Помочь сайту
Поздравления
Неисцелимый
Сегодня в 21:35 -
Анна Богодухова
Неисцелимый
Ночь была душной, противной и вязкой. В такую ночь спать мог только истинно счастливый человек. Он же к таким не относился. Счастье отдалялось от него год от года, день ото дня становилось всё прозрачнее. Что ж, может быть не все в этом мире заслуживают счастья? А может быть, кто-то должен за это счастье платить?
Он помнил – в далёком детстве, счастья тоже не было. Была какая-то вечная, непроходящая ни с молитвой, ни со строгостью помыслов тоска. Такую тоску нельзя иметь воину, потому что тогда ему не будет никакого смысла в смерти, такую тоску нельзя носить в сердце правителю – она будет душить также как эта душная вязкая и липкая ночь! А он как-то жил с этой тоской, и был и воином, и правителем, и тоска вилась в его сердце.
У окна было не лучше. Никакого облегчения – сам воздух был разгорячён предчувствием свободы. Так виделся ему ещё не случившийся, но такой желанный гром. С ним придёт и дождь. Будет прохлада, и это отвратительное липкое чувство оставит его.
Сна не было. Он знал, что это дурное предвестье для него самого, что он уже не тот, что прежде, и не сможет весь следующий день был бодрым и сосредоточенным, но ложиться в постель было глупо, там не было ни отдыха, ни отвлечения. Рассудив, он решил сесть за стол.
Справился, конечно, сам. Свеча полыхнула нервно, опасливо – может быть тоже чувствовала? Конечно, легко можно было всколыхнуть весь замок, заставить ожить и лица, и стены, призвать слуг, и тогда он бы не бодрствовал в одиночку. Но власть на то и власть, чтобы не поступать так как хочется, а поступать именно так как нужно. Зачем будить, зачем тревожить тех, кто, может быть, смог спать в такую душную едкую ночь? Зачем разрушать грёзы счастливого забытья тем, кто не виноват в том, что он не может уснуть?
Впрочем, один человек всё же поднялся. Настороже был, ждал, может быть даже лежал в комнатёнке, примкнувшей к его покоям, слышал его бессонницу, но не подавал никакого шума.
– Господарь? – час был поздним, но голос слуги звучал спокойно и даже бодро. Верное сердце!
– Можешь идти спать, Блез, – нет, он не удивлён. Блез всегда был предан ему, он стал настоящей тенью за годы. Всегда рядом и не мешается под рукой. Редкая удача.
Не пошёл. Отступил так, чтобы отблеск свечи не попадал на его лицо.
– Вы не спите… что-нибудь нужно? Что сделать?
Он сделает. И правда сделает. Неважно – будет это прихоть или нужда, он поступит так как ему прикажут. Но власть, это когда в глубине душной ночи оживает осознание – прихотей нет, есть усталость.
– Ничего не нужно.
почему-то захотелось добавить про тоску и духоту, но это было уже слабостью и он позволил себе ограничиться духотой:
– Душная ночь.
– Будет гроза, господарь, – сразу же отозвался Блез, – если вы не можете уснуть, я пошлю за целителем, у него должен быть раствор с перцем и мёдом для сна.
Целители! Что могут сделать целители? Целители нужны тем, кого ещё можно исцелить. Что могут они сделать с усиливающейся головной болью, когда кажется саму голову сжимают раскалёнными щипцами и в глазах темнеет от боли? Что могут сделать целители с бессонницей, которая находит в дни, особенно значимые для его памяти? День, когда его отцу отрубили голову; день, когда его брата похоронили заживо; день, когда он узнал что самые близкие люди из его окружения уже давно поддерживают его врага…
Сколько было таких дней? Сколько осталось в памяти? Сколько отдаётся бессонницей? Что могут сделать здесь целители? Дать отвара, от которого несёт пряностями так, что хочется чихать и начинают слезиться глаза? Много пользы. И сами целители пропитаны какой-то двоякостью: они верят в молитвы и верят в небесные силы, в Господа, а намешивают и применяют свои средства так, что не отличаются от ведовок и колдуний, что мутят народ.
– Не нужно, – ответ не меняется. Блез и сам знает, что его предложение встретит отказ, но он не может предложить большего, ему нечем утешить своего господаря, не может он даровать ему покой.
Впрочем, покой, как и счастье – это не для всех.
Блез удалился с поклоном. Нет, он не спит и придёт по первому намёку на зов. Появится тенью, будет ждать приказаний, но в такую душную ночь не хочется ни приказывать, ни разделять с кем-то тоскливые мысли.
Он разбирает бумаги. Их немного – он придерживается строгости в бумажных делах и разбирает каждый день до обеда всё, что приносят гонцы, советники и послы. Приносят ему и бумаги-наблюдения из городов и деревень, ведь власть должна знать всё, даже мелочи – из них состоит жизнь народа, а он народ и есть. Только народ, сошедшийся своей сутью и судьбой в одной точке, в его воплощении.
