Далекое-далекое море

(*)
            Море далеко… нет, плотью своей оно рядом, Алана могла бы всего каких-то минут десять идти и оказалась бы у самого его берега. Но в море её не ждут. Она дар для сухопутных, а по сути – в ссылке. Не решился брат родной, отцеубийца и узурпатор её впрямую убить, побоялся того, что будет, или того, что противница его – их сестрица Эва на это скажет. А она скажет! Вот и сослал. И красивый жест дружбы, и от неприятной тени при дворе своём избавился.
            Море оно рядом, но Алана в нём уже чужая. И на суше как на чужбине. И что-то только бесится в груди, не то остатки моря, не то сухой воздух не даёт покоя – а всё некуда деться!
            Царь Витольд, к слову, распорядился, чтобы каждый день морской гостье наполняли ванную морской водою. Дело, конечно, хлопотливое, вызывало среди слуг пересуды и смешки, но Алана и правда почувствовала некоторое облегчение. Оказывается, тело можно было обмануть! Оно, скучавшее по морской воде, довольствовалось жалкими солёными лужами! Это была не жизнь, не то свободное стремление, и каждый вдох по-прежнему приносил Алане некоторой раздражение, а под конец долгого (о, как долги на суше дни!) дня, полную невозможность говорить, так всё пересыхало внутри…
            Нет, это была не жизнь, но это было уже не умирание. Не то медленно и унизительное схождение в ничто, которое пророчил ей Сигер, ссылая сюда. Нет, это было уже не оно. Он хотел чтобы она медленно тлела, иссыхала, непринятая морем, чтобы не нашла никакого отклика на суше, чтобы из гордыни своей или из глупости померла в тоске и стала ничем. Но она осталась… выживала изо дня в день, погружаясь в принесённую морскую воду, чувствовала краткое облегчение и понимала, что ещё может протянуть.
            Сколько? День? Месяц? Годы? Алана не загадывала. Она пыталась свыкнуться с новым существованием и полной зависимостью от царя Витольда, который мог легко отнять свою волю и запретить слугам наполнять ей каждый день ванную и тогда уж точно смерть. Она пыталась и понемногу это даже стало получаться.
            Алана поймала себя на странной мысли. Она поняла, что не боится умереть. Да, теперь ей не стать пеной морской, не слиться в вечности с водой, но и что? Что дало ей море, кроме тоски на суше? Какие такие силы оно в неё влило? Да даже если и влило, то что потребовало? Одиночества? Отречения от прежнего мира?
            Нет, что-то в Алане окончательно надломилось и теперь она не боялась смерти. С благодарностью принимала она каждую новую ванну, но не жила весь день мыслями о том, что её может не быть или что будет после… или вдруг Витольд разгневается или забудет её? Она не думала ни о чём подобном. Всё это её не интересовало. До Аланы дошла простая истина: она всё равно не способна повлиять на события! Она – лишь волна. А волна поддаётся течению. И Алана поддавалась своему течению, забыв тревогу завтрашнего дня.
            С удивлением Алана воспринимала и перемены в своём теле. Оказывается, а раньше ей и не думалось, сухопутные живут иначе и стареют иначе, и меньше лет отведено им. Там, в водном царстве, Алана могла считаться совсем ещё ребёнком. Здесь же, среди сухопутных, выглядела она невестой на выданье, и кожа её была как бы более зрелой, и руки стали как грубее. Служанка же, привыкшая к своей морской царевне, всё болтала, делилась секретами:
– Ты лицо держи в строгости, царевна, не улыбайся часто, а не то залягут у тебя на лице морщины.
            Алана разглядывала своё лицо в зеркало, дивилась переменам в цвете его, и думала, что уж что-что, а вот морщины от частых улыбок ей не грозят. Больше не грозят. С тех пор, как умер её отец и Царь Морской, она и не была счастлива. Эва с Сигером вцепились в трон, начали плести друг против друга сети, а что в итоге?  Эва ничего не получила, кроме проблем, и за отца не отомстила…
            А Алана на суше. Ей уже в море не вернуться, сестры не увидеть, но о том тоже как-то уже не печалилось Алане. Она почувствовала себя как-то лучше, когда приняла то, что Эве нет до неё никакого дела – ей важен лишь трон, может быть, даже их отец ей уже не важен. Это повод, не так ли?
            Алана поняла это, и ей стало легче жить. Ей близкие родственники были мерзкими, властолюбивыми интриганами. И даже Бардо, этот полукровка… он туда же. Они могли бы держаться вместе, могли бы дать втроём отпор Сигеру, могли бы придумать настоящее дело, но Бардо прибился к Сигеру, словно надеясь стать его тенью, Эва борется сама и не признаёт никого, а Алана на суше. Что до других братьев и сестёр, так те либо далече, либо немы, либо пугливы и примут любую волю Морского Царства.
            И только Алана на суше. Здесь и умрёт. И не будет ей море могилой…
            Дни на суше тянутся невыносимо навроде водорослей – тянутся чего-то, тянутся, а корневищ не видно. Чтобы скрасить тоску, спит Алана, непривычно много спит, и организм её возмущается, но море далеко и на суше взывать ему не к кому. В другие же часы Алана читает в библиотеке. Своею волей за книги села! Кто ж такое придумал бы? Какой насмешник? Алана всегда слышала, что от неё ничего и не ждут, кроме веселья, танцев и песен. Но теперь ей не хочется веселиться, она разучилась танцевать и в уме нет ни одной песни.
