Предвестье

(*)
– А потом можно обтереть вот так… только круговыми движениями, по часовой стрелке, хорошо? – Конрад говорил безо всякого энтузиазма, сухо, как полагается равнодушному наставнику.
            Рамос, впрочем, не обижался. Во всяком случае, внешней обиды никакой не проявлял. Во-первых, знал, что у Конрада за плечами есть своя история разочарования, что тот единственный человек, к которому Конрад прикипел всей душою, оказался вором, и воровал у кого? У мёртвых! Вся Алькала, вся белокаменная и гордая, полная сочной зелени, обсудила эту трагедию за спиною Конрада, ничего не сказав ему самому – знала Алькала, до последнего камня знала, что бедою это будет для Конрада, потому и не посвящала его своим беседам. Рамос в них не особенно участвовал, но ведь жил? Жил тут же! И знал.
            Во-вторых, Рамос был благодарен Конраду и, конечно, наместнику – господину Ганузе за своё устройство. Нет, без содействия наместника ждало Рамоса, как и многих сирот Алькалы, житьё честное, но, откровенно говоря, по здоровью неподходящее. Хил он был для каменоломни Алькалы, слаб для водонапорной башни и для любого труда физического был слаб, к тому же, если слабость это дело проходящее, то вот хромота его, от самого детства была камнем. Брал Рамос стараньем. В игры его не особенно-то и брали, вот и учился. Но чему учиться? Гануза ещё пару лет назад ворчал:
– В столицу тебе надо, в столицу!
– Там свои умы, господин, – отвечал Рамос, твёрдо решивший жить там, где и родился. И умереть тут же, если придётся. Когда придётся.
– Мы бы помогли, – уговаривал Гануза, которому по сердцу были слова Рамоса, но понимал он – молод парень, ещё молод, глядишь, с годами страдать начнёт, мол, был у него шанс, а не дали возможности.
– Помогите устроиться тут, – отвечал Рамос спокойно. – У меня, господин наместник, такое убеждение есть, что каждый рождается и живёт там, где ему суждено жить. Травинка растёт в той земле, куда попала, там и тлеет. А я как травинка. Проку от меня не так и много, а пользу могу принести. Только вот не столице, там своих умников хватает – и богаче, и норовистее, а вот здесь?..
            Размышлял Гануза куда пристроить юнца. В его то было характере, а как дочь его единственная в землю сошла, да по нелепой случайности, глупости даже, так и всё – не осталось у него забот иных, как заботы о чужих и для чужого дома.
            До Конрада дело бы и не дошло, но Конрад старел. История же с Маркусом его подкосила ещё больше, и требовалась помощь – тут всякому это было видно. К тому же, кроме Конрада никто делом провожания мёртвого в последний путь в Алькале не знал. Рассудив так, Гануза призвал Рамоса и объявил ему предложение: поступать в ученики к Конраду.
– Только работа будет трудная. Не такая трудная как в камнях…
            Но Рамос согласился. Не потребовалось объяснений, что умирают сейчас уже не так много, как в месяцы болезни, и вообще – это то, что всегда будет востребовано, хоть и тяжко, не сколько физически, сколько душевно, ничего не потребовалось – вся заготовленная речь Ганузы пошла прахом. Рамос согласился с ясной радостью и искренностью.
            Конрада оказалось уговорить сложнее.
– Ты не дури, – строго сказал Гануза, – стареешь. Никто, кроме тебя, знаешь ли, этим делом не занимается в Алькале. А как меня хоронить придётся? Кому довериться? Вот то-то же!
– Так и быть, – согласился Конрад, – только вас, господин наместник, я хоронить не собираюсь. Вы меня переживёте.
– Ну… может быть и переживу, если смысл будет, – Гануза усмехнулся, – пока же не упрямься и парня не жми. Этот не тот…
            Гануза смутился. Он всё ещё чувствовал небывалую вину за Маркуса, сам же притащил его!
            Но ничего. Понемногу склеилось. Не так, как прежде, и без тепла, но сошлось. Конрад был сух и равнодушен – учил, направлял, исправлял, не ругал, но замечал недостатки с холодной справедливостью. Он понимал, что может быть мягче, да и следовало бы быть мягче – Рамос легко схватывал всё на лету, был терпелив и спокоен, не навязывался с беседами и отмалчивался большую часть времени, словно и сам боялся быть неловким и ненужным. Да, следовало быть мягче, но Конрад не мог.
            Всё его тепло, всё, что было в его душе невостребованного, в какой-то момент уже даже забытого, дрогнуло, когда в его доме и мастерской появился Маркус – подвижный, шустрый, лёгкий на разговор и шутку.
            И на решительность, от которой всё ещё где-то тоскливо поднывало в желудке.
            И ему Конрад, забывший, кажется, что вообще способен на проявления чувств и заботы, проявлял настоящую теплоту. Ему казалось, что это его сын. А здесь…
            Рамос был другим. Сосредоточенным, молчаливым, не любил шуток. Он не ждал от Конрада тепла и не был задет его отсутствием. Он знал, что у него могла бы быть и более печальная судьба. Да и работа была не такая уж и тяжёлая.
            Так и существовали. В сухих обрывках фраз, в вежливости и взаимной тишине.