Так кажется господарю…
Бумаг не так и много, но каждую он прочитывает. Надо занять мысли, надо вынырнуть из душной ночи. Работа – лучшее средство. Помогает и от головной боли, пока она не достигает своего предела и не мешает ему видеть мир.
Прошения. Пощады… как они все любят просить пощады! Отвечай он только за самого себя, простил бы всех врагов и пусть они рвут его. Но он отвечает за народ. Отпусти их сегодня, и завтра они вернутся в новом образе и с новой силой. Кому это нужно?
Он смотрит на первое письмо. Почерк тонкий, женский, буквы выписаны ровно, осторожно – письмо переписывали, не жалели ни чернил, ни дорогой бумаги. А что из того? Он читает строки, написанные любящей рукой, выношенные в нежном сердце… сердце, что защищало его врага и просило для него милосердия.
– Мой брат жестоко оболган и предан… – он читает наивные слова вслух, негромко, конечно, зачем стенам знать его письма? Усмешка касается его губ против воли. Оболган! Как же! Если бы речь шла об одном только свидетельском показании, полученном в пытке или в попытке предателя спасти свою шкуру! Что ж, тогда он бы ещё усомнился, но у него в руках были письма, перехваченные прежде, чем он бросил брата этой женщины в тюрьму до принятия решения о расправе. И в письмах было больше злой суровости, чем в показаниях людей. В письмах было падение, предательство, измена, заговор!
А ведь все были предупреждены, что мир может быть и заключён, добрый и нерушимый мир, но если окажется кто врагом, то врагом и будет, и если случается что-то против него, против господаря, то лишь потому что враги себя проявляют. Это не ветра нашёптывают сплетни, это не специи травят ему пищу, это не тени сговариваются о том, как бы предать его власть. Это делают люди, и он знает имена этих людей, он знает, из каких они городов, из каких семейств и как закончат свои дни.
Не знает он только милосердия, оно губительно, оно разрушит его земли и наследие. Его же собственный народ и не поймёт прощения предательств!
Он откладывает прошение о брате в сторону. Ответа не будет, будет суд и предателю будет дано право увидеться с сестрою и проститься с нею, если он того пожелает. Но ответить придётся.
Следующее письмо забавнее. В нём обратная ситуация – просьба о жестокости, продиктованная не истинным убеждением, а страхом и попыткой заслужить его признательность. Прилагается и список врагов, которых ему предлагается покарать незамедлительно, без пощады и отпущения грехов. Впечатляет и список грехов – бранное слово, пьянство, мордобой в результате пьянства – последнее особенно веселит, драка соседей, а преподносится как заговор против него.
– Глупость, – он откладывает в сторону письмо. Люди разные. Кто-то предаёт, кто-то выслуживается, но глупость есть и там, и тут. Первые глупы, полагая, что справятся с тем, кто беспощаден, вторые надеются заслужить его признательность, призывая к беспощадности. И те, и другие не понимают одного, но очень простого: он не для себя, он для них, для защиты их границ и земель от врагов внешних и внутренних, что только и ждут ослабления!
А ему самому уже давно ничего не нужно. Разве что сон и тишина в мыслях? Он не помнит толком ни того, ни другого. А они в глупости полагают, что он жаден до смерти и крови!
И из этого следует только одно – они не понимают что он делает и для чего. А ведь он не ищет крови и огня, он не хотел разорять Сибиу, жечь виновников в Кастенхольце, рубить головы в Брашове и Ноудорфе…
Но это было необходимостью и он, как покорный слуга воли народа, ради защиты его, ради защиты земель от всех теней, что жаждали подчинить, предать, растащить по кускам Валахию, лил кровь, рубил и жёг.
И ещё – не испытывал сомнений.
Хотел бы ещё не испытывать безысходной тоски по совести и преданности, здравомыслию и честности, которые так легко оставляли его врагов, и своего разочарования не хотел бы испытывать – постоянного, углубляющегося разочарования от глупостей и слабостей врагов и друзей, легко переходивших из одного состояния в другое.
Но это было его собственной болезнью, и целители здесь тоже не могли помочь, только не ему и только не своими молитвами и отварами: Господь слышал бы и его самого без посредников, а отвары для тех, кто может быть спасен привычкой средств.
***
Дождь бушевал так, словно хотел очистить всю землю, грешную, чёрную, видевшую столько предательств и столько грязи. Дождь бушевал, направляемый могучей волей небес, которые видели столько же грязи, но и сами не смогли очистить её одним лишь дождём. Для очищения нужно было пламя и небеса это знали на своём опыте.
– Господарь, – позвали его, склоняясь в почтительном приветствии, – простите, что обращаюсь к вам с таком просьбой…
– Михня, верно? – что ж, у него всегда была хорошая память на имена и большое внимание к знати.
Проситель изумился. Он не ожидал, совсем не был готов к тому, что его назовут по имени. Радость полыхнула в глазах его – он счёл это благим знаком, предвестьем, ему даже почудилось, что господарь вспомнил заслуги его рода, ведь так легко вспомнил он его имя сейчас! Может быть следил? Может быть ждал?