            Она читает книги! И нарочно выбрала о суше, чтобы поменьше было моря. Во-первых, врут. Все эти сухопутные врут. Они ничего не знают о течениях, не имеют представления о воде, но ведут себя так, словно могут обмануть море, а их корабли… их корабли – это милосердие Морского Царства, и нет среди них ни одного, который победил бы море, если бы оно захотело его потопить. По-настоящему захотело.
            Во-вторых, больно. Они же остались там. Они – родные, пусть и гадкие, погрязшие в своих интригах, легко разменявшие между собою её, чтобы только не мешалась под ногами! Но родные. И море… море, которое осталось в самой Алане было ничем по сравнению с тем морем, которое просыпалось внутри её души, когда она была в воде. Оказывается, и море может быть слишком разным.
            Приходилось читать про сушу. Алана много узнала о пещерах – прежде она знала только водные и не ведала, что и у сухопутных они тоже бывают, и в них водятся звери. Читала про горы, ведь прежде она видела лишь небольшие уже, ушедшие в воду горы… оказывается, есть горы, которые касаются неба. Алане иногда казалось, что небо – это тоже море. Ведь оно такое же грозное и такое же милосердное, такое же изменчивое и ещё – синее.
            Читала она и про зверей и растения. Морское Царство было богато на обитателей, но они все были примерно одинаковыми и хорошо были ей знакомы. Те, кто обитал на суше, отличался. Тут были те, кто мог скакать, летать, бегать…
            Скрашивали долгие дни и прогулки с царем Витольдом. Он показывал ей какую-нибудь часть своей сокровищницы, начатой ещё Гвидоном и рассказывал то, что казалось ему интересным. Не всегда это было интересно и Алане, но она погрузилась целиком и полностью в какую-то странную невидимую оболочку и теперь, не так как прежде, даже если рассказ был ей скучен, она не говорила об этом.
            Конечно, была одна мысль, которая посещала Алану время от времени в этой сокровищнице. Она сама-то кто? Разве не экземпляр её? Редкость, диковинка, посланная самим Морским Царством – воти  весь сказ!
            «Ну и пусть!» – с тихой печалью думалось Алане, когда эта мысль посещала её снова и снова, – «среди своего морского царства я была для всех никем, а тут хотя бы обо мне позаботятся и в интриги не вплетут!».
            И это почти устраивало.
– Некоторые артефакты из моей сокровищницы попали сюда как дар, – Витольд, не знавший мыслей Аланы, невольно подкреплял их, приводя Алану к ещё большему внутреннему сравнению с таким же даром. – например, это.
            И он показывал Алане узорчатый, уже запыленный, очень уж пёстрый ковёр.
– Это… – она искала слова, пытаясь не обидеть царя за расцветку и убогость вида, – это оригинально.
            Слово «оригинально» она вытащила из той книги, которую читала накануне. Там один путешественник пришёл к горному племени и не знал как реагировать на местные обычаи. Слово понравилось Алане и показалось вежливым.
– Это лохмотья, – отозвался Витольд, его слово Аланы не могло провести, – но когда-то это было ковром-самолётом. Сам летал, понимаешь, царевна? По воздуху!
– как птица? – Алана ещё раз взглянула на жалкий лоскуток. Какое там летал! Он в пыли и выглядит так, словно им воду помойную собирали, а после кое-как высушили.
– Как птица. Только теперь уж нитки одряхлели, его нельзя трогать. В последний раз ещё при отце его в полёт пустили, купцам показать, так знаешь что было? Он взлетел и начал расползаться на лету прямо! Его всем двором ловили… ну что-то поймали, а что-то!
            Витольд махнул рукой, чего уж говорить? Алана почему-то не сдержалась, улыбнулась. Нет. К ней не вернулось веселье, но почему-то на мгновение стало почти живо. И снова померкло.
            Большая жемчужина её не впечатлила ни своим сероватым загадочным блеском, ни своим размером – с голову Аланы размером, шутка ли? Витольд показал её жестом колдуна, открывающего что-то значимое, но на неё это не произвело впечатление и царь вздохнул:
– Нашёл кому показывать я жемчуга!
            Зато украшенья сухопутных были красивые. У Морского Царства никогда не было своих мастеров, которые умели бы обрабатывать рубины и сапфиры, изумруды и алмазы – в дань принимали охотно, но сами не умели. А сухопутные умели и Витольд почти два дня рассказывал Алане про разные камни и про то, как ещё его отец собирал по миру диковинную коллекцию камней и украшений из них.
            Показывал, надо сказать, Витольд и Алану… не ей, а её. Приезжали когда к нему гости из соседней земли или купцы, так был всегда пир, а Витольд распоряжался Алану посадить подле себя, с царевнами, только убрать ей волосы жемчугами, чтобы она среди царевен выделялась. И платье ей шили почти всякий раз новое, чтобы не посрамить диковинку!
            Алана всё понимала, но молчала. Что ей было сказать? Что оскорбляет её положение трофея? Что не нравится ей быть артефактом в коллекции? Так она своей жизнью уже не распорядится, а полностью от Витольда зависит, теперь Алана понимает, что нельзя против всего идти, что ей неправильным кажется, поумнела.