– Здесь ровнее, – говорил Конрад и это могло быть его единственной репликой за день к Рамосу. Он не мог справиться с собой. Должен был, но не мог! Это Маркуса он учил прежде. Это Маркус должен был здесь стоять! Это он должен был стоять преемником, а в итоге…
            Где Маркус? Гнёт спину каменщиком, живёт честно, хоть и трудно. И его нет! А вместо него вот этот вот неплохой, но совершенно чужой юноша!
– Так лучше? – и это могло быть единственным вопросом за день от Рамоса. Спокойный голос, спокойное любопытство. И всё же – рабочее. Никаких разговоров об общих знакомых, никаких размышлений о той стороне и о посмертии, никаких примеров из собственной жизни. Только работа.
            Впрочем, нет. Иногда находило, бывало, что находило.
– Что за книга? – спросил как-то Конрад, заметив, что после ужина Рамос, терпеливо сложив посуду, попросил разрешения убрать всё позже, а пока есть ещё свет, почитать книгу.
            Рамос поколебался немного и Конраду даже пришло в голову, что Рамос про книгу и вовсе придумал, но ученик ответил:
– Словарь. Если честно, я так учусь.
– Языкам? – удивился Конрад.
– Нужно же что-то делать, – спокойно ответил Рамос и Конрад не нашёлся что ответить.
            Так и жили. В тишине и вежливости, в обучении и перенятии навыков. Беспокоился только наместник:
– Ну что? Как он? Филонит? Ты только скажи, скажи мне, я его сразу же…
– Отличный парень, – защищался Конрад, – всё хорошо делает, тщательно, старается. Медленно, конечно, но у нас работа не терпит скорости.
– Но у тебя глаза не сияют, – с разочарованием ответил наместник. – Раньше, когда был этот щенок Маркус, ты аж светился. И живее был. И даже весёлостью грешил. А теперь что? Нет, ты мне скажи, неужели не помогает?
– Замена? – поинтересовался Конрад. – Нет, не помогает. Маркус мне близким стал. Как член семьи. Этот же хороший. Но он другой. Его нельзя за это винить и нельзя требовать от него стать Маркусом. Он просто не он.
            Гануза посмотрел на Конрада некоторое мгновение, затем, поразмыслив, спросил:
– Всё ещё скучаешь по нему?
            Конрад ответил не сразу. Скучать по вору? Тому, кто крал у мёртвых? Да, раскаялся, но ведь было же! И как только в голову пришло?! И во имя чего? В столицу ему хотелось! Жизни какой-то другой хотелось… и неважно, что в эту жизнь он в итоге ничего и не взял – всё равно оступился.
– Скучаю, – признал Конрад, – всё думаю, написать ему или нет? Он там же?
– куда ему деться, – буркнул Гануза, – но он сам тебе пишет?
            Конрад покачал головой:
– Нет. Думаю. И не напишет, стыдно ему.
– Правильно! – строго одобрил Гануза, – правильно! За всё надо платить. Мы его близкие. Мы его приютили, в люди повели. А он?
            Конрад не отреагировал. Его эти размышления уже не задевали – не было в них такого, что не было в его собственных мыслях.
– А если бы пришёл? – вдруг спросил Гануза и быстро взглянул в лицо Конраду, – тогда что? Принял бы?
            Конрад вздрогнул. Он мечтал иногда о том, чтобы Маркус вернулся. Но больше всего он мечтал о том, чтобы Маркус не был вором. Или чтобы не попадался. Вот тогда жизнь была бы прежней.
– Да. Нет… не знаю, – Конрад обхватил голову руками, – ты задаёшь очень печальные вопросы, господин наместник. К тому же, куда ему возвращаться? Его место занято.
            Гануза кивнул. Он был согласен с Конрадом и всё же – своим моральным долгом он считал спросить. Хотя бы от того, что карман ему почти осязаемо жгло письмо, полученное ещё два дня назад из столицы, от нынешнего каменщика Маркуса. Письмо назначалось Конрада, но разве наместник не имеет права знать обо всём, что происходит в его землях? Разве не может он заботиться о том, чтобы его жители чувствовали себя в безопасности и в покое?
            В письме-то и было всего ничего, пустяк!
«Дорогой Конрад. Виноват перед тобой безмерно, никогда не прощу себя и ты меня не прощай. Когда жил в Алькале, хотел уехать в столицу. Теперь же безумно хочу назад. Скажи, если когда-нибудь, не сейчас, но когда-нибудь… примешь ли ты меня? Знаю, ты можешь подумать, что я так уклоняюсь от честного и тяжёлого труда, но это не так. Моя тоска по твоей доброте и по солнцу Алькалы сильнее всего. Сильнее любой усталости от труда.
Если когда-нибудь ты примешь меня, дай знать. Не сегодня, не в этом году… просто когда-нибудь ещё раз увидеть Алькалу!
М».
            Но раз уж так рассуждал сам Конрад, то Гануза считал своим прямым долгом не занимать мыслей старого друга ещё одним переживанием. В конце концов, никто не знал что он направил письмо, а сам он что? Заявится? Да не посмеет! А Конраду без этого паршивого клочка будет лучше! Нет знания – нет мук! Нет мук, сомнений и вечного колебания: как оно, правильно-то?
            Гануза даже жалел в ту минуту, что о нём так никто не позаботился. Всё-таки Маркус был и ему дорог, да, бесконечно виноват и отчасти отвратителен, но всё же жалость, какая-то непобеждаемая жалость, смешанная с тоской, жила и в душе наместника.