Совсем забылось просителю, что у господаря один из сыновей носит то же имя. Не хотелось верить и вспоминать бытовое, рутинное, случайное. Хотелось верить в чудеса.
– Да, господарь! Мы, верные друзья твои, а до того друзья отца вашего…
Господарь поднимает ладонь. Хватит. Он прекрасно знает этих друзей отца своего. Да и своих друзей того же образа и вида ему хватило с лихвой. Речи пусты и не значат, клятвы нарушаются, и иногда от врагов приходилось ему видеть больше понимания тем от тех, кто присягал и верил ему.
Враги хотя бы не так скрывались.
– Чем обязан такому визиту? – голос господаря холоден. Нет, он не зол, не разгневан, он холоден и в этом холоде нет никакого шанса укрыть дурные намерения, если те по глупости есть хоть в одном просителе.
Проситель замялся. Он сбит с толку, запутан, даже напуган! Ему-то казалось, что это знак расположения господаря!
Но делать нечего, нужно излагать и он излагает свою привычную для этого зала просьбу. Пощады! Только пощады для брата своего, конечно же, оболганного и оклеветанного, ну… ещё, пожалуй, немного оступившегося, да и то под воздействием юности и бурности чувств, испугавшегося не жестокости, о, нет, а величия Валахии.
– Пощады не будет, – господарь не удивлён и по-прежнему лишён гнева. Он сообщает факт. – Тот, кто врагом мне стал, врагом и будет. Глупость и юность не оправдывают отступления от присяг, клятвы и души. Такие вещи ничего не оправдывает, поскольку ничем не может быть оправдано предательство.
Дальше умоления. Пощады, только бы пощады. А дальше хоть монастырь, хоть крестьянство до конца дней, хоть разорение, хоть…
– Казнь, – легко напоминает господарь, – только казнь смоет позор его души. Суд и казнь. А что до монастырей и крестьянства, так мне в этом ничего карающего не видится. Крестьяне выращивают и ваш хлеб и ваше мясо, а в монастырях молятся и за ваше благо. Разве не так?
Гнев в глазах просителя. Бешенство и злость. Что ж, некоторые люди не умеют понимать и не желают понять, что есть вещи, которые прощать нельзя. Будь он просто человеком, простил бы, но на нём народ, границы, земли – всё это живёт, пульсирует, требует внимания, беснуется. Его границы и удерживаются тем цепким чувством преданности народу, земле и ему, ну ещё и страхом.
Страх даже понадёжнее будет. Он позволяет зверствовать в поле битвы и на улицах вражеских поселений. Страх позволяет забыться, выплеснуть себя через жестокость, когда ты уже не загнанный зверь, а сам по себе хищник.
– Хорошего дня, – желает господарь равнодушно. Он знает, что отпускает того, кто затаил на него зло. Может быть не сейчас, но позже это может стать новой тенью. Будь он жесток, он казнил бы заодно и этого просителя, и весь род его. Но нет, он не жесток, он даёт ему шанс одуматься, даёт ему шанс вернуться мыслями к своему господарю, покуда не свершилось предательства. – Кто следующий?
Блез тревожно глядит на него. Шёпотом спрашивает, нельзя, чтобы слышали другие:
– Ты бледен, господарь…
– Духота, – отзывается он и спохватывается. Какая ещё духота в такую ветрено-дождливую погоду?
Но Блез понял. Всё хорошо. Всё так, как должно быть. Если господарь говорит, что духота, то духота и есть, он не станет спорить, вместо этого он приглашает жестом следующего подойти.
Новая просьба о милосердии. На этот раз более очевидная и простая. Дождь, ставший благословением для господаря, размыл дороги и теперь не проехать ни одному обозу с зерном и овощами.
Что ж, это уже иное. Это людское. Господарь делает знак одному из советников. Тот бледнеет не меньше, чем он, но выходит вперёд.
– Господарь? – советник уже знает, чем кончится дело, но он должен хотя бы попытаться из уважения к самому себе сохранить лицо.
– Ответь мне, Симон, о чём мы говорили прошлым летом? – интересуется господарь.
Он не кричит, не требует объяснений, не обвиняет его напрямую. Он хочет, чтобы Симон сам осознал свою вину. Вину, которая повторилась. То, что он должен был, обязан был устранить, да только…
Сейчас уже не объяснишь ни себе, ни ему, как так вышло? Прошлым летом были сильные дожди, а в это вроде бы и не предвещалось ничего подобного, и тихо было, и не страдали дороги. Кое-где подлатали, подсыпали золой да камнем заложили, но то на очень уж рассыпанных, расползшихся кусках.
Как объяснить, что не было тогда уже особенной нужды, что затерялось это поручение среди десятков других, что не было жалоб и не было причины возвращаться к этому? Все ведь люди! Все могут забыть, ошибиться… оступиться?