            А он не обижает, заботится, без ванный с морской водой Алана ещё ни разу не оставалась, а это не просто ведь! Во-первых, надо сначала всё натаскать, потом подогревать по очереди и вливать. Потом уже она опускается в воду, лежит, пока совсем не застынет, затем выбирается… а воду ещё вынести следует! И ванную от соли отмыть. Впрочем, её как не мой, а от соли давно уж налёт на всей ванной. Благо, покои Алане всецело принадлежат, не перед кем смущаться.
– Существую… – Алана смотрит на себя в зеркало по вечерам и понимает, что идти ей больше некуда, а для жизни цели вроде бы и нет. Устоять-устояла, а дальше куда? Среди сухопутных встала на ноги, дышать почти научилась, только горло всё саднит, но на этом что же? Конец? Что дальше-то будет? Хочется действовать и в то же время от действий Алана не видит смысла, всё уж потеряно, да не вернётся. Странная тоска невидимым плащом скутывает её всё сильнее…
            Нет от прежнего дома вестей, а по веянью природы и ветра чего разгадаешь? Иногда Алана стоит на берегу, смотрит на воду, в море, как расходятся волны. Что там сейчас творится? Что делает Эва? Жива ли? Что Сигер? Что Бардо?
            А потом раздражение находит от сухости нынешнего воздуха. Какое ей дело! Они лишил её дома да выкинули, а она что, стой и переживай за них? Да пусть все иссохнут! Пусть страданьем изойдут, она не дёрнется боле!
            Она ведь дар сухопутному царству!
– А помощь твоя нам может быть и сгодилась бы, – этот разговор царь завёл совершенно неожиданно в один из осенних тоскливых вечеров, когда темнота наступила быстро, смяла долгий день как бумажное письмо, а всё же не дала покоя. – Если не знаешь куда деть себя.
– Как это «деть»? – Алана не обижается. Кажется, трофеям обида в целом не положена. Да и на слова обижаться, на сухопутных? Нет уж, она может и почти высохшее море, а всё же море! Себя в обиду не даст.
– Я за тобой наблюдаю, – объясняет царь. – ты на воду глядишь, да и изгнана сюда… а нам преподнесена как дар. Неладное у вас в море!
            Алана молчит. Неладно ли – ему, сухопутному, какое дело? Хоть и Царь Морской узурпатором зовётся, а всё же море на нм! Сухопутным в море дороги нет!
– Ну не важно, – спохватывается Витольд, – только тоска в тебе. Ты читаешь, ты смотришь на воду и спишь.
– Ещё ем, – замечает Алана без всякой злобы. Злоба ей уже недоступна.
            Это правда. Она ест. Только мало, ведь местная еда ей непривычна. В ней слишком мало соли и слишком много трав и кореньев для аромата. А какой аромат? Зачем аромат? У еды вкус надо знать, а священней всего в этом деле – соль!
– Это то, чего ты хочешь, царевна? – спрашивает Витольд и тон его на мгновение вздрагивает, точно сам царь волнуется. Но чего ему-то волноваться? Он же царь. Среди сухопутных! Нет, Алана, конечно, знает, что царей на земле сухой слишком много и то сходятся они друг с другом на поле брани, и бьются насмерть и казнят, бывает, друг друга. Но всё же – чего царю бояться?
– А чего мне хотеть? – осторожно спрашивает Алана. Она знает, что её жизнь ничего не значит. Она знает и то, что её нынешнее существование с трудом можно назвать жизнью, так, забывшая умереть, вот и всё, перехваченная на какую-то там долю жизни. А зачем? Для чего?
            Почему-то Алане кажется, что у Витольда есть точный ответ, потому она ждёт его откровений, сама не лезет.
– ты хотела бы в море? – спрашивает царь. Он понимает, что играть и уклоняться не стоит. Алана не тот человек, с которым это возможно провернуть легко. Алана безразлична к тому, что сейчас будет. Он может лишить её жизни, а может помогать ей каждый день, а может вернуть её в море, чтобы получить своё.
– Мне нельзя, – отзывается Алана.
– Тебе нет. Кораблям можно, – отвечает Витольд. Он и правда об этом думал. Много думал. Да и как не думать, когда у тебя живёт дочь Морского Царя, как дар присланная морем, в залог дружбы? Кто лучше неё знает течения? Кто лучше неё сможет снарядить корабль? И потом, у отца Витольда, у Гвидона, все корабли в штормах побило, с тех пор Витольд свои корабли берёг, на воду не спускал почти, а Алана тут, под боком, как знак, как величие для его царства. Ведь торговля и морские пути решают всё! Ведь голым, безликим стоит его собственный остров! Нужны корабли… и Алана на них нужна. Всякий трофей приходит для чего-то.
            Так ковёр-самолёт своё служил в дни войны, скатерть-самобранка от голода в неурожай спасла..полезная была старушка, жаль, пожгли! Но у всего есть цена, у всего есть мера и у всего есть применение, надо лишь найти его.
            Алана знает море. Что ж, если она хочет жить на суше, ей придётся эти знания освежить, хотя Витольд и не хочет давить на неё. Заставлять, ему кажется, что он может с нею договориться добром. Ведь море! Она и сама вернётся в море!