***
            Прихватило как-то до обидного незаметно. Сначала вроде бы была какая-то тяжесть – но Конрад списал её на слишком сытный пирог, который оказался вкуснее приличного, и Конрад съел сразу два куска. А ведь возраст уже не тот, да и там было мясо, масло… словом, объяснение себе он нашёл сразу. И даже поспешно лёг, полагая, что так будет легче.
            Но не отступало. И тяжесть, разлитая как будто бы в желудке, оказалась вскоре уже не только в нём и как бы разлилась по всему его телу, и особенно в груди, и что-то сдавила в ней.
            Рамос не задавал вопросов и не был приставуч. Он спокойными, взвешенными движениями размешал в стакане воду с отваром мятного листа и дал выпить Конраду. Облегчение было небольшим, но стало чуть легче, во всяком случае, Конрад мог вдохнуть без тяжести – ему показалось, что что-то ледяное и благословенное пролилось в его собственном организме и охладило какую-то часть внутреннего пожара.
– Это серьёзно, – заметил Рамос, когда Конрад смог сесть. – Я отправлюсь за целителем.
            Он не спрашивал, не искал ответов о состоянии Конрада, а всего лишь сухо констатировал факты.
– Не нужно, – возразил Конрад, – уже проходит.
– Конечно проходит, – согласился Рамос и всё же покинул Конрада, отправившись за целителем. Даже в такой ситуации он не стал спорить и оставался спокоен.
            Конраду стало стыдно. И перед Рамосом за свою слабость, и перед целителем, который, должно быть, поднимет его на смех, ведь стоит ли тревожить целителя ради такого пустяка? Съел больше, чем нужно, а жалуется, как ребёнок!
            Он даже поднялся с постели, обещая себе встретить целителя собранно и даже шутливо, мол, надо же – какой переполох из-за меня поднялся, извините, но это всё Рамос, ах, вы же знаете эту тревожную молодёжь!
            Но пришедший целитель не обманулся попыткой Конрада отшутиться, и был также серьёзен и сосредоточен. Мрачно прозвучал и его вывод:
– Сердце, Конрад.
– На месте? – Конрад уже и сам понял по мрачности целителя, что всё дело не в пироге, но мог ли он отступить от своей попытки быть не тем, кем есть?
– Береги его. Знаешь, в столице уже давно доказано, что потрясения, сильные потрясения, сказываются прежде всего на сердечном здоровье, – объяснил целитель уже с тенью того раздражающего сочувствия, с которым вся Алькала обсуждала предательскую сущность Маркуса и отражение её на Конраде, который и прежде был в одиночестве. – Пропей это, но что важнее – избегай переживаний.
            Он оставил баночку с тёмной тягучей жидкостью, к которой был приклеен маленький листочек с описанием приёма, и совет, который не мог помочь никому на свете. Избегай переживаний! Как такое возможно? Он что, камень?
– Зря ты так, – укорил Конрад Рамоса, когда Рамос позволил себе вернуться в гостиную, решив, что уже можно. – Людей переполошил. И до Ганузы дойдёт! А он что? Прискачет же!
– Пусть дойдёт, – мрачно ответствовал Рамос, и впервые в его голосе не было привычной холодности. Конрад даже удивился и взглянул на него с удивлением, забыв о стыдливости своего положения. – Я хотел сказать, что это не так важно.
– Почему не так важно? Он наместник, у него много дел, – Конрад даже возмутился такой черствостью. – Я не хочу, чтобы он…
– Он скрыл от вас кое-что, – перебил Рамос мрачно. – И не имел на это права.
            Он поколебался лишь мгновение. Но как можно было, сказав начало, не сказать конец?
– Возьмите, – наконец промолвил Рамос и вложил в дрогнувшую руку Конрада, никогда не дрожавшую, когда он снаряжал мёртвых, тонкий лист бумаги. – Я знаю, что не имел права читать сам, оно адресовано вам. Но я должен был знать, следует ли мне искать новое место. Извините.
            Он не заискивал, не сожалел, а объяснял свою позицию. И даже тактично оставил обалдевшего Конрада, ещё не смевшего раскрыть лист, но уже угадывающего от кого он, наедине с письмом.
            Пальцы не слушались. Весть из столицы. Может быть, последняя весть? Может быть страшная.
            «Знаю, что не следует тебе писать. Знаю, что наказан. Ты молчишь совершенно справедливо и совершенно справедливо не разрешаешь мне возвращаться в Алькалу, но всё же – я пишу к тебе в последний раз, зная, что не имею на это право.
            У меня больше нет места в Алькале и в столице я не устроился так, как мечтал. Но я не жалуюсь, я во всём виноват сам. Прошу только об одном – если будешь в столице сам, дай мне знать, пожалуйста, я хочу убедиться, что ты меня не простил и никогда не простишь, как я сам не прощу.
М».
            Слова были понятны, каждое по отдельности понятно, но всё вместе… что всё это значило?
            Необыкновенная ледяная ясность сошла в мысли Конрада и проступило очевидное: Маркус писал письма, а письма не доходили, и в этом, Рамос прав – был след Ганузы.