– Солдаты доставят сами грузы, – велит господарь, – и ты, Симон, понесешь с ними…
Симон почти выдыхает, уже верит, что получилось, удалось! Но господарь добавляет с тихим, ужасным для тех, кто истинно понял, смешком:
– Для начала.
Прошения, донесения, жалобы и гневные мольбы – всё сливается в единую возню людских душ, пришедших за утешением и последней надеждой. Впрочем, не для всех последней – кто-то до сих пор, не взирая на страх перед ним, пытается выторговать себе что-то позначимее, половчее.
Не удаётся почти никогда. Господарь не видит смысла в торге. Он не любит и не очень-то умеет торговаться. Он ставит свою волю выше их желаний и мольбы, и следует ей, поскольку его воля закон. И это значит, что для него самого она тоже закон.
Дождь шумит, не успокаивается. Но это не останавливает тех, кто ищет его милости и его заступничества. Только из-за этого одного он уже считает себя обязанным выслушать всех, и неважно, что в голове пульсирует боль. Скоро она станет алой.
Блез замечает перемены в господаре, но не вмешивается. Господарь должен быть сильным, нельзя кричать целителя. Да и что тот сделает? Даст отвар, который не поможет? Остаётся лишь наблюдать, бессильно и мучительно.
Боль подступает все ближе к его сознанию, и господарь уже не может игнорировать её до конца. Верный знак того – мысль о сыне, такая же болезненная, как слишком яркое жаркое солнце. Михня. Неуступчивый, не умеющий идти на компромиссы. С годами он может стать мудрее, но господарь чует, что его сыну до этих лет просто не дожить. Он и сам не дожил бы, будь таким как сын. Иногда ему кажется, что Михня понимает его поступки слишком уж очевидно и однобоко, и видит их правильными, не понимая, что за ними стоит вечная цена собственного покоя.
А иногда ему хочется верить, что Михня видит в его делах указание будущего, опору для потомков, а не одну кровь ради крови и огня во имя мира, который никогда не наступит, потому что дождю никогда не смыть всего предательства и всей грязи с этой земли.
Мысль алая, едкая… она приходит всегда с головной болью, с нею же и уходит. Сердце должно быть твёрдым, уверенным, а он сам не должен отступаться. Потому мысль о сыне – мысль печальная, находит в минуту болезни, той самой, от которой он до смерти своей не будет исцелён.
– Благодарю всех, – последний проситель уходит в счастливом одурении. Он просил всего лишь возможности поступить на какую-нибудь самую малую должность при господаре, быть ему полезным, и его тут же приняли в личные слуги. Конечно, господарь больше к себе не подпустит близко незнакомца, хватило ему наёмных убийц, но числить человека можно кем угодно. Да и на Блеза нашло слишком много обязательств, он не жалуется, но пусть это будет негласным образом слуга для слуги.
Господарь поднимается. Алое полотно уже перед глазами. Больно пульсирует в висках и в затылке, боль заполняет его, мешает смотреть. Но нельзя показать болезнь. У него и без того много врагов, и много друзей, которые перейдут на другую сторону, едва увидят его слабость.
Но ему не в первый раз приходится скрываться. Это ничего, это всё равно лучше бессонницы, которая находит и мучает везде, в любой постели, в любом уголке.
Господарь выходит в свободную галерею. Здесь темно и сыро. Окно распахнуто – нужно вытянуть вонь нижних этажей. Вода хлещет на пол, не так, чтобы было незаметно, но ничего страшного. Ледяная вода, ледяной дождь, от которого ему становится чуть легче. Мир выцветает, алый цвет слабеет перед глазами, но не пропадает до конца…
– Господарь! – это Блез. Встревоженный, верный Блез.
– Кем запомнят меня? – тихо спрашивает господарь. Блез даже останавливается от неожиданности, но растерянность быстро покидает его:
– Преданным своей земле, великим, мудрым…
– Нет, это не так, – ему становится весело. Да и есть с чего – Блез не заискивает и не льстит, он истинно верит, и это даже приятно. – Меня запомнят тираном, убийцей и даже безумцем, быть может.
– Господарь! – в голосе Блеза укор.
– Нет, так и будет. Ветер истории и сплетни, происки врагов – все это нанесет на мою могилу много мусора, – он не спрашивает, а размышляет сам с собою. – Никому не будет дела до мыслей и мотивов Влада Третьего, Влада Дракула, Цепеша… и это то, что должно быть, естественный ход вещей и плата, ещё одна плата.
Блез молчит, он не знает как реагировать, но господарь обращается к самому себе, а не к нему и потому не ждёт ответа. Но молчание верного слуги его слегка отрезвляет, алое перед глазами жмётся, мешается, но отступает. От прохлады и правда легче. Что ж, пожалуй, ему даже хочется пощадить счастливое неведение человека и потому он не заканчивает вслух своей мысли: «это ещё одна плата за неисцеление».
Кто-то же должен быть спокоен от счастливого незнания и свободен внутренней удушливой тоски, которую ничем не изгнать. Разве что смертью, если и там не лгут о покое и мире загробного сна.