– Это не то, – замечает Алана. – Это как пить вино через рукав платья.
– А твоя ванная по вечерам не то же разве? – Витольда веселит её сравнение и потому он ещё идёт на уговор.
            Алана пожимает плечами. Так-то оно и так – всё едино! И соблазн весьма велик. Только как возвращаться на сушу, если чувствовала ты запах моря, если плыла по нему?
– Будешь плавать с кораблями, поможешь собрать самые совершенные, самые лучшие, научишь обходить течения! – Витольд восторжен. Он хорошо знает людей и неважно, что уговорить ему надо морского человека. Он мог бы угрожать, но зачем? Это грубо. Это жестоко!  – Морской воздух, плеск воды под кормой…
            Алана молчит. Она вспоминает море. То самое море, которое было с ней столько лет и казалось естественным, ведь она в нём родилась. Она поплыла в море, она приняла его воды в своё сердце, она приняла мудрость предков в свой разум – и стала частью моря.
            Теперь эта часть сохла на суше, оставляя от Аланы лишь блистательную тень памяти моря!
– Это всё? – Алана не верит людям. Алана знает, что даже близким веры нет. Это знание пришлось купить дорогой ценой, ценой невозврата и превращения жизни в существование, но ведь купила же. Теперь только пользоваться.
            Витольд усмехается. Он слишком много об этом думал, слишком давно и жадно думали об этом все правители сухопутных, которые имели выход на море, но боялись очень уж гневить Морского Царя у своих же берегов, опасались, боялись, делали вид, что лишь изучают и не забывали платить. А так всегда хотелось им власти! Всем им хотелось власти.
            И в этом, оказывается, нет разницы между морскими людьми и сухопутными. И те, и другие искали лишь одного и не боялись использовать все подвернувшиеся на пути средства. Алана могла не признавать, могла спорить, но она стала таким средством и всё, что оставалось ей, взглянуть на царя и решить, будет ли она такой же властолюбивой и алчной, отчаянной и жестокой, и уже тогда ответить царю…
***
– Ты спятил, – Сигер взглянул на Бардо с брезгливостью, от которой не мог избавиться. Всё-таки полукровка это большой изъян для горделивого Морского Царя.  – Или пьян!
–  Нет, мой царь, – Бардо взял привычку кланяться ниже других, как бы каждый раз подчёркивая противоречивость своего происхождения. На взгляд Сигера это было лишним унижением, но Бардо как будто бы упивался этим и показывал, что ему унижаться не привыкать и вообще не доставляет никаких хлопот, лишь бы царь Морской был доволен! – Я не спятил, совсем не спятил.
– Моя сестра спуталась с болотниками? – переспросил Сигер. –  Она ненавидит их, как любой морской житель!
– И это даёт ей шанс остаться незамеченной, – заметил Бардо и снова склонил голову. – Она знает, что ты, мой царь, не будешь искать подлянку среди тех, кого презираешь.
– Надеюсь, ты не надеешься перехитрить меня, – усмехнулся Сигер. – ты ничтожен. Ничтожнее болотника. Ты вовсе наполовину человек!
– Но ещё я морской житель, а также подданный твоего трона! – заметил Бардо с какой-то жестокой надменной тенью улыбки, – и потому сообщаю, что наша сестра совершает ошибку.
            Нашу. Да… она была сестра им обоим, и этот факт нельзя было отнять никаким плеском моря. Даже если бы Сигер убил бы ставшего полезным Бардо-полукровку, он всё равно остался бы тенью, его братом! И Эва, должно быть, испытывает такое же отвращение к этому факту!
– Пошлите за моей сестрой, – велел Сигер без тени улыбки и мягкости. Если Бардо прав, не дай океан, то для Эвы всё кончится здесь и сейчас. Он казнит её. На этот раз казнит легко и просто, однозначно и без жалости. А потом и Бардо. Потому что принёс дурные вести. И потому что нужно очищать честь рода!
            Бардо не проронил ни звука пока ждали стражу. Он словно бы сделался невидимкой, тенью, но Сигер знал – братец здесь, выжидает итога! Может быть хочет убедиться в том, что Эве конец.
            Стража вбежала бледная, напуганная. Сигер вскочил. Они ещё не произнесли и слова, а он понял:
– Царевна Эва бежала. А с ней болотник-Варно, твой советник, царь!
            Словно невидимая стена, стена воды, ледяной и колючей обрушилась на голову Сигера. Одними губами, не находя сил, он повелел:
– Догнать… немедля догнать! Любой ценой!
            Любой ценой нужно было остановить мятеж.
(*)
Больше историй о Морском Царстве в рассказах  «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении»,  «Об одном колдовстве», «Смута»,  «Первый шаг»,  «Пена расходится морем», «О недоверии», «О болезни» , «Чёрные волны» ,«О новых мерах» , «Море не плачет», «Несговорчивые», «Воды гиблые»,  «Алана»,  «Их недуг», «Два чудовища» «Заговор», «Царевна в темнице»,  «Изгнанница» и «Всё ещё жизнь».  Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке…

© Copyright: Анна Богодухова, 2026

Регистрационный номер №0547211

от Сегодня в 19:24

[Скрыть] Регистрационный номер 0547211 выдан для произведения: (*)
            Море далеко… нет, плотью своей оно рядом, Алана могла бы всего каких-то минут десять идти и оказалась бы у самого его берега. Но в море её не ждут. Она дар для сухопутных, а по сути – в ссылке. Не решился брат родной, отцеубийца и узурпатор её впрямую убить, побоялся того, что будет, или того, что противница его – их сестрица Эва на это скажет. А она скажет! Вот и сослал. И красивый жест дружбы, и от неприятной тени при дворе своём избавился.