            Добрых его побуждений, не желавших новых страданий Конрада. Но в итоге – что случилось в итоге всего? Конраду не стало легче и письмо, одно письмо всё же добралось до него. Кто знает как это случилось? Оплошность ли разносчика, забывшего, что письма из столицы, адресованные Конраду, надо прежде показать наместнику? Или какое-то иное нелепое стечение обстоятельств?
            Это Конрада уже не беспокоило. Это было вторично.
***
– А что ты хотел, чтобы я сделал? – поинтересовался Гануза со смешком. – Этот гадёныш…
– Он писал мне, – напомнил Конрад, – и не получал ответа.
            Он надеялся, что наместник хоть для приличия будет что-то отрицать, но этого не случилось. Гануза только выругался, увидев письмо в руках друга, и пообещал кого-нибудь придушить, кого-нибудь причастного.
– Он не заслуживает ответа и прощения. Ворам нет места в Алькале!
– Он ничего в итоге с собой не забрал.
– Какой молодец! – саркастически хмыкнул Гануза, – а факт самого снятия украшений, видимо, нам померещился? Юнец всего лишь забыл их после омывки вернуть на место! Конрад, я поступил как друг, я избавил тебя от переживаний, от размышлений и метаний. Вернуться он хотел! Да кому он тут нужен! Ты не забывай, у него вина не только передо мной и тобой, у него вина перед Алькалой! Перед Алькалой, которая доверила вам обоим мёртвых! Мёртвых, которых надо было не обирать, а проводить в последний путь с достоинством!
            Гануза вздохнул. Он знал, что криком не поможешь, что Конрад и сам всё понимает – всё-таки его друг никогда не был идиотом. Да и сам Гануза тоже понимал. Но он был наместником и в его городе не должно было быть и тени вора. Тем более того, кто осквернил своим поступком смерть.
            То единственное, что уравнивает всех.
– И потом, – сказал Гануза уже мягче, – ну позволишь ты ему вернуться и что? Что будет? думаешь, Алькала его примет? Справедливости ради, его возвращать должен не ты, а я, как минимум, но даже я на это не пойду. У меня есть жители, мои жители, которые не поймут и будут оскорблены моим решением. Это ты понимаешь?
            Конрад кивнул. Да, он всё понимал, кроме одного: почему душа так сложно устроена, что не может затихнуть и успокоиться под весом логики?
– Рамос тоже, – проворчал Гануза, – герой столетия! Идиота кусок. Взял бы да выбросил…
            Гануза знал, что лжёт сам себе. Не следовало выбрасывать Рамосу, не следовало его примешивать сюда. Но надо же было с кем-то разделить вину?
– Он хотел знать перспективы, – заступился Конрад, – он… хороший человек. Не такой смешливый и не станет мне таким родным как Маркус, но это потому что я просто никого не пущу больше в свою душу, но он хороший.
– Что ты хочешь? – сдался наместник, окончательно смягчаясь. – Извинений? Их не будет. я виноват, но я поступил бы так снова.
– Я хочу съездить в столицу, – Конрад уже всё обдумал. Ему нужно было только согласие наместника. – Я… мне это нужно. Это меня успокоит.
            Гануза взглянул с интересом:
– Ты его прощаешь?
– Простил, – ответил Конрад и понял, что это правда. Он простил Маркуса. За слабость, за глупость, и главное – за пустоту в своей душе, когда он понял, что ученик, который стал ему родным и совсем как сын, всего лишь ворёнок. – Я хочу сказать ему, что я его простил. Я, не Алькала.
– Его тут не ждут, – напомнил Гануза, – может быть после моей смерти да, но сейчас уж точно нет.
– Не ждут, – повторил Конрад, – к тому же, его место занято. Рамос может побыть за меня, пока меня нет?
– Не думаю, что мы массово захотим поумирать, – отозвался Гануза, – но всё же не задерживайся. Сколько тебе нужно?
– Два дня, не больше, – Конрад выдохнул. Он ожидал, что Гануза воспротивится, начнёт его отговаривать, но, похоже, и сам наместник желал окончательной точки в этой истории.
– Его тут не ждут и пусть не пишет, – повторил Гануза. – И вообще, пусть не давит на жалость. Скажи, что простил его, да возвращайся. Хорошо?
            Конрад кивнул. На сердце у него было легко, да и дышать тоже стало как-то легче. Может быть помогла та баночка, оставленная целителем, а может быть предвестье того, что скоро он закроет для себя эту историю.
– Два дня, – напомнил наместник, – а то я не могу быть долго добрым и точно кого-нибудь зашибу.
            Он пришёл в благостное состояние и даже снова сделался смешливым. Жизнь налаживалась. Улыбнулся и Конрад. Он не знал ещё, что скажет Маркусу вперёд – про прощение от себя или непрощение Алькалы?
            Но это было уже вторично.
            Не знал Конрад и того, что в столице его ждёт совсем иное стечение судьбы и сказать всё то, что он хотел сказать и успокоить себя уже не получится.
Продолжение следует…
(Примечание: добро пожаловать в Алькалу. Предыдущие рассказы о ней – рассказ «Последние одежды», «Закрытые тропы», «Белое платье», «Одобрение», «Воренок», «Его смятение», «Тоска Алькалы»). Вселенная будет очень маленькая, как сам городок, очень тихая, без интриг, войны и поиска разного вида Граалей)

Регистрационный номер №0546644

от Вчера в 11:40

[Скрыть] Регистрационный номер 0546644 выдан для произведения: (*)
– А потом можно обтереть вот так… только круговыми движениями, по часовой стрелке, хорошо? – Конрад говорил безо всякого энтузиазма, сухо, как полагается равнодушному наставнику.