Ночь была душной, противной и вязкой. В такую ночь спать мог только истинно счастливый человек. Он же к таким не относился. Счастье отдалялось от него год от года, день ото дня становилось всё прозрачнее. Что ж, может быть не все в этом мире заслуживают счастья? А может быть, кто-то должен за это счастье платить?
Он помнил – в далёком детстве, счастья тоже не было. Была какая-то вечная, непроходящая ни с молитвой, ни со строгостью помыслов тоска. Такую тоску нельзя иметь воину, потому что тогда ему не будет никакого смысла в смерти, такую тоску нельзя носить в сердце правителю – она будет душить также как эта душная вязкая и липкая ночь! А он как-то жил с этой тоской, и был и воином, и правителем, и тоска вилась в его сердце.
У окна было не лучше. Никакого облегчения – сам воздух был разгорячён предчувствием свободы. Так виделся ему ещё не случившийся, но такой желанный гром. С ним придёт и дождь. Будет прохлада, и это отвратительное липкое чувство оставит его.
Сна не было. Он знал, что это дурное предвестье для него самого, что он уже не тот, что прежде, и не сможет весь следующий день был бодрым и сосредоточенным, но ложиться в постель было глупо, там не было ни отдыха, ни отвлечения. Рассудив, он решил сесть за стол.
Справился, конечно, сам. Свеча полыхнула нервно, опасливо – может быть тоже чувствовала? Конечно, легко можно было всколыхнуть весь замок, заставить ожить и лица, и стены, призвать слуг, и тогда он бы не бодрствовал в одиночку. Но власть на то и власть, чтобы не поступать так как хочется, а поступать именно так как нужно. Зачем будить, зачем тревожить тех, кто, может быть, смог спать в такую душную едкую ночь? Зачем разрушать грёзы счастливого забытья тем, кто не виноват в том, что он не может уснуть?
Впрочем, один человек всё же поднялся. Настороже был, ждал, может быть даже лежал в комнатёнке, примкнувшей к его покоям, слышал его бессонницу, но не подавал никакого шума.
– Господарь? – час был поздним, но голос слуги звучал спокойно и даже бодро. Верное сердце!
– Можешь идти спать, Блез, – нет, он не удивлён. Блез всегда был предан ему, он стал настоящей тенью за годы. Всегда рядом и не мешается под рукой. Редкая удача.
Не пошёл. Отступил так, чтобы отблеск свечи не попадал на его лицо.
– Вы не спите… что-нибудь нужно? Что сделать?
Он сделает. И правда сделает. Неважно – будет это прихоть или нужда, он поступит так как ему прикажут. Но власть, это когда в глубине душной ночи оживает осознание – прихотей нет, есть усталость.
– Ничего не нужно.
почему-то захотелось добавить про тоску и духоту, но это было уже слабостью и он позволил себе ограничиться духотой:
– Душная ночь.
– Будет гроза, господарь, – сразу же отозвался Блез, – если вы не можете уснуть, я пошлю за целителем, у него должен быть раствор с перцем и мёдом для сна.
Целители! Что могут сделать целители? Целители нужны тем, кого ещё можно исцелить. Что могут они сделать с усиливающейся головной болью, когда кажется саму голову сжимают раскалёнными щипцами и в глазах темнеет от боли? Что могут сделать целители с бессонницей, которая находит в дни, особенно значимые для его памяти? День, когда его отцу отрубили голову; день, когда его брата похоронили заживо; день, когда он узнал что самые близкие люди из его окружения уже давно поддерживают его врага…
Сколько было таких дней? Сколько осталось в памяти? Сколько отдаётся бессонницей? Что могут сделать здесь целители? Дать отвара, от которого несёт пряностями так, что хочется чихать и начинают слезиться глаза? Много пользы. И сами целители пропитаны какой-то двоякостью: они верят в молитвы и верят в небесные силы, в Господа, а намешивают и применяют свои средства так, что не отличаются от ведовок и колдуний, что мутят народ.
– Не нужно, – ответ не меняется. Блез и сам знает, что его предложение встретит отказ, но он не может предложить большего, ему нечем утешить своего господаря, не может он даровать ему покой.
Впрочем, покой, как и счастье – это не для всех.
Блез удалился с поклоном. Нет, он не спит и придёт по первому намёку на зов. Появится тенью, будет ждать приказаний, но в такую душную ночь не хочется ни приказывать, ни разделять с кем-то тоскливые мысли.
Он разбирает бумаги. Их немного – он придерживается строгости в бумажных делах и разбирает каждый день до обеда всё, что приносят гонцы, советники и послы. Приносят ему и бумаги-наблюдения из городов и деревень, ведь власть должна знать всё, даже мелочи – из них состоит жизнь народа, а он народ и есть. Только народ, сошедшийся своей сутью и судьбой в одной точке, в его воплощении.
Так кажется господарю…
Бумаг не так и много, но каждую он прочитывает. Надо занять мысли, надо вынырнуть из душной ночи. Работа – лучшее средство. Помогает и от головной боли, пока она не достигает своего предела и не мешает ему видеть мир.
Прошения. Пощады… как они все любят просить пощады! Отвечай он только за самого себя, простил бы всех врагов и пусть они рвут его. Но он отвечает за народ. Отпусти их сегодня, и завтра они вернутся в новом образе и с новой силой. Кому это нужно?
Он смотрит на первое письмо. Почерк тонкий, женский, буквы выписаны ровно, осторожно – письмо переписывали, не жалели ни чернил, ни дорогой бумаги. А что из того? Он читает строки, написанные любящей рукой, выношенные в нежном сердце… сердце, что защищало его врага и просило для него милосердия.
– Мой брат жестоко оболган и предан… – он читает наивные слова вслух, негромко, конечно, зачем стенам знать его письма? Усмешка касается его губ против воли. Оболган! Как же! Если бы речь шла об одном только свидетельском показании, полученном в пытке или в попытке предателя спасти свою шкуру! Что ж, тогда он бы ещё усомнился, но у него в руках были письма, перехваченные прежде, чем он бросил брата этой женщины в тюрьму до принятия решения о расправе. И в письмах было больше злой суровости, чем в показаниях людей. В письмах было падение, предательство, измена, заговор!
А ведь все были предупреждены, что мир может быть и заключён, добрый и нерушимый мир, но если окажется кто врагом, то врагом и будет, и если случается что-то против него, против господаря, то лишь потому что враги себя проявляют. Это не ветра нашёптывают сплетни, это не специи травят ему пищу, это не тени сговариваются о том, как бы предать его власть. Это делают люди, и он знает имена этих людей, он знает, из каких они городов, из каких семейств и как закончат свои дни.
Не знает он только милосердия, оно губительно, оно разрушит его земли и наследие. Его же собственный народ и не поймёт прощения предательств!
Он откладывает прошение о брате в сторону. Ответа не будет, будет суд и предателю будет дано право увидеться с сестрою и проститься с нею, если он того пожелает. Но ответить придётся.
Следующее письмо забавнее. В нём обратная ситуация – просьба о жестокости, продиктованная не истинным убеждением, а страхом и попыткой заслужить его признательность. Прилагается и список врагов, которых ему предлагается покарать незамедлительно, без пощады и отпущения грехов. Впечатляет и список грехов – бранное слово, пьянство, мордобой в результате пьянства – последнее особенно веселит, драка соседей, а преподносится как заговор против него.
– Глупость, – он откладывает в сторону письмо. Люди разные. Кто-то предаёт, кто-то выслуживается, но глупость есть и там, и тут. Первые глупы, полагая, что справятся с тем, кто беспощаден, вторые надеются заслужить его признательность, призывая к беспощадности. И те, и другие не понимают одного, но очень простого: он не для себя, он для них, для защиты их границ и земель от врагов внешних и внутренних, что только и ждут ослабления!
А ему самому уже давно ничего не нужно. Разве что сон и тишина в мыслях? Он не помнит толком ни того, ни другого. А они в глупости полагают, что он жаден до смерти и крови!
И из этого следует только одно – они не понимают что он делает и для чего. А ведь он не ищет крови и огня, он не хотел разорять Сибиу, жечь виновников в Кастенхольце, рубить головы в Брашове и Ноудорфе…
Но это было необходимостью и он, как покорный слуга воли народа, ради защиты его, ради защиты земель от всех теней, что жаждали подчинить, предать, растащить по кускам Валахию, лил кровь, рубил и жёг.
И ещё – не испытывал сомнений.
Хотел бы ещё не испытывать безысходной тоски по совести и преданности, здравомыслию и честности, которые так легко оставляли его врагов, и своего разочарования не хотел бы испытывать – постоянного, углубляющегося разочарования от глупостей и слабостей врагов и друзей, легко переходивших из одного состояния в другое.
Но это было его собственной болезнью, и целители здесь тоже не могли помочь, только не ему и только не своими молитвами и отварами: Господь слышал бы и его самого без посредников, а отвары для тех, кто может быть спасен привычкой средств.
***
Дождь бушевал так, словно хотел очистить всю землю, грешную, чёрную, видевшую столько предательств и столько грязи. Дождь бушевал, направляемый могучей волей небес, которые видели столько же грязи, но и сами не смогли очистить её одним лишь дождём. Для очищения нужно было пламя и небеса это знали на своём опыте.
– Господарь, – позвали его, склоняясь в почтительном приветствии, – простите, что обращаюсь к вам с таком просьбой…
– Михня, верно? – что ж, у него всегда была хорошая память на имена и большое внимание к знати.
Проситель изумился. Он не ожидал, совсем не был готов к тому, что его назовут по имени. Радость полыхнула в глазах его – он счёл это благим знаком, предвестьем, ему даже почудилось, что господарь вспомнил заслуги его рода, ведь так легко вспомнил он его имя сейчас! Может быть следил? Может быть ждал?
Совсем забылось просителю, что у господаря один из сыновей носит то же имя. Не хотелось верить и вспоминать бытовое, рутинное, случайное. Хотелось верить в чудеса.
– Да, господарь! Мы, верные друзья твои, а до того друзья отца вашего…
Господарь поднимает ладонь. Хватит. Он прекрасно знает этих друзей отца своего. Да и своих друзей того же образа и вида ему хватило с лихвой. Речи пусты и не значат, клятвы нарушаются, и иногда от врагов приходилось ему видеть больше понимания тем от тех, кто присягал и верил ему.
Враги хотя бы не так скрывались.
– Чем обязан такому визиту? – голос господаря холоден. Нет, он не зол, не разгневан, он холоден и в этом холоде нет никакого шанса укрыть дурные намерения, если те по глупости есть хоть в одном просителе.
Проситель замялся. Он сбит с толку, запутан, даже напуган! Ему-то казалось, что это знак расположения господаря!
Но делать нечего, нужно излагать и он излагает свою привычную для этого зала просьбу. Пощады! Только пощады для брата своего, конечно же, оболганного и оклеветанного, ну… ещё, пожалуй, немного оступившегося, да и то под воздействием юности и бурности чувств, испугавшегося не жестокости, о, нет, а величия Валахии.
– Пощады не будет, – господарь не удивлён и по-прежнему лишён гнева. Он сообщает факт. – Тот, кто врагом мне стал, врагом и будет. Глупость и юность не оправдывают отступления от присяг, клятвы и души. Такие вещи ничего не оправдывает, поскольку ничем не может быть оправдано предательство.
Дальше умоления. Пощады, только бы пощады. А дальше хоть монастырь, хоть крестьянство до конца дней, хоть разорение, хоть…
– Казнь, – легко напоминает господарь, – только казнь смоет позор его души. Суд и казнь. А что до монастырей и крестьянства, так мне в этом ничего карающего не видится. Крестьяне выращивают и ваш хлеб и ваше мясо, а в монастырях молятся и за ваше благо. Разве не так?
Гнев в глазах просителя. Бешенство и злость. Что ж, некоторые люди не умеют понимать и не желают понять, что есть вещи, которые прощать нельзя. Будь он просто человеком, простил бы, но на нём народ, границы, земли – всё это живёт, пульсирует, требует внимания, беснуется. Его границы и удерживаются тем цепким чувством преданности народу, земле и ему, ну ещё и страхом.
Страх даже понадёжнее будет. Он позволяет зверствовать в поле битвы и на улицах вражеских поселений. Страх позволяет забыться, выплеснуть себя через жестокость, когда ты уже не загнанный зверь, а сам по себе хищник.
– Хорошего дня, – желает господарь равнодушно. Он знает, что отпускает того, кто затаил на него зло. Может быть не сейчас, но позже это может стать новой тенью. Будь он жесток, он казнил бы заодно и этого просителя, и весь род его. Но нет, он не жесток, он даёт ему шанс одуматься, даёт ему шанс вернуться мыслями к своему господарю, покуда не свершилось предательства. – Кто следующий?
Блез тревожно глядит на него. Шёпотом спрашивает, нельзя, чтобы слышали другие:
– Ты бледен, господарь…
– Духота, – отзывается он и спохватывается. Какая ещё духота в такую ветрено-дождливую погоду?
Но Блез понял. Всё хорошо. Всё так, как должно быть. Если господарь говорит, что духота, то духота и есть, он не станет спорить, вместо этого он приглашает жестом следующего подойти.
Новая просьба о милосердии. На этот раз более очевидная и простая. Дождь, ставший благословением для господаря, размыл дороги и теперь не проехать ни одному обозу с зерном и овощами.
Что ж, это уже иное. Это людское. Господарь делает знак одному из советников. Тот бледнеет не меньше, чем он, но выходит вперёд.
– Господарь? – советник уже знает, чем кончится дело, но он должен хотя бы попытаться из уважения к самому себе сохранить лицо.
– Ответь мне, Симон, о чём мы говорили прошлым летом? – интересуется господарь.
Он не кричит, не требует объяснений, не обвиняет его напрямую. Он хочет, чтобы Симон сам осознал свою вину. Вину, которая повторилась. То, что он должен был, обязан был устранить, да только…
Сейчас уже не объяснишь ни себе, ни ему, как так вышло? Прошлым летом были сильные дожди, а в это вроде бы и не предвещалось ничего подобного, и тихо было, и не страдали дороги. Кое-где подлатали, подсыпали золой да камнем заложили, но то на очень уж рассыпанных, расползшихся кусках.
Как объяснить, что не было тогда уже особенной нужды, что затерялось это поручение среди десятков других, что не было жалоб и не было причины возвращаться к этому? Все ведь люди! Все могут забыть, ошибиться… оступиться?
– Солдаты доставят сами грузы, – велит господарь, – и ты, Симон, понесешь с ними…
Симон почти выдыхает, уже верит, что получилось, удалось! Но господарь добавляет с тихим, ужасным для тех, кто истинно понял, смешком:
– Для начала.
Прошения, донесения, жалобы и гневные мольбы – всё сливается в единую возню людских душ, пришедших за утешением и последней надеждой. Впрочем, не для всех последней – кто-то до сих пор, не взирая на страх перед ним, пытается выторговать себе что-то позначимее, половчее.
Не удаётся почти никогда. Господарь не видит смысла в торге. Он не любит и не очень-то умеет торговаться. Он ставит свою волю выше их желаний и мольбы, и следует ей, поскольку его воля закон. И это значит, что для него самого она тоже закон.
Дождь шумит, не успокаивается. Но это не останавливает тех, кто ищет его милости и его заступничества. Только из-за этого одного он уже считает себя обязанным выслушать всех, и неважно, что в голове пульсирует боль. Скоро она станет алой.
Блез замечает перемены в господаре, но не вмешивается. Господарь должен быть сильным, нельзя кричать целителя. Да и что тот сделает? Даст отвар, который не поможет? Остаётся лишь наблюдать, бессильно и мучительно.
Боль подступает все ближе к его сознанию, и господарь уже не может игнорировать её до конца. Верный знак того – мысль о сыне, такая же болезненная, как слишком яркое жаркое солнце. Михня. Неуступчивый, не умеющий идти на компромиссы. С годами он может стать мудрее, но господарь чует, что его сыну до этих лет просто не дожить. Он и сам не дожил бы, будь таким как сын. Иногда ему кажется, что Михня понимает его поступки слишком уж очевидно и однобоко, и видит их правильными, не понимая, что за ними стоит вечная цена собственного покоя.
А иногда ему хочется верить, что Михня видит в его делах указание будущего, опору для потомков, а не одну кровь ради крови и огня во имя мира, который никогда не наступит, потому что дождю никогда не смыть всего предательства и всей грязи с этой земли.
Мысль алая, едкая… она приходит всегда с головной болью, с нею же и уходит. Сердце должно быть твёрдым, уверенным, а он сам не должен отступаться. Потому мысль о сыне – мысль печальная, находит в минуту болезни, той самой, от которой он до смерти своей не будет исцелён.
– Благодарю всех, – последний проситель уходит в счастливом одурении. Он просил всего лишь возможности поступить на какую-нибудь самую малую должность при господаре, быть ему полезным, и его тут же приняли в личные слуги. Конечно, господарь больше к себе не подпустит близко незнакомца, хватило ему наёмных убийц, но числить человека можно кем угодно. Да и на Блеза нашло слишком много обязательств, он не жалуется, но пусть это будет негласным образом слуга для слуги.
Господарь поднимается. Алое полотно уже перед глазами. Больно пульсирует в висках и в затылке, боль заполняет его, мешает смотреть. Но нельзя показать болезнь. У него и без того много врагов, и много друзей, которые перейдут на другую сторону, едва увидят его слабость.
Но ему не в первый раз приходится скрываться. Это ничего, это всё равно лучше бессонницы, которая находит и мучает везде, в любой постели, в любом уголке.
Господарь выходит в свободную галерею. Здесь темно и сыро. Окно распахнуто – нужно вытянуть вонь нижних этажей. Вода хлещет на пол, не так, чтобы было незаметно, но ничего страшного. Ледяная вода, ледяной дождь, от которого ему становится чуть легче. Мир выцветает, алый цвет слабеет перед глазами, но не пропадает до конца…
– Господарь! – это Блез. Встревоженный, верный Блез.
– Кем запомнят меня? – тихо спрашивает господарь. Блез даже останавливается от неожиданности, но растерянность быстро покидает его:
– Преданным своей земле, великим, мудрым…
– Нет, это не так, – ему становится весело. Да и есть с чего – Блез не заискивает и не льстит, он истинно верит, и это даже приятно. – Меня запомнят тираном, убийцей и даже безумцем, быть может.
– Господарь! – в голосе Блеза укор.
– Нет, так и будет. Ветер истории и сплетни, происки врагов – все это нанесет на мою могилу много мусора, – он не спрашивает, а размышляет сам с собою. – Никому не будет дела до мыслей и мотивов Влада Третьего, Влада Дракула, Цепеша… и это то, что должно быть, естественный ход вещей и плата, ещё одна плата.
Блез молчит, он не знает как реагировать, но господарь обращается к самому себе, а не к нему и потому не ждёт ответа. Но молчание верного слуги его слегка отрезвляет, алое перед глазами жмётся, мешается, но отступает. От прохлады и правда легче. Что ж, пожалуй, ему даже хочется пощадить счастливое неведение человека и потому он не заканчивает вслух своей мысли: «это ещё одна плата за неисцеление».
Кто-то же должен быть спокоен от счастливого незнания и свободен внутренней удушливой тоски, которую ничем не изгнать. Разве что смертью, если и там не лгут о покое и мире загробного сна.
Рейтинг: 0
2 просмотра
Комментарии (0)
Нет комментариев. Ваш будет первым!