            Море оно рядом, но Алана в нём уже чужая. И на суше как на чужбине. И что-то только бесится в груди, не то остатки моря, не то сухой воздух не даёт покоя – а всё некуда деться!
            Царь Витольд, к слову, распорядился, чтобы каждый день морской гостье наполняли ванную морской водою. Дело, конечно, хлопотливое, вызывало среди слуг пересуды и смешки, но Алана и правда почувствовала некоторое облегчение. Оказывается, тело можно было обмануть! Оно, скучавшее по морской воде, довольствовалось жалкими солёными лужами! Это была не жизнь, не то свободное стремление, и каждый вдох по-прежнему приносил Алане некоторой раздражение, а под конец долгого (о, как долги на суше дни!) дня, полную невозможность говорить, так всё пересыхало внутри…
            Нет, это была не жизнь, но это было уже не умирание. Не то медленно и унизительное схождение в ничто, которое пророчил ей Сигер, ссылая сюда. Нет, это было уже не оно. Он хотел чтобы она медленно тлела, иссыхала, непринятая морем, чтобы не нашла никакого отклика на суше, чтобы из гордыни своей или из глупости померла в тоске и стала ничем. Но она осталась… выживала изо дня в день, погружаясь в принесённую морскую воду, чувствовала краткое облегчение и понимала, что ещё может протянуть.
            Сколько? День? Месяц? Годы? Алана не загадывала. Она пыталась свыкнуться с новым существованием и полной зависимостью от царя Витольда, который мог легко отнять свою волю и запретить слугам наполнять ей каждый день ванную и тогда уж точно смерть. Она пыталась и понемногу это даже стало получаться.
            Алана поймала себя на странной мысли. Она поняла, что не боится умереть. Да, теперь ей не стать пеной морской, не слиться в вечности с водой, но и что? Что дало ей море, кроме тоски на суше? Какие такие силы оно в неё влило? Да даже если и влило, то что потребовало? Одиночества? Отречения от прежнего мира?
            Нет, что-то в Алане окончательно надломилось и теперь она не боялась смерти. С благодарностью принимала она каждую новую ванну, но не жила весь день мыслями о том, что её может не быть или что будет после… или вдруг Витольд разгневается или забудет её? Она не думала ни о чём подобном. Всё это её не интересовало. До Аланы дошла простая истина: она всё равно не способна повлиять на события! Она – лишь волна. А волна поддаётся течению. И Алана поддавалась своему течению, забыв тревогу завтрашнего дня.
            С удивлением Алана воспринимала и перемены в своём теле. Оказывается, а раньше ей и не думалось, сухопутные живут иначе и стареют иначе, и меньше лет отведено им. Там, в водном царстве, Алана могла считаться совсем ещё ребёнком. Здесь же, среди сухопутных, выглядела она невестой на выданье, и кожа её была как бы более зрелой, и руки стали как грубее. Служанка же, привыкшая к своей морской царевне, всё болтала, делилась секретами:
– Ты лицо держи в строгости, царевна, не улыбайся часто, а не то залягут у тебя на лице морщины.
            Алана разглядывала своё лицо в зеркало, дивилась переменам в цвете его, и думала, что уж что-что, а вот морщины от частых улыбок ей не грозят. Больше не грозят. С тех пор, как умер её отец и Царь Морской, она и не была счастлива. Эва с Сигером вцепились в трон, начали плести друг против друга сети, а что в итоге?  Эва ничего не получила, кроме проблем, и за отца не отомстила…
            А Алана на суше. Ей уже в море не вернуться, сестры не увидеть, но о том тоже как-то уже не печалилось Алане. Она почувствовала себя как-то лучше, когда приняла то, что Эве нет до неё никакого дела – ей важен лишь трон, может быть, даже их отец ей уже не важен. Это повод, не так ли?
            Алана поняла это, и ей стало легче жить. Ей близкие родственники были мерзкими, властолюбивыми интриганами. И даже Бардо, этот полукровка… он туда же. Они могли бы держаться вместе, могли бы дать втроём отпор Сигеру, могли бы придумать настоящее дело, но Бардо прибился к Сигеру, словно надеясь стать его тенью, Эва борется сама и не признаёт никого, а Алана на суше. Что до других братьев и сестёр, так те либо далече, либо немы, либо пугливы и примут любую волю Морского Царства.
            И только Алана на суше. Здесь и умрёт. И не будет ей море могилой…
            Дни на суше тянутся невыносимо навроде водорослей – тянутся чего-то, тянутся, а корневищ не видно. Чтобы скрасить тоску, спит Алана, непривычно много спит, и организм её возмущается, но море далеко и на суше взывать ему не к кому. В другие же часы Алана читает в библиотеке. Своею волей за книги села! Кто ж такое придумал бы? Какой насмешник? Алана всегда слышала, что от неё ничего и не ждут, кроме веселья, танцев и песен. Но теперь ей не хочется веселиться, она разучилась танцевать и в уме нет ни одной песни.
            Она читает книги! И нарочно выбрала о суше, чтобы поменьше было моря. Во-первых, врут. Все эти сухопутные врут. Они ничего не знают о течениях, не имеют представления о воде, но ведут себя так, словно могут обмануть море, а их корабли… их корабли – это милосердие Морского Царства, и нет среди них ни одного, который победил бы море, если бы оно захотело его потопить. По-настоящему захотело.
            Во-вторых, больно. Они же остались там. Они – родные, пусть и гадкие, погрязшие в своих интригах, легко разменявшие между собою её, чтобы только не мешалась под ногами! Но родные. И море… море, которое осталось в самой Алане было ничем по сравнению с тем морем, которое просыпалось внутри её души, когда она была в воде. Оказывается, и море может быть слишком разным.
            Приходилось читать про сушу. Алана много узнала о пещерах – прежде она знала только водные и не ведала, что и у сухопутных они тоже бывают, и в них водятся звери. Читала про горы, ведь прежде она видела лишь небольшие уже, ушедшие в воду горы… оказывается, есть горы, которые касаются неба. Алане иногда казалось, что небо – это тоже море. Ведь оно такое же грозное и такое же милосердное, такое же изменчивое и ещё – синее.
            Читала она и про зверей и растения. Морское Царство было богато на обитателей, но они все были примерно одинаковыми и хорошо были ей знакомы. Те, кто обитал на суше, отличался. Тут были те, кто мог скакать, летать, бегать…
            Скрашивали долгие дни и прогулки с царем Витольдом. Он показывал ей какую-нибудь часть своей сокровищницы, начатой ещё Гвидоном и рассказывал то, что казалось ему интересным. Не всегда это было интересно и Алане, но она погрузилась целиком и полностью в какую-то странную невидимую оболочку и теперь, не так как прежде, даже если рассказ был ей скучен, она не говорила об этом.
            Конечно, была одна мысль, которая посещала Алану время от времени в этой сокровищнице. Она сама-то кто? Разве не экземпляр её? Редкость, диковинка, посланная самим Морским Царством – воти  весь сказ!
            «Ну и пусть!» – с тихой печалью думалось Алане, когда эта мысль посещала её снова и снова, – «среди своего морского царства я была для всех никем, а тут хотя бы обо мне позаботятся и в интриги не вплетут!».
            И это почти устраивало.
– Некоторые артефакты из моей сокровищницы попали сюда как дар, – Витольд, не знавший мыслей Аланы, невольно подкреплял их, приводя Алану к ещё большему внутреннему сравнению с таким же даром. – например, это.
            И он показывал Алане узорчатый, уже запыленный, очень уж пёстрый ковёр.
– Это… – она искала слова, пытаясь не обидеть царя за расцветку и убогость вида, – это оригинально.
            Слово «оригинально» она вытащила из той книги, которую читала накануне. Там один путешественник пришёл к горному племени и не знал как реагировать на местные обычаи. Слово понравилось Алане и показалось вежливым.
– Это лохмотья, – отозвался Витольд, его слово Аланы не могло провести, – но когда-то это было ковром-самолётом. Сам летал, понимаешь, царевна? По воздуху!
– как птица? – Алана ещё раз взглянула на жалкий лоскуток. Какое там летал! Он в пыли и выглядит так, словно им воду помойную собирали, а после кое-как высушили.
– Как птица. Только теперь уж нитки одряхлели, его нельзя трогать. В последний раз ещё при отце его в полёт пустили, купцам показать, так знаешь что было? Он взлетел и начал расползаться на лету прямо! Его всем двором ловили… ну что-то поймали, а что-то!
            Витольд махнул рукой, чего уж говорить? Алана почему-то не сдержалась, улыбнулась. Нет. К ней не вернулось веселье, но почему-то на мгновение стало почти живо. И снова померкло.
            Большая жемчужина её не впечатлила ни своим сероватым загадочным блеском, ни своим размером – с голову Аланы размером, шутка ли? Витольд показал её жестом колдуна, открывающего что-то значимое, но на неё это не произвело впечатление и царь вздохнул:
– Нашёл кому показывать я жемчуга!
            Зато украшенья сухопутных были красивые. У Морского Царства никогда не было своих мастеров, которые умели бы обрабатывать рубины и сапфиры, изумруды и алмазы – в дань принимали охотно, но сами не умели. А сухопутные умели и Витольд почти два дня рассказывал Алане про разные камни и про то, как ещё его отец собирал по миру диковинную коллекцию камней и украшений из них.
            Показывал, надо сказать, Витольд и Алану… не ей, а её. Приезжали когда к нему гости из соседней земли или купцы, так был всегда пир, а Витольд распоряжался Алану посадить подле себя, с царевнами, только убрать ей волосы жемчугами, чтобы она среди царевен выделялась. И платье ей шили почти всякий раз новое, чтобы не посрамить диковинку!
            Алана всё понимала, но молчала. Что ей было сказать? Что оскорбляет её положение трофея? Что не нравится ей быть артефактом в коллекции? Так она своей жизнью уже не распорядится, а полностью от Витольда зависит, теперь Алана понимает, что нельзя против всего идти, что ей неправильным кажется, поумнела.
            А он не обижает, заботится, без ванный с морской водой Алана ещё ни разу не оставалась, а это не просто ведь! Во-первых, надо сначала всё натаскать, потом подогревать по очереди и вливать. Потом уже она опускается в воду, лежит, пока совсем не застынет, затем выбирается… а воду ещё вынести следует! И ванную от соли отмыть. Впрочем, её как не мой, а от соли давно уж налёт на всей ванной. Благо, покои Алане всецело принадлежат, не перед кем смущаться.
– Существую… – Алана смотрит на себя в зеркало по вечерам и понимает, что идти ей больше некуда, а для жизни цели вроде бы и нет. Устоять-устояла, а дальше куда? Среди сухопутных встала на ноги, дышать почти научилась, только горло всё саднит, но на этом что же? Конец? Что дальше-то будет? Хочется действовать и в то же время от действий Алана не видит смысла, всё уж потеряно, да не вернётся. Странная тоска невидимым плащом скутывает её всё сильнее…
            Нет от прежнего дома вестей, а по веянью природы и ветра чего разгадаешь? Иногда Алана стоит на берегу, смотрит на воду, в море, как расходятся волны. Что там сейчас творится? Что делает Эва? Жива ли? Что Сигер? Что Бардо?
            А потом раздражение находит от сухости нынешнего воздуха. Какое ей дело! Они лишил её дома да выкинули, а она что, стой и переживай за них? Да пусть все иссохнут! Пусть страданьем изойдут, она не дёрнется боле!
            Она ведь дар сухопутному царству!
– А помощь твоя нам может быть и сгодилась бы, – этот разговор царь завёл совершенно неожиданно в один из осенних тоскливых вечеров, когда темнота наступила быстро, смяла долгий день как бумажное письмо, а всё же не дала покоя. – Если не знаешь куда деть себя.
– Как это «деть»? – Алана не обижается. Кажется, трофеям обида в целом не положена. Да и на слова обижаться, на сухопутных? Нет уж, она может и почти высохшее море, а всё же море! Себя в обиду не даст.
– Я за тобой наблюдаю, – объясняет царь. – ты на воду глядишь, да и изгнана сюда… а нам преподнесена как дар. Неладное у вас в море!
            Алана молчит. Неладно ли – ему, сухопутному, какое дело? Хоть и Царь Морской узурпатором зовётся, а всё же море на нм! Сухопутным в море дороги нет!
– Ну не важно, – спохватывается Витольд, – только тоска в тебе. Ты читаешь, ты смотришь на воду и спишь.
– Ещё ем, – замечает Алана без всякой злобы. Злоба ей уже недоступна.
            Это правда. Она ест. Только мало, ведь местная еда ей непривычна. В ней слишком мало соли и слишком много трав и кореньев для аромата. А какой аромат? Зачем аромат? У еды вкус надо знать, а священней всего в этом деле – соль!
– Это то, чего ты хочешь, царевна? – спрашивает Витольд и тон его на мгновение вздрагивает, точно сам царь волнуется. Но чего ему-то волноваться? Он же царь. Среди сухопутных! Нет, Алана, конечно, знает, что царей на земле сухой слишком много и то сходятся они друг с другом на поле брани, и бьются насмерть и казнят, бывает, друг друга. Но всё же – чего царю бояться?
– А чего мне хотеть? – осторожно спрашивает Алана. Она знает, что её жизнь ничего не значит. Она знает и то, что её нынешнее существование с трудом можно назвать жизнью, так, забывшая умереть, вот и всё, перехваченная на какую-то там долю жизни. А зачем? Для чего?
            Почему-то Алане кажется, что у Витольда есть точный ответ, потому она ждёт его откровений, сама не лезет.
– ты хотела бы в море? – спрашивает царь. Он понимает, что играть и уклоняться не стоит. Алана не тот человек, с которым это возможно провернуть легко. Алана безразлична к тому, что сейчас будет. Он может лишить её жизни, а может помогать ей каждый день, а может вернуть её в море, чтобы получить своё.
– Мне нельзя, – отзывается Алана.
– Тебе нет. Кораблям можно, – отвечает Витольд. Он и правда об этом думал. Много думал. Да и как не думать, когда у тебя живёт дочь Морского Царя, как дар присланная морем, в залог дружбы? Кто лучше неё знает течения? Кто лучше неё сможет снарядить корабль? И потом, у отца Витольда, у Гвидона, все корабли в штормах побило, с тех пор Витольд свои корабли берёг, на воду не спускал почти, а Алана тут, под боком, как знак, как величие для его царства. Ведь торговля и морские пути решают всё! Ведь голым, безликим стоит его собственный остров! Нужны корабли… и Алана на них нужна. Всякий трофей приходит для чего-то.
            Так ковёр-самолёт своё служил в дни войны, скатерть-самобранка от голода в неурожай спасла..полезная была старушка, жаль, пожгли! Но у всего есть цена, у всего есть мера и у всего есть применение, надо лишь найти его.
            Алана знает море. Что ж, если она хочет жить на суше, ей придётся эти знания освежить, хотя Витольд и не хочет давить на неё. Заставлять, ему кажется, что он может с нею договориться добром. Ведь море! Она и сама вернётся в море!
– Это не то, – замечает Алана. – Это как пить вино через рукав платья.
– А твоя ванная по вечерам не то же разве? – Витольда веселит её сравнение и потому он ещё идёт на уговор.
            Алана пожимает плечами. Так-то оно и так – всё едино! И соблазн весьма велик. Только как возвращаться на сушу, если чувствовала ты запах моря, если плыла по нему?
– Будешь плавать с кораблями, поможешь собрать самые совершенные, самые лучшие, научишь обходить течения! – Витольд восторжен. Он хорошо знает людей и неважно, что уговорить ему надо морского человека. Он мог бы угрожать, но зачем? Это грубо. Это жестоко!  – Морской воздух, плеск воды под кормой…
            Алана молчит. Она вспоминает море. То самое море, которое было с ней столько лет и казалось естественным, ведь она в нём родилась. Она поплыла в море, она приняла его воды в своё сердце, она приняла мудрость предков в свой разум – и стала частью моря.
            Теперь эта часть сохла на суше, оставляя от Аланы лишь блистательную тень памяти моря!
– Это всё? – Алана не верит людям. Алана знает, что даже близким веры нет. Это знание пришлось купить дорогой ценой, ценой невозврата и превращения жизни в существование, но ведь купила же. Теперь только пользоваться.
            Витольд усмехается. Он слишком много об этом думал, слишком давно и жадно думали об этом все правители сухопутных, которые имели выход на море, но боялись очень уж гневить Морского Царя у своих же берегов, опасались, боялись, делали вид, что лишь изучают и не забывали платить. А так всегда хотелось им власти! Всем им хотелось власти.
            И в этом, оказывается, нет разницы между морскими людьми и сухопутными. И те, и другие искали лишь одного и не боялись использовать все подвернувшиеся на пути средства. Алана могла не признавать, могла спорить, но она стала таким средством и всё, что оставалось ей, взглянуть на царя и решить, будет ли она такой же властолюбивой и алчной, отчаянной и жестокой, и уже тогда ответить царю…
***
– Ты спятил, – Сигер взглянул на Бардо с брезгливостью, от которой не мог избавиться. Всё-таки полукровка это большой изъян для горделивого Морского Царя.  – Или пьян!
–  Нет, мой царь, – Бардо взял привычку кланяться ниже других, как бы каждый раз подчёркивая противоречивость своего происхождения. На взгляд Сигера это было лишним унижением, но Бардо как будто бы упивался этим и показывал, что ему унижаться не привыкать и вообще не доставляет никаких хлопот, лишь бы царь Морской был доволен! – Я не спятил, совсем не спятил.
– Моя сестра спуталась с болотниками? – переспросил Сигер. –  Она ненавидит их, как любой морской житель!
– И это даёт ей шанс остаться незамеченной, – заметил Бардо и снова склонил голову. – Она знает, что ты, мой царь, не будешь искать подлянку среди тех, кого презираешь.
– Надеюсь, ты не надеешься перехитрить меня, – усмехнулся Сигер. – ты ничтожен. Ничтожнее болотника. Ты вовсе наполовину человек!
– Но ещё я морской житель, а также подданный твоего трона! – заметил Бардо с какой-то жестокой надменной тенью улыбки, – и потому сообщаю, что наша сестра совершает ошибку.
            Нашу. Да… она была сестра им обоим, и этот факт нельзя было отнять никаким плеском моря. Даже если бы Сигер убил бы ставшего полезным Бардо-полукровку, он всё равно остался бы тенью, его братом! И Эва, должно быть, испытывает такое же отвращение к этому факту!
– Пошлите за моей сестрой, – велел Сигер без тени улыбки и мягкости. Если Бардо прав, не дай океан, то для Эвы всё кончится здесь и сейчас. Он казнит её. На этот раз казнит легко и просто, однозначно и без жалости. А потом и Бардо. Потому что принёс дурные вести. И потому что нужно очищать честь рода!
            Бардо не проронил ни звука пока ждали стражу. Он словно бы сделался невидимкой, тенью, но Сигер знал – братец здесь, выжидает итога! Может быть хочет убедиться в том, что Эве конец.
            Стража вбежала бледная, напуганная. Сигер вскочил. Они ещё не произнесли и слова, а он понял:
– Царевна Эва бежала. А с ней болотник-Варно, твой советник, царь!
            Словно невидимая стена, стена воды, ледяной и колючей обрушилась на голову Сигера. Одними губами, не находя сил, он повелел:
– Догнать… немедля догнать! Любой ценой!
            Любой ценой нужно было остановить мятеж.
(*)
Больше историй о Морском Царстве в рассказах  «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении»,  «Об одном колдовстве», «Смута»,  «Первый шаг»,  «Пена расходится морем», «О недоверии», «О болезни» , «Чёрные волны» ,«О новых мерах» , «Море не плачет», «Несговорчивые», «Воды гиблые»,  «Алана»,  «Их недуг», «Два чудовища» «Заговор», «Царевна в темнице»,  «Изгнанница» и «Всё ещё жизнь».  Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке…

 

Рецепт счастья