            Рамос, впрочем, не обижался. Во всяком случае, внешней обиды никакой не проявлял. Во-первых, знал, что у Конрада за плечами есть своя история разочарования, что тот единственный человек, к которому Конрад прикипел всей душою, оказался вором, и воровал у кого? У мёртвых! Вся Алькала, вся белокаменная и гордая, полная сочной зелени, обсудила эту трагедию за спиною Конрада, ничего не сказав ему самому – знала Алькала, до последнего камня знала, что бедою это будет для Конрада, потому и не посвящала его своим беседам. Рамос в них не особенно участвовал, но ведь жил? Жил тут же! И знал.
            Во-вторых, Рамос был благодарен Конраду и, конечно, наместнику – господину Ганузе за своё устройство. Нет, без содействия наместника ждало Рамоса, как и многих сирот Алькалы, житьё честное, но, откровенно говоря, по здоровью неподходящее. Хил он был для каменоломни Алькалы, слаб для водонапорной башни и для любого труда физического был слаб, к тому же, если слабость это дело проходящее, то вот хромота его, от самого детства была камнем. Брал Рамос стараньем. В игры его не особенно-то и брали, вот и учился. Но чему учиться? Гануза ещё пару лет назад ворчал:
– В столицу тебе надо, в столицу!
– Там свои умы, господин, – отвечал Рамос, твёрдо решивший жить там, где и родился. И умереть тут же, если придётся. Когда придётся.
– Мы бы помогли, – уговаривал Гануза, которому по сердцу были слова Рамоса, но понимал он – молод парень, ещё молод, глядишь, с годами страдать начнёт, мол, был у него шанс, а не дали возможности.
– Помогите устроиться тут, – отвечал Рамос спокойно. – У меня, господин наместник, такое убеждение есть, что каждый рождается и живёт там, где ему суждено жить. Травинка растёт в той земле, куда попала, там и тлеет. А я как травинка. Проку от меня не так и много, а пользу могу принести. Только вот не столице, там своих умников хватает – и богаче, и норовистее, а вот здесь?..
            Размышлял Гануза куда пристроить юнца. В его то было характере, а как дочь его единственная в землю сошла, да по нелепой случайности, глупости даже, так и всё – не осталось у него забот иных, как заботы о чужих и для чужого дома.
            До Конрада дело бы и не дошло, но Конрад старел. История же с Маркусом его подкосила ещё больше, и требовалась помощь – тут всякому это было видно. К тому же, кроме Конрада никто делом провожания мёртвого в последний путь в Алькале не знал. Рассудив так, Гануза призвал Рамоса и объявил ему предложение: поступать в ученики к Конраду.
– Только работа будет трудная. Не такая трудная как в камнях…
            Но Рамос согласился. Не потребовалось объяснений, что умирают сейчас уже не так много, как в месяцы болезни, и вообще – это то, что всегда будет востребовано, хоть и тяжко, не сколько физически, сколько душевно, ничего не потребовалось – вся заготовленная речь Ганузы пошла прахом. Рамос согласился с ясной радостью и искренностью.
            Конрада оказалось уговорить сложнее.
– Ты не дури, – строго сказал Гануза, – стареешь. Никто, кроме тебя, знаешь ли, этим делом не занимается в Алькале. А как меня хоронить придётся? Кому довериться? Вот то-то же!
– Так и быть, – согласился Конрад, – только вас, господин наместник, я хоронить не собираюсь. Вы меня переживёте.
– Ну… может быть и переживу, если смысл будет, – Гануза усмехнулся, – пока же не упрямься и парня не жми. Этот не тот…
            Гануза смутился. Он всё ещё чувствовал небывалую вину за Маркуса, сам же притащил его!
            Но ничего. Понемногу склеилось. Не так, как прежде, и без тепла, но сошлось. Конрад был сух и равнодушен – учил, направлял, исправлял, не ругал, но замечал недостатки с холодной справедливостью. Он понимал, что может быть мягче, да и следовало бы быть мягче – Рамос легко схватывал всё на лету, был терпелив и спокоен, не навязывался с беседами и отмалчивался большую часть времени, словно и сам боялся быть неловким и ненужным. Да, следовало быть мягче, но Конрад не мог.
            Всё его тепло, всё, что было в его душе невостребованного, в какой-то момент уже даже забытого, дрогнуло, когда в его доме и мастерской появился Маркус – подвижный, шустрый, лёгкий на разговор и шутку.
            И на решительность, от которой всё ещё где-то тоскливо поднывало в желудке.
            И ему Конрад, забывший, кажется, что вообще способен на проявления чувств и заботы, проявлял настоящую теплоту. Ему казалось, что это его сын. А здесь…
            Рамос был другим. Сосредоточенным, молчаливым, не любил шуток. Он не ждал от Конрада тепла и не был задет его отсутствием. Он знал, что у него могла бы быть и более печальная судьба. Да и работа была не такая уж и тяжёлая.
            Так и существовали. В сухих обрывках фраз, в вежливости и взаимной тишине.
