ВЗЛЁТ И ПАДЕНИЕ (роман)
13 октября 2015 -
Валерий Гудошников
![](/images/users/avatars/0826fee8b932297a04884179c469e287.jpg)
![article311804.jpg](/images/photos/medium/article311804.jpg)
Роман о буднях гражданской авиации России времён
перестройки и рыночных отношений.
книга 1.
ГЛАВА 1. С У Е Т А С У Е Т
год 1985
Суета, суета, суета!
Суета день и ночь в авиации.
Кто всё это познает, тогда
Может впасть в состоянье прострации.
Командир Бронского объединённого авиаотряда гражданской авиации Фёдор Васильевич Бобров не любил селекторных оперативок. Согласно приказу министерства таковая проводилась ежедневно. Очная же, расширенная, с начальниками всех служб и их заместителями - раз в неделю. Так и только так предписывали работать высочайше утверждённые документы. Но при каждом удобном случае Бобров старался собрать командиров лётных подразделений и других начальников служб у себя в кабинете. Одно дело - слушать обезличенный голос из динамика совсем другое, слушая, видеть лицо собеседника. Ни один, даже очень хороший руководитель не сможет добиться по радио желаемого так, как это можно сделать при личной встрече. А потом за долгие годы руководства предприятием, когда ещё селекторов и в помине не было, у него выработалась потребность ежедневно видеть основных своих заместителей.
Ещё по пути в аэропорт, мягко покачиваясь в шуршащей колёсами по мокрому асфальту «Волге», он решил: сегодня оперативка будет очная. Причина тому была. По радио и телевидению уже третий день говорят о каком-то судьбоносном пленуме, состоявшемся в Москве под руководством нового генерального секретаря партии. Этот новый удивительно молодой после бывших старцев (про себя он называл их рухлядью) генсек говорил о какой-то перестройке (сколько их было?) и новом мышлении (а это что такое?). За последние годы к чехарде с генеральными секретарями привыкли и ничего путного от них уже не ждали (что взять с ходячих трупов?), но вот этот, хотя и говорил теми же партийными штампами, но зато говорил безо всяких бумажек. Да и в речах его порой проскальзывало такое, за что раньше бы по голове не погладили. Впрочем, первому лицу это позволительно. Тем не менее, такие речи настораживали. Чутьё опытного хозяйственника и администратора подсказывало Боброву: спокойной, застоявшейся жизни в громадной многонациональной стране может придти конец. И он хотел обменяться мнениями с подчинёнными по этому вопросу.
Но была и ещё одна причина. Мощный циклон, зависший над регионом, второй день лихорадил аэропорт. Возникла сбойная ситуация. Много рейсов, как своих, так и транзитных, задерживалось на неопределённое время. Вчера поздно вечером из своей квартиры он позвонил начальнику пассажирских перевозок Прикусову. Трубку взяла жена и довольно раздражённо ответила, что тот ещё не вернулся с работы. Бобров, извинившись, набрал номер его рабочего телефона. Хриплым от усталости и бесконечных объяснений с отчаявшимися улететь пассажирами голосом начальник перевозок ответил, что задерживаются уже больше тридцати рейсов. И задержки нарастают, как снежный ком. Аэровