыми руками ходят люди, Григ и не просит, всякому рада, а всё же хочется поддержать старуху. Григ всем благодарна.
            Свесившись с кровати, чтобы лучше было слышно, внимают ей две старухи – одна древнее другой, а всё ждут милосердия богов, на всё, видимо, их воля; прижавшись кто к родителям. А кто друг к дружке, слушают и дети, и даже замерли будто бы, забылись;  а взрослые, слегка смущённые тем, что в поле и доме всё же остались дела, те самые, которым конца и края нет, иной раз ловят взгляды друг друга и извиняюще улыбаются  – ладно уж, пусть! 
            Говорит старая Григ, и в голосе её одна ясность и вовсе нет старости. Она живёт своими рассказами, и неясно даже – откуда она их берёт-то? У неё даже спрашивали, посмеивались:
– Где же тебе, старой, про волшебные цветы вспоминать? Ты когда их видела-то?
– В темноте взора есть, да в памяти, – отшучивалась старая Григ, да улыбалась. Тайны или нет, а ей всё как известно, и сюжеты сказок не повторяются день ото дня.
– За тобой б записать! – сокрушаются гости. – Вот цены бы не было!
– А у меня и в памяти всё, – смеётся Григ, не обижается. Не нужно ей записываний, она сама себе всё помнит, а где уж забылось, так ведь заново придумать можно – у неё от самого безрадостного утра до оживлённого вечера целый день, считай!
            Когда она просыпается, точно уже сказать нельзя. Григ чувствует, что утро. Привыкло тело вставать рано. Но вот к рассвету или с ним – тут уж не понять никак. На кроватях рядом возня, не одна Григ в сером доме, не одна ждёт исхода. Потом обтирание ледяной водою – как в детстве было, как в зрячей жизни, так и теперь. Умелые руки управительницы Элии знают и сострадание, и напор, если придётся, тут уже не станешь сопротивляться.
            Потом завтрак. Григ ест сама, в этом ей кажется последнее её достоинство. Ощупью находит на столе деревянную ложку, зачёрпывает из миски, и осторожно уж в рот. Долго жуёт и снова в чашку... не трудно, если подумать-то, но так кажется, что ты при деле. А после лежи, лежи и думай. Если погода хорошая, да есть в Сером Доме свободные руки, то могут вывести на недолгую прогулку вокруг. Для Григ это важная часть дня. Тогда истории красочнее и ярче, хотя ей самой уж цвета давно не доступны. Но разве это важно?
            Самая святая, драгоценная и важная часть дня, когда её мысли и образы становятся значимыми, проходит как-то до обидного быстро. Старая Григ даже придумывает сказки подлиннее, и сказывает нарочно неспешно, чтобы задержалась подле неё жизнь и чтобы дольше оставалось послевкусие собственной важности на языке, да в сердце, но как не тянет она – всё одно быстро проходит. Шепчутся, благодарят, смущённо говорят о том, чего оставили и обещают ещё прийти, но тут же расходятся – у всех дела и заботы, семья и дом. Серый Дом пустеет, мертвеет и шагу отсюда нет. Разделяются миры жизни истинной и жизни, что отмечена скорой смертью и потому определённо неуютна для тех, кто только первый мир покуда знает.
            Старая Григ не в обиде. Здесь есть пища – каша да похлёбка, всегда горячие, крыша над головой, нет никаких обид, а на сердце всё одно – тяжесть. Хотя на что тяжесть? Раньше-то и хуже было. Серый Дом уже благо, при детстве Григ заведённое, чтоб те, кто сам о себе заботиться не сумеет, да от слабости здоровья страдает, дни свои не в голоде доживали и холоде, а при заботе. За это получает Серый Дом от каждого взрослого жителя поселения часть пищи и дров, да всё необходимое. Все боятся прихода сюда и хотят доживать в семьях, но бывает ведь всякое. Вон, у Эльмы – соседки слева – старая Григ слышит её бессонницу каждую ночь, семья-то вроде бы и есть, а содержать её не могут, там по лавкам детей мал-мала меньше, а она и ходить не может сама, отправили в Серый Дом, но приходят когда могут.
            А могут редко. Но Эльма не жалуется, нечего на судьбу жаловаться – боги дают столько, сколько вынести можно и не больше, а начнёшь на судьбу жаловаться, да пощады у них просить, так и получишь сам поверху. Это старая Григ верно знает, не знает, правда, другого – сама она то придумала в сказке какой и уверовала, или же с детства ей о том говорили? Всё спуталось с годами, смешалось, и разум уж всё равно не такой сильный да гибкий, чтобы всё удержать. Не жалуется Эльма и ладно, а вздыхает она по ночам тихо, видимо, силы терпеть сдают:
– Когда же конец-то…
            Другая соседка старой Григ – Мапо, не так терпелива как Эльма, и ответит, бывает, как отрежет:
– Да лишь бы скорее! Спасения от тебя нет, другие же спать хотят!
            Не влезает в то старая Григ, а перед сном, если силы остаются, шепчет Эльме тихо какие-то обрывки да образы, что в сказку ещё не сплелись, а может лишь завтра сойдутся:
– Ты подумай, ты вспомни, Эльма, как наши предки жили, как край был суровым да ветреным, и дома им приходилось строить в самом низу, а когда приходила весна, то приходилось идти им в горы, ведь река расходилась всей силой, но к тому времени стихал уже зимний ветер и всё начиналось вновь.
            Помнится, верно помнится Григ, что с годами в их краях и правда климат стал мягче, добрее, и кроме зерна приживаться стали охотчивее фрукты и овощи, и уж можно почти что жить без опаски! Не помнится только про суровые времена было так, или снова придумано? Не спорили со старой Григ, то ли верить хотелось, то ли жаль её всем было, а может и интересно…
            Так поговорят перед сном, да вроде и успокоятся. В сон отправлялись рано – в Сером Доме никаких послаблений нет, некому за ними смотреть до поздней ночи, своих дел хватает, как темнеет – и разошлись все, так и ночь. Старая Григ давно уж слепа и не знает который час наступил, да только чувствует наступающую темноту, и от того ещё обидно, что расходятся люди так быстро после её сказок, а посидели бы немного и ей не пришлось бы только лежать в постели да ждать, когда придёт сон.
            Но в одну из ночей беспокойней прочего Эльма – вертится, крутится, вздыхает, да так, что Мапо не выдерживает и шипит:
– уймись, веретёнка! Спать не даёшь.
            Хотя до сна ещё долго, бодра и Григ, и Мапо тоже. Но Мапо подчиняется Серому Дому как и все – некуда ей больше идти, да и пройти дальше трёх шагов она едва ли сможет – в молодости ещё на мельнице надорвалась, но по молодости и ныло в спине лишь немного, и не думала она о безрадостной старости, а с годами сцепило да сжало так, что она или лежит, или сидит большую часть дня.
– Силы нет, – жалуется Эльма, – сегодня, чую, сегодня… страшно.
            Она заговаривается, мечется, шепчет сама себе и от её беснований становится неуютно даже Мапо.
– Да чего ты? – удивляется она, – проживёшь ещё до осени! Ты же крепкая.
            А Григ подтверждает да отвлекает:
– Крепкая, верно говорит Мапо! Такая же крепкая как племя лиовское.
– какое-како? – Мапо даже кашляет, а Эльма перестаёт метаться. – никогда о таком не слышала!
            Старая Григ тоже не слышала, но сказать-то теперь уж надо. Благо, пока лежит она без сна, то думает, и ещё днём думает, пока никто её жизнью не задет – и не всё, что в голову приходит, она собирает в одну сказку на вечер, что-то остаётся неиспользованное, отложенное до лучших времён, до удачных идей. Вот от того и пошла.
– В одних восточных краях жило племя. И каждый в том племени был высок ростом, выше самого высокого человека, и был силён как лев, отсюда и пошло название, и был весел. Жили они в самом мире с природой, принимали дары её с почтением, да поклонялись силам воды и ветра, леса и пустыни. И в мире протекали их дни и в гармонии, и не было рядом ни одного племени, что осмелилось бы на их земли зайти, а сами лиовцы не трогали соседей и в случае беды приходили на выручку, как делали это после древние цари, чья власть была истинной, а не родовой, и чья сила была не в золоте, а в справедливости…
            Притихла Мапо, замолчала и Эльма. Работа старой Григ всегда приводит к покою на сердце. Пусть в доме беда, да хлопоты и труд – это всегда проходит, а тот, кто пришёл и послушал, уходит спокойнее и тише, увереннее.
            Затихла Эльма, засопела Мапо, унёс сон и Григ. Даже история осталась незаконченной, но то и к лучшему – старая Григ сама пока не знает как её завершить, наутро и подумает, вечером всем расскажет.
            О том, что Эльма умерла этой ночью старая Григ догадалась, едва проснувшись. Вокруг была привычная слепая темнота, но было и движение. И движение то было со стороны Эльмы, вот только быстрее и точнее, моложе. Значит, всё кончено.
            Шаги, много шагов, шепотки – всё стихло. Так и приходит смерть – тишиной. И Эльму уже не позвать.
            Рядом тихо плачет Мапо. Эльма хоть и спать не давала, а всё же была живой, и Мапо, хоть и казалась злою, всё же такой не была – Григ не видела её лица, но была уверена в одном – лицо у неё доброе, просто усталое и горестное.
– Мапо, – зовёт старая Григ, – мне тоже жаль. Слёзы – это исцеление. Я бы тоже хотела заплакать с тобою, но не могу.
– Я не плачу, – глухим голосом, всё ещё вздрагивающим от рыданий, ответила Мапо, – я просто вздохнула.
            Старая Григ не спорит. Мапо сама по себе, так и быть. А вот Эльмы больше нет и не узнает она конец истории, а ведь старая Григ его во сне придумала.
***
– А как ты ослепла? – спрашивают дети старую Григ и это даже застигает её врасплох. Нет, когда она ещё не начала рассказывать сказку, люди шумят, собираются, и дети тоже суетятся рядом, пытаясь устроиться поближе к ней. Что ж, теперь  у них для этого больше возможностей – кровать Эльмы всё ещё пуста, но ни слова не произнесено об этом ни со дня её смерти, ни теперь – словно никто и не заметил.
– Нельзя такие вопросы…– одёргивает кто-то взрослый и решительный.
            Но старая Григ отмахивается:
– Это интересная история. Я расскажу её сегодня.
            Это было первой её сказкой. Но, к сожалению, первой по-настоящему реальной сказкой, и расплатой за все последующие.
– С древних времён, – начинает старая Григ и ей кажется, что она снова видит. Не то, что сейчас, нет, а то, что было раньше, прошлое, и видится ей та тропа, на которую она ступила по молодости и глупости, и как пошла по ней, да шутка ли? – за огоньками. А ведь сказывали дома, остерегали, что искать огоньки нельзя в лесу, что ведут они к беде, что…
            Или не сказывали, а снова ложь? Мало ли было брошено вскользь? Мало ли было запретов, под те же сказки замаскированные, чтоб детей дома удержать? В лес нельзя одному – там мерцающие огоньки заманят в самую чёрную чащу, да закружат. К воде одному нельзя – там живёт водный дух, что утащит на самое дно, утопит и усадит твоё тело на камень, и будешь ты сидеть и ждать…
– Сказывали люди, что тот, кто за мерцающими огоньками пойдёт, тот заплутает, закружится в лесах, да назад уж не выйдет. Все, кто за огоньками шёл, не слушая окрики близких, так и не вернулся, – голос старой Григ  не дрожит. Она уже пошла. Она вернулась. Правда, слепой, но всё же пошла.
            Показалось ей тогда, по  глупости, что это чудо. Шутка ли? У самой кромки леса мерцали, загадочно ждали её, два синеватых огонька. Точно цветы живые висели над густой тёмно-зеленой бархатной травой и так ярко пульсировали своим живым светом в наступающем вечере.
            Она сделала-то только шаг, идти не хотела, зачем? Только хотела посмотреть. А один из них раз и отпрыгнул в сторону. Второй на месте остался. Она ещё шаг – ещё один прыжок. И всё рядом, пара шагов и она их настигла бы!
– Это один из тёмных духов, – рассказывает Григ, хотя до сих пор не знает, что это было. Никто и не расскажет. – Он любит заманивать к себе, в свои владения, тех, кто любопытствует. Появятся такие огоньки над болотом  или у леса, не иди за ними, это значит, что он тебя приметил и ведёт за собой.
            А куда он вёл Григ и не знала тогда, и сейчас не знает.  Помнит, что отошла недалеко, и даже дом свой видела, и тропу тоже, а вот как потом тропа под ногами исчезла, да чаща стала тяжелее, да и как случилась темнота – не знает.
– Ему нужны души, посланники. Нести ему разную службу, – старая Григ хорошо слышит и потому замечает, что в этот раз среди собравшихся шепоток. А ведь прежде так тихо сидели. И даже как будто встал кто-то…
            Неинтересно им, не нужно! И то, что правда это, чистая правда, их не тревожит.
            А старая Григ внутри своей памяти видит себя – звонкую, смешливую и глупую, которая вдруг испугалась среди лесной обители, да назад повернула, и только сделала шаг, как отшатнулась – у неё перед лицом человеческая фигура, да вся из тех живых огоньков синеватых сплетена!
– Боги… – шептала тогда Григ, да отступала, в корнях путаясь.
            А фигура уже к ней руку тянет и плывёт, медленно плывёт уже к лицу её огонёк синеватый, пульсирует.
            Не знала тогда Григ ни одной сказки, а как ослепла, так и узнала их все, сама сочинять начала, и не было конца им… а всё от огонька, что в ней жил, пульсировал, вошёл в её плоть, да там и зажил.
– И тот, кто службу верную нести будет долго, тот награду получит, вечную жизнь, – этого старая Григ не знала наверняка, это было уже сказкой. Правда закончилась на огоньке, что она встретила, что стал новой ею. Про службу уже сама догадалась, когда сказки пошли сами собой. И не знала ведь даже – кто то был в лесу, да зачем так наказал её, зачем служить заставил, а куда деваться? Не было, не было и появилось – значит, так кому-нибудь, хоть кому-нибудь, а было нужно! И не сбежать от того, не отменить, не прозреть!
            Расходятся в этот раз ещё быстрее прошлого, недовольные. Ещё бы! Сказку просили, ждали, а она про огоньки, да про себя-несчастную. Кому интересно? И кто вообще вопрос такой глупый задал?
– Не горюй, – говорит Мапо, – мне вот интересно было.
            Это ложь. Старая Григ знает, что ложь, но не говорит об этом. Мапо хочет утешить её, не понимает, что утешение Григ не нужно. Ей нужно лечь спать скорее – вечная жизнь, она точно знает, уже за углом.
***
            В последние минуты её жизни особенно спокойно. И ещё – тихо. Тишина приходит со смертью. Жизнь – это бесконечный шум, а смерть – обволакивающий саван тишины.
            Старая Григ не просит пощады. Она не ждёт отсрочки и даже счастлива, что всё закончилось. Не сразу она понимает, что видит темноту. Это не та ровная и равнодушная темнота, которая сопровождала её долгие годы с пробуждения до засыпания, это другая, совсем неровная темнота, которую можно будет увидеть в цвете. И это настоящая сказка, которая важнее всех рассказанных ею прежде.
            А ведь когда-то Григ и не знала, что темнота бывает такой разной. Темно и темно! Но нет, у темноты свои оттенки.
            Ей необыкновенно легко и просто, она не весит ничего и покидает стены Серого Дома, в первый и последний раз, и не чувствует никакой тяжести, никаких мыслей, никаких сомнений. У неё нет вопросов и жалоб, ей не важна суть вещей, и в особенности тех самых, что были необычны и привели её к слепоте. Она не весит, она не значит, она не существует больше.
            И, конечно, не знает, что она всего лишь мерцающий синеватый огонёк, особенно хорошо различимый в ночи – живой, похожий издалека на цветок или бабочку. Не знает, что за нею кто-то пойдёт, кто-то заблудится, что такова её вечность.
            Она ничего не знает и не может знать. Она уже не Григ, ведь та осталась лежать на кровати в Сером Доме. Она уже всего лишь часть какой-то сказки, которую может быть никогда и не расскажут.
 
 

© Copyright: Анна Богодухова, 2026

Регистрационный номер №0546857

от Сегодня в 06:48

[Скрыть] Регистрационный номер 0546857 выдан для произведения:             Сказки старой Григ приходили все слушать с охотой. Вообще – дело, конечно, благое: после тяжкого дня и самому отвлечься можно и дитя утихнет, отвлечённое историями Григ, не станет задавать своих вопросов, а успокоится, заслушается. Да и как не заслушаться? У Григ и голос ясный, певучий, говорит она тихо, но слушают её в благоговейной тишине. Иной раз и мимо пройдёшь, даже пусть торопясь, ан нет, остановишься – хоть минуту-другую да выдохнуть, да послушать, вроде и жить стало легче, и спешить уж не надо?
            Нет. Нужно спешить, конечно, нужно. Но только человек, что стар, что млад – всё одной надеждой живёт, желанием познать то, чего познать не пришлось, и в сказки ушло то желание от первого людского рода и с родом людским в ничто уйдёт.
            Старую Григ не перебивают – только попробуй! Тотчас со всех сторон накинутся, зашипят, а то и вовсе по шее получить можно. Григ же сама не сердится. Но она вовсе не умеет, кажется, сердиться, только улыбается растерянно когда её в редкую минуту кто перебить посмеет, и вроде бы даже удивляется сама себе – как это, её да слушают? Пришли? Не пропали, стало быть, её сказки! И сама она не пропала, нет.
            Могла бы видеть старая Григ, подивилась бы лицам и особенно глазам, которые смотрят на неё каждый вечер. Глаза восхищённого недоверия, глаза интереса и любопытства, и даже страха. Рассказывает Григ и правда интересно, но ей, бедолаге, нельзя понять до конца как ценят её сказки, особенно в холодные дни, когда за порог и шага не сделать без нужды.
            А в Сером Доме тепло. Не будь Григ, не было бы тут всех живых и молодых, юрких ещё да вертких, полных жизни. И то, может быть, тоже верно – не стоит старости и болезням мешаться с молодостью. В Сером Доме досмотрят, доухаживают, доведут до самого конца. А тут Григ расходится каждый вечер, и собираются к ней, а стало быть, и ко всем, гости – и уже смерть-то далека, и болезни уж нет, и слепоты её, а у других доходящих и воля какая-то крепнет к жизни. Сказка каждый раз разная, а интерес одинаков. Ничего не повторяется у старой Григ. И странно даже – жила ведь у всех на виду, как все жила, тихо да мирно, но потом, как ослепла, так и сказывать вдруг стала, да так интересно, что заслушаешься! И не только заслушаешься, но и назавтра придёшь.
            В Сером Доме не принято прежде было столько гостей встречать изо дня в день. Тут и темно, и низко, и душно. Но набиваются люди и даже дети не жалуются, не просят никакого комфорта себе да уюта – пока сказывает старая Григ нет для них не духоты, ни темноты, ни низкого потолка…
            Ничего нет кроме сказки.
– А меч, хоть и волшебный, а всё же колдовство оно разное бывает. Было то колдовство злым, а меч прежде доброе знал,  рассказывает старая Григ, и снова тихо вокруг. Слушают её почти истлевшие в этой жизни, доходящие с нею, и гости – совсем уж живые, тоже слушают. На низеньком столе нехитрое угощение – кусок пирога, стакан молока, яблоки… не с пустыми руками ходят люди, Григ и не просит, всякому рада, а всё же хочется поддержать старуху. Григ всем благодарна.
            Свесившись с кровати, чтобы лучше было слышно, внимают ей две старухи – одна древнее другой, а всё ждут милосердия богов, на всё, видимо, их воля; прижавшись кто к родителям. А кто друг к дружке, слушают и дети, и даже замерли будто бы, забылись;  а взрослые, слегка смущённые тем, что в поле и доме всё же остались дела, те самые, которым конца и края нет, иной раз ловят взгляды друг друга и извиняюще улыбаются  – ладно уж, пусть! 
            Говорит старая Григ, и в голосе её одна ясность и вовсе нет старости. Она живёт своими рассказами, и неясно даже – откуда она их берёт-то? У неё даже спрашивали, посмеивались:
– Где же тебе, старой, про волшебные цветы вспоминать? Ты когда их видела-то?
– В темноте взора есть, да в памяти, – отшучивалась старая Григ, да улыбалась. Тайны или нет, а ей всё как известно, и сюжеты сказок не повторяются день ото дня.
– За тобой б записать! – сокрушаются гости. – Вот цены бы не было!
– А у меня и в памяти всё, – смеётся Григ, не обижается. Не нужно ей записываний, она сама себе всё помнит, а где уж забылось, так ведь заново придумать можно – у неё от самого безрадостного утра до оживлённого вечера целый день, считай!
            Когда она просыпается, точно уже сказать нельзя. Григ чувствует, что утро. Привыкло тело вставать рано. Но вот к рассвету или с ним – тут уж не понять никак. На кроватях рядом возня, не одна Григ в сером доме, не одна ждёт исхода. Потом обтирание ледяной водою – как в детстве было, как в зрячей жизни, так и теперь. Умелые руки управительницы Элии знают и сострадание, и напор, если придётся, тут уже не станешь сопротивляться.
            Потом завтрак. Григ ест сама, в этом ей кажется последнее её достоинство. Ощупью находит на столе деревянную ложку, зачёрпывает из миски, и осторожно уж в рот. Долго жуёт и снова в чашку... не трудно, если подумать-то, но так кажется, что ты при деле. А после лежи, лежи и думай. Если погода хорошая, да есть в Сером Доме свободные руки, то могут вывести на недолгую прогулку вокруг. Для Григ это важная часть дня. Тогда истории красочнее и ярче, хотя ей самой уж цвета давно не доступны. Но разве это важно?
            Самая святая, драгоценная и важная часть дня, когда её мысли и образы становятся значимыми, проходит как-то до обидного быстро. Старая Григ даже придумывает сказки подлиннее, и сказывает нарочно неспешно, чтобы задержалась подле неё жизнь и чтобы дольше оставалось послевкусие собственной важности на языке, да в сердце, но как не тянет она – всё одно быстро проходит. Шепчутся, благодарят, смущённо говорят о том, чего оставили и обещают ещё прийти, но тут же расходятся – у всех дела и заботы, семья и дом. Серый Дом пустеет, мертвеет и шагу отсюда нет. Разделяются миры жизни истинной и жизни, что отмечена скорой смертью и потому определённо неуютна для тех, кто только первый мир покуда знает.
            Старая Григ не в обиде. Здесь есть пища – каша да похлёбка, всегда горячие, крыша над головой, нет никаких обид, а на сердце всё одно – тяжесть. Хотя на что тяжесть? Раньше-то и хуже было. Серый Дом уже благо, при детстве Григ заведённое, чтоб те, кто сам о себе заботиться не сумеет, да от слабости здоровья страдает, дни свои не в голоде доживали и холоде, а при заботе. За это получает Серый Дом от каждого взрослого жителя поселения часть пищи и дров, да всё необходимое. Все боятся прихода сюда и хотят доживать в семьях, но бывает ведь всякое. Вон, у Эльмы – соседки слева – старая Григ слышит её бессонницу каждую ночь, семья-то вроде бы и есть, а содержать её не могут, там по лавкам детей мал-мала меньше, а она и ходить не может сама, отправили в Серый Дом, но приходят когда могут.
            А могут редко. Но Эльма не жалуется, нечего на судьбу жаловаться – боги дают столько, сколько вынести можно и не больше, а начнёшь на судьбу жаловаться, да пощады у них просить, так и получишь сам поверху. Это старая Григ верно знает, не знает, правда, другого – сама она то придумала в сказке какой и уверовала, или же с детства ей о том говорили? Всё спуталось с годами, смешалось, и разум уж всё равно не такой сильный да гибкий, чтобы всё удержать. Не жалуется Эльма и ладно, а вздыхает она по ночам тихо, видимо, силы терпеть сдают:
– Когда же конец-то…
            Другая соседка старой Григ – Мапо, не так терпелива как Эльма, и ответит, бывает, как отрежет:
– Да лишь бы скорее! Спасения от тебя нет, другие же спать хотят!
            Не влезает в то старая Григ, а перед сном, если силы остаются, шепчет Эльме тихо какие-то обрывки да образы, что в сказку ещё не сплелись, а может лишь завтра сойдутся:
– Ты подумай, ты вспомни, Эльма, как наши предки жили, как край был суровым да ветреным, и дома им приходилось строить в самом низу, а когда приходила весна, то приходилось идти им в горы, ведь река расходилась всей силой, но к тому времени стихал уже зимний ветер и всё начиналось вновь.
            Помнится, верно помнится Григ, что с годами в их краях и правда климат стал мягче, добрее, и кроме зерна приживаться стали охотчивее фрукты и овощи, и уж можно почти что жить без опаски! Не помнится только про суровые времена было так, или снова придумано? Не спорили со старой Григ, то ли верить хотелось, то ли жаль её всем было, а может и интересно…
            Так поговорят перед сном, да вроде и успокоятся. В сон отправлялись рано – в Сером Доме никаких послаблений нет, некому за ними смотреть до поздней ночи, своих дел хватает, как темнеет – и разошлись все, так и ночь. Старая Григ давно уж слепа и не знает который час наступил, да только чувствует наступающую темноту, и от того ещё обидно, что расходятся люди так быстро после её сказок, а посидели бы немного и ей не пришлось бы только лежать в постели да ждать, когда придёт сон.
            Но в одну из ночей беспокойней прочего Эльма – вертится, крутится, вздыхает, да так, что Мапо не выдерживает и шипит:
– уймись, веретёнка! Спать не даёшь.
            Хотя до сна ещё долго, бодра и Григ, и Мапо тоже. Но Мапо подчиняется Серому Дому как и все – некуда ей больше идти, да и пройти дальше трёх шагов она едва ли сможет – в молодости ещё на мельнице надорвалась, но по молодости и ныло в спине лишь немного, и не думала она о безрадостной старости, а с годами сцепило да сжало так, что она или лежит, или сидит большую часть дня.
– Силы нет, – жалуется Эльма, – сегодня, чую, сегодня… страшно.
            Она заговаривается, мечется, шепчет сама себе и от её беснований становится неуютно даже Мапо.
– Да чего ты? – удивляется она, – проживёшь ещё до осени! Ты же крепкая.
            А Григ подтверждает да отвлекает:
– Крепкая, верно говорит Мапо! Такая же крепкая как племя лиовское.
– какое-како? – Мапо даже кашляет, а Эльма перестаёт метаться. – никогда о таком не слышала!
            Старая Григ тоже не слышала, но сказать-то теперь уж надо. Благо, пока лежит она без сна, то думает, и ещё днём думает, пока никто её жизнью не задет – и не всё, что в голову приходит, она собирает в одну сказку на вечер, что-то остаётся неиспользованное, отложенное до лучших времён, до удачных идей. Вот от того и пошла.
– В одних восточных краях жило племя. И каждый в том племени был высок ростом, выше самого высокого человека, и был силён как лев, отсюда и пошло название, и был весел. Жили они в самом мире с природой, принимали дары её с почтением, да поклонялись силам воды и ветра, леса и пустыни. И в мире протекали их дни и в гармонии, и не было рядом ни одного племени, что осмелилось бы на их земли зайти, а сами лиовцы не трогали соседей и в случае беды приходили на выручку, как делали это после древние цари, чья власть была истинной, а не родовой, и чья сила была не в золоте, а в справедливости…
            Притихла Мапо, замолчала и Эльма. Работа старой Григ всегда приводит к покою на сердце. Пусть в доме беда, да хлопоты и труд – это всегда проходит, а тот, кто пришёл и послушал, уходит спокойнее и тише, увереннее.
            Затихла Эльма, засопела Мапо, унёс сон и Григ. Даже история осталась незаконченной, но то и к лучшему – старая Григ сама пока не знает как её завершить, наутро и подумает, вечером всем расскажет.
            О том, что Эльма умерла этой ночью старая Григ догадалась, едва проснувшись. Вокруг была привычная слепая темнота, но было и движение. И движение то было со стороны Эльмы, вот только быстрее и точнее, моложе. Значит, всё кончено.
            Шаги, много шагов, шепотки – всё стихло. Так и приходит смерть – тишиной. И Эльму уже не позвать.
            Рядом тихо плачет Мапо. Эльма хоть и спать не давала, а всё же была живой, и Мапо, хоть и казалась злою, всё же такой не была – Григ не видела её лица, но была уверена в одном – лицо у неё доброе, просто усталое и горестное.
– Мапо, – зовёт старая Григ, – мне тоже жаль. Слёзы – это исцеление. Я бы тоже хотела заплакать с тобою, но не могу.
– Я не плачу, – глухим голосом, всё ещё вздрагивающим от рыданий, ответила Мапо, – я просто вздохнула.
            Старая Григ не спорит. Мапо сама по себе, так и быть. А вот Эльмы больше нет и не узнает она конец истории, а ведь старая Григ его во сне придумала.
***
– А как ты ослепла? – спрашивают дети старую Григ и это даже застигает её врасплох. Нет, когда она ещё не начала рассказывать сказку, люди шумят, собираются, и дети тоже суетятся рядом, пытаясь устроиться поближе к ней. Что ж, теперь  у них для этого больше возможностей – кровать Эльмы всё ещё пуста, но ни слова не произнесено об этом ни со дня её смерти, ни теперь – словно никто и не заметил.
– Нельзя такие вопросы…– одёргивает кто-то взрослый и решительный.
            Но старая Григ отмахивается:
– Это интересная история. Я расскажу её сегодня.
            Это было первой её сказкой. Но, к сожалению, первой по-настоящему реальной сказкой, и расплатой за все последующие.
– С древних времён, – начинает старая Григ и ей кажется, что она снова видит. Не то, что сейчас, нет, а то, что было раньше, прошлое, и видится ей та тропа, на которую она ступила по молодости и глупости, и как пошла по ней, да шутка ли? – за огоньками. А ведь сказывали дома, остерегали, что искать огоньки нельзя в лесу, что ведут они к беде, что…
            Или не сказывали, а снова ложь? Мало ли было брошено вскользь? Мало ли было запретов, под те же сказки замаскированные, чтоб детей дома удержать? В лес нельзя одному – там мерцающие огоньки заманят в самую чёрную чащу, да закружат. К воде одному нельзя – там живёт водный дух, что утащит на самое дно, утопит и усадит твоё тело на камень, и будешь ты сидеть и ждать…
– Сказывали люди, что тот, кто за мерцающими огоньками пойдёт, тот заплутает, закружится в лесах, да назад уж не выйдет. Все, кто за огоньками шёл, не слушая окрики близких, так и не вернулся, – голос старой Григ  не дрожит. Она уже пошла. Она вернулась. Правда, слепой, но всё же пошла.
            Показалось ей тогда, по  глупости, что это чудо. Шутка ли? У самой кромки леса мерцали, загадочно ждали её, два синеватых огонька. Точно цветы живые висели над густой тёмно-зеленой бархатной травой и так ярко пульсировали своим живым светом в наступающем вечере.
            Она сделала-то только шаг, идти не хотела, зачем? Только хотела посмотреть. А один из них раз и отпрыгнул в сторону. Второй на месте остался. Она ещё шаг – ещё один прыжок. И всё рядом, пара шагов и она их настигла бы!
– Это один из тёмных духов, – рассказывает Григ, хотя до сих пор не знает, что это было. Никто и не расскажет. – Он любит заманивать к себе, в свои владения, тех, кто любопытствует. Появятся такие огоньки над болотом  или у леса, не иди за ними, это значит, что он тебя приметил и ведёт за собой.
            А куда он вёл Григ и не знала тогда, и сейчас не знает.  Помнит, что отошла недалеко, и даже дом свой видела, и тропу тоже, а вот как потом тропа под ногами исчезла, да чаща стала тяжелее, да и как случилась темнота – не знает.
– Ему нужны души, посланники. Нести ему разную службу, – старая Григ хорошо слышит и потому замечает, что в этот раз среди собравшихся шепоток. А ведь прежде так тихо сидели. И даже как будто встал кто-то…
            Неинтересно им, не нужно! И то, что правда это, чистая правда, их не тревожит.
            А старая Григ внутри своей памяти видит себя – звонкую, смешливую и глупую, которая вдруг испугалась среди лесной обители, да назад повернула, и только сделала шаг, как отшатнулась – у неё перед лицом человеческая фигура, да вся из тех живых огоньков синеватых сплетена!
– Боги… – шептала тогда Григ, да отступала, в корнях путаясь.
            А фигура уже к ней руку тянет и плывёт, медленно плывёт уже к лицу её огонёк синеватый, пульсирует.
            Не знала тогда Григ ни одной сказки, а как ослепла, так и узнала их все, сама сочинять начала, и не было конца им… а всё от огонька, что в ней жил, пульсировал, вошёл в её плоть, да там и зажил.
– И тот, кто службу верную нести будет долго, тот награду получит, вечную жизнь, – этого старая Григ не знала наверняка, это было уже сказкой. Правда закончилась на огоньке, что она встретила, что стал новой ею. Про службу уже сама догадалась, когда сказки пошли сами собой. И не знала ведь даже – кто то был в лесу, да зачем так наказал её, зачем служить заставил, а куда деваться? Не было, не было и появилось – значит, так кому-нибудь, хоть кому-нибудь, а было нужно! И не сбежать от того, не отменить, не прозреть!
            Расходятся в этот раз ещё быстрее прошлого, недовольные. Ещё бы! Сказку просили, ждали, а она про огоньки, да про себя-несчастную. Кому интересно? И кто вообще вопрос такой глупый задал?
– Не горюй, – говорит Мапо, – мне вот интересно было.
            Это ложь. Старая Григ знает, что ложь, но не говорит об этом. Мапо хочет утешить её, не понимает, что утешение Григ не нужно. Ей нужно лечь спать скорее – вечная жизнь, она точно знает, уже за углом.
***
            В последние минуты её жизни особенно спокойно. И ещё – тихо. Тишина приходит со смертью. Жизнь – это бесконечный шум, а смерть – обволакивающий саван тишины.
            Старая Григ не просит пощады. Она не ждёт отсрочки и даже счастлива, что всё закончилось. Не сразу она понимает, что видит темноту. Это не та ровная и равнодушная темнота, которая сопровождала её долгие годы с пробуждения до засыпания, это другая, совсем неровная темнота, которую можно будет увидеть в цвете. И это настоящая сказка, которая важнее всех рассказанных ею прежде.
            А ведь когда-то Григ и не знала, что темнота бывает такой разной. Темно и темно! Но нет, у темноты свои оттенки.
            Ей необыкновенно легко и просто, она не весит ничего и покидает стены Серого Дома, в первый и последний раз, и не чувствует никакой тяжести, никаких мыслей, никаких сомнений. У неё нет вопросов и жалоб, ей не важна суть вещей, и в особенности тех самых, что были необычны и привели её к слепоте. Она не весит, она не значит, она не существует больше.
            И, конечно, не знает, что она всего лишь мерцающий синеватый огонёк, особенно хорошо различимый в ночи – живой, похожий издалека на цветок или бабочку. Не знает, что за нею кто-то пойдёт, кто-то заблудится, что такова её вечность.
            Она ничего не знает и не может знать. Она уже не Григ, ведь та осталась лежать на кровати в Сером Доме. Она уже всего лишь часть какой-то сказки, которую может быть никогда и не расскажут.
 
 

 

Новые друзья