– Здесь ровнее, – говорил Конрад и это могло быть его единственной репликой за день к Рамосу. Он не мог справиться с собой. Должен был, но не мог! Это Маркуса он учил прежде. Это Маркус должен был здесь стоять! Это он должен был стоять преемником, а в итоге…
            Где Маркус? Гнёт спину каменщиком, живёт честно, хоть и трудно. И его нет! А вместо него вот этот вот неплохой, но совершенно чужой юноша!
– Так лучше? – и это могло быть единственным вопросом за день от Рамоса. Спокойный голос, спокойное любопытство. И всё же – рабочее. Никаких разговоров об общих знакомых, никаких размышлений о той стороне и о посмертии, никаких примеров из собственной жизни. Только работа.
            Впрочем, нет. Иногда находило, бывало, что находило.
– Что за книга? – спросил как-то Конрад, заметив, что после ужина Рамос, терпеливо сложив посуду, попросил разрешения убрать всё позже, а пока есть ещё свет, почитать книгу.
            Рамос поколебался немного и Конраду даже пришло в голову, что Рамос про книгу и вовсе придумал, но ученик ответил:
– Словарь. Если честно, я так учусь.
– Языкам? – удивился Конрад.
– Нужно же что-то делать, – спокойно ответил Рамос и Конрад не нашёлся что ответить.
            Так и жили. В тишине и вежливости, в обучении и перенятии навыков. Беспокоился только наместник:
– Ну что? Как он? Филонит? Ты только скажи, скажи мне, я его сразу же…
– Отличный парень, – защищался Конрад, – всё хорошо делает, тщательно, старается. Медленно, конечно, но у нас работа не терпит скорости.
– Но у тебя глаза не сияют, – с разочарованием ответил наместник. – Раньше, когда был этот щенок Маркус, ты аж светился. И живее был. И даже весёлостью грешил. А теперь что? Нет, ты мне скажи, неужели не помогает?
– Замена? – поинтересовался Конрад. – Нет, не помогает. Маркус мне близким стал. Как член семьи. Этот же хороший. Но он другой. Его нельзя за это винить и нельзя требовать от него стать Маркусом. Он просто не он.
            Гануза посмотрел на Конрада некоторое мгновение, затем, поразмыслив, спросил:
– Всё ещё скучаешь по нему?
            Конрад ответил не сразу. Скучать по вору? Тому, кто крал у мёртвых? Да, раскаялся, но ведь было же! И как только в голову пришло?! И во имя чего? В столицу ему хотелось! Жизни какой-то другой хотелось… и неважно, что в эту жизнь он в итоге ничего и не взял – всё равно оступился.
– Скучаю, – признал Конрад, – всё думаю, написать ему или нет? Он там же?
– куда ему деться, – буркнул Гануза, – но он сам тебе пишет?
            Конрад покачал головой:
– Нет. Думаю. И не напишет, стыдно ему.
– Правильно! – строго одобрил Гануза, – правильно! За всё надо платить. Мы его близкие. Мы его приютили, в люди повели. А он?
            Конрад не отреагировал. Его эти размышления уже не задевали – не было в них такого, что не было в его собственных мыслях.
– А если бы пришёл? – вдруг спросил Гануза и быстро взглянул в лицо Конраду, – тогда что? Принял бы?
            Конрад вздрогнул. Он мечтал иногда о том, чтобы Маркус вернулся. Но больше всего он мечтал о том, чтобы Маркус не был вором. Или чтобы не попадался. Вот тогда жизнь была бы прежней.
– Да. Нет… не знаю, – Конрад обхватил голову руками, – ты задаёшь очень печальные вопросы, господин наместник. К тому же, куда ему возвращаться? Его место занято.
            Гануза кивнул. Он был согласен с Конрадом и всё же – своим моральным долгом он считал спросить. Хотя бы от того, что карман ему почти осязаемо жгло письмо, полученное ещё два дня назад из столицы, от нынешнего каменщика Маркуса. Письмо назначалось Конрада, но разве наместник не имеет права знать обо всём, что происходит в его землях? Разве не может он заботиться о том, чтобы его жители чувствовали себя в безопасности и в покое?
            В письме-то и было всего ничего, пустяк!
«Дорогой Конрад. Виноват перед тобой безмерно, никогда не прощу себя и ты меня не прощай. Когда жил в Алькале, хотел уехать в столицу. Теперь же безумно хочу назад. Скажи, если когда-нибудь, не сейчас, но когда-нибудь… примешь ли ты меня? Знаю, ты можешь подумать, что я так уклоняюсь от честного и тяжёлого труда, но это не так. Моя тоска по твоей доброте и по солнцу Алькалы сильнее всего. Сильнее любой усталости от труда.
Если когда-нибудь ты примешь меня, дай знать. Не сегодня, не в этом году… просто когда-нибудь ещё раз увидеть Алькалу!
М».
            Но раз уж так рассуждал сам Конрад, то Гануза считал своим прямым долгом не занимать мыслей старого друга ещё одним переживанием. В конце концов, никто не знал что он направил письмо, а сам он что? Заявится? Да не посмеет! А Конраду без этого паршивого клочка будет лучше! Нет знания – нет мук! Нет мук, сомнений и вечного колебания: как оно, правильно-то?
            Гануза даже жалел в ту минуту, что о нём так никто не позаботился. Всё-таки Маркус был и ему дорог, да, бесконечно виноват и отчасти отвратителен, но всё же жалость, какая-то непобеждаемая жалость, смешанная с тоской, жила и в душе наместника.
***
            Прихватило как-то до обидного незаметно. Сначала вроде бы была какая-то тяжесть – но Конрад списал её на слишком сытный пирог, который оказался вкуснее приличного, и Конрад съел сразу два куска. А ведь возраст уже не тот, да и там было мясо, масло… словом, объяснение себе он нашёл сразу. И даже поспешно лёг, полагая, что так будет легче.
            Но не отступало. И тяжесть, разлитая как будто бы в желудке, оказалась вскоре уже не только в нём и как бы разлилась по всему его телу, и особенно в груди, и что-то сдавила в ней.
            Рамос не задавал вопросов и не был приставуч. Он спокойными, взвешенными движениями размешал в стакане воду с отваром мятного листа и дал выпить Конраду. Облегчение было небольшим, но стало чуть легче, во всяком случае, Конрад мог вдохнуть без тяжести – ему показалось, что что-то ледяное и благословенное пролилось в его собственном организме и охладило какую-то часть внутреннего пожара.
– Это серьёзно, – заметил Рамос, когда Конрад смог сесть. – Я отправлюсь за целителем.
            Он не спрашивал, не искал ответов о состоянии Конрада, а всего лишь сухо констатировал факты.
– Не нужно, – возразил Конрад, – уже проходит.
– Конечно проходит, – согласился Рамос и всё же покинул Конрада, отправившись за целителем. Даже в такой ситуации он не стал спорить и оставался спокоен.
            Конраду стало стыдно. И перед Рамосом за свою слабость, и перед целителем, который, должно быть, поднимет его на смех, ведь стоит ли тревожить целителя ради такого пустяка? Съел больше, чем нужно, а жалуется, как ребёнок!
            Он даже поднялся с постели, обещая себе встретить целителя собранно и даже шутливо, мол, надо же – какой переполох из-за меня поднялся, извините, но это всё Рамос, ах, вы же знаете эту тревожную молодёжь!
            Но пришедший целитель не обманулся попыткой Конрада отшутиться, и был также серьёзен и сосредоточен. Мрачно прозвучал и его вывод:
– Сердце, Конрад.
– На месте? – Конрад уже и сам понял по мрачности целителя, что всё дело не в пироге, но мог ли он отступить от своей попытки быть не тем, кем есть?
– Береги его. Знаешь, в столице уже давно доказано, что потрясения, сильные потрясения, сказываются прежде всего на сердечном здоровье, – объяснил целитель уже с тенью того раздражающего сочувствия, с которым вся Алькала обсуждала предательскую сущность Маркуса и отражение её на Конраде, который и прежде был в одиночестве. – Пропей это, но что важнее – избегай переживаний.
            Он оставил баночку с тёмной тягучей жидкостью, к которой был приклеен маленький листочек с описанием приёма, и совет, который не мог помочь никому на свете. Избегай переживаний! Как такое возможно? Он что, камень?
– Зря ты так, – укорил Конрад Рамоса, когда Рамос позволил себе вернуться в гостиную, решив, что уже можно. – Людей переполошил. И до Ганузы дойдёт! А он что? Прискачет же!
– Пусть дойдёт, – мрачно ответствовал Рамос, и впервые в его голосе не было привычной холодности. Конрад даже удивился и взглянул на него с удивлением, забыв о стыдливости своего положения. – Я хотел сказать, что это не так важно.
– Почему не так важно? Он наместник, у него много дел, – Конрад даже возмутился такой черствостью. – Я не хочу, чтобы он…
– Он скрыл от вас кое-что, – перебил Рамос мрачно. – И не имел на это права.
            Он поколебался лишь мгновение. Но как можно было, сказав начало, не сказать конец?
– Возьмите, – наконец промолвил Рамос и вложил в дрогнувшую руку Конрада, никогда не дрожавшую, когда он снаряжал мёртвых, тонкий лист бумаги. – Я знаю, что не имел права читать сам, оно адресовано вам. Но я должен был знать, следует ли мне искать новое место. Извините.
            Он не заискивал, не сожалел, а объяснял свою позицию. И даже тактично оставил обалдевшего Конрада, ещё не смевшего раскрыть лист, но уже угадывающего от кого он, наедине с письмом.
            Пальцы не слушались. Весть из столицы. Может быть, последняя весть? Может быть страшная.
            «Знаю, что не следует тебе писать. Знаю, что наказан. Ты молчишь совершенно справедливо и совершенно справедливо не разрешаешь мне возвращаться в Алькалу, но всё же – я пишу к тебе в последний раз, зная, что не имею на это право.
            У меня больше нет места в Алькале и в столице я не устроился так, как мечтал. Но я не жалуюсь, я во всём виноват сам. Прошу только об одном – если будешь в столице сам, дай мне знать, пожалуйста, я хочу убедиться, что ты меня не простил и никогда не простишь, как я сам не прощу.
М».
            Слова были понятны, каждое по отдельности понятно, но всё вместе… что всё это значило?
            Необыкновенная ледяная ясность сошла в мысли Конрада и проступило очевидное: Маркус писал письма, а письма не доходили, и в этом, Рамос прав – был след Ганузы.
            Добрых его побуждений, не желавших новых страданий Конрада. Но в итоге – что случилось в итоге всего? Конраду не стало легче и письмо, одно письмо всё же добралось до него. Кто знает как это случилось? Оплошность ли разносчика, забывшего, что письма из столицы, адресованные Конраду, надо прежде показать наместнику? Или какое-то иное нелепое стечение обстоятельств?
            Это Конрада уже не беспокоило. Это было вторично.
***
– А что ты хотел, чтобы я сделал? – поинтересовался Гануза со смешком. – Этот гадёныш…
– Он писал мне, – напомнил Конрад, – и не получал ответа.
            Он надеялся, что наместник хоть для приличия будет что-то отрицать, но этого не случилось. Гануза только выругался, увидев письмо в руках друга, и пообещал кого-нибудь придушить, кого-нибудь причастного.
– Он не заслуживает ответа и прощения. Ворам нет места в Алькале!
– Он ничего в итоге с собой не забрал.
– Какой молодец! – саркастически хмыкнул Гануза, – а факт самого снятия украшений, видимо, нам померещился? Юнец всего лишь забыл их после омывки вернуть на место! Конрад, я поступил как друг, я избавил тебя от переживаний, от размышлений и метаний. Вернуться он хотел! Да кому он тут нужен! Ты не забывай, у него вина не только передо мной и тобой, у него вина перед Алькалой! Перед Алькалой, которая доверила вам обоим мёртвых! Мёртвых, которых надо было не обирать, а проводить в последний путь с достоинством!
            Гануза вздохнул. Он знал, что криком не поможешь, что Конрад и сам всё понимает – всё-таки его друг никогда не был идиотом. Да и сам Гануза тоже понимал. Но он был наместником и в его городе не должно было быть и тени вора. Тем более того, кто осквернил своим поступком смерть.
            То единственное, что уравнивает всех.
– И потом, – сказал Гануза уже мягче, – ну позволишь ты ему вернуться и что? Что будет? думаешь, Алькала его примет? Справедливости ради, его возвращать должен не ты, а я, как минимум, но даже я на это не пойду. У меня есть жители, мои жители, которые не поймут и будут оскорблены моим решением. Это ты понимаешь?
            Конрад кивнул. Да, он всё понимал, кроме одного: почему душа так сложно устроена, что не может затихнуть и успокоиться под весом логики?
– Рамос тоже, – проворчал Гануза, – герой столетия! Идиота кусок. Взял бы да выбросил…
            Гануза знал, что лжёт сам себе. Не следовало выбрасывать Рамосу, не следовало его примешивать сюда. Но надо же было с кем-то разделить вину?
– Он хотел знать перспективы, – заступился Конрад, – он… хороший человек. Не такой смешливый и не станет мне таким родным как Маркус, но это потому что я просто никого не пущу больше в свою душу, но он хороший.
– Что ты хочешь? – сдался наместник, окончательно смягчаясь. – Извинений? Их не будет. я виноват, но я поступил бы так снова.
– Я хочу съездить в столицу, – Конрад уже всё обдумал. Ему нужно было только согласие наместника. – Я… мне это нужно. Это меня успокоит.
            Гануза взглянул с интересом:
– Ты его прощаешь?
– Простил, – ответил Конрад и понял, что это правда. Он простил Маркуса. За слабость, за глупость, и главное – за пустоту в своей душе, когда он понял, что ученик, который стал ему родным и совсем как сын, всего лишь ворёнок. – Я хочу сказать ему, что я его простил. Я, не Алькала.
– Его тут не ждут, – напомнил Гануза, – может быть после моей смерти да, но сейчас уж точно нет.
– Не ждут, – повторил Конрад, – к тому же, его место занято. Рамос может побыть за меня, пока меня нет?
– Не думаю, что мы массово захотим поумирать, – отозвался Гануза, – но всё же не задерживайся. Сколько тебе нужно?
– Два дня, не больше, – Конрад выдохнул. Он ожидал, что Гануза воспротивится, начнёт его отговаривать, но, похоже, и сам наместник желал окончательной точки в этой истории.
– Его тут не ждут и пусть не пишет, – повторил Гануза. – И вообще, пусть не давит на жалость. Скажи, что простил его, да возвращайся. Хорошо?
            Конрад кивнул. На сердце у него было легко, да и дышать тоже стало как-то легче. Может быть помогла та баночка, оставленная целителем, а может быть предвестье того, что скоро он закроет для себя эту историю.
– Два дня, – напомнил наместник, – а то я не могу быть долго добрым и точно кого-нибудь зашибу.
            Он пришёл в благостное состояние и даже снова сделался смешливым. Жизнь налаживалась. Улыбнулся и Конрад. Он не знал ещё, что скажет Маркусу вперёд – про прощение от себя или непрощение Алькалы?
            Но это было уже вторично.
            Не знал Конрад и того, что в столице его ждёт совсем иное стечение судьбы и сказать всё то, что он хотел сказать и успокоить себя уже не получится.
Продолжение следует…
(Примечание: добро пожаловать в Алькалу. Предыдущие рассказы о ней – рассказ «Последние одежды», «Закрытые тропы», «Белое платье», «Одобрение», «Воренок», «Его смятение», «Тоска Алькалы»). Вселенная будет очень маленькая, как сам городок, очень тихая, без интриг, войны и поиска разного вида Граалей)

Лоскутное одеяло

Рейтинг: 0 9 просмотров

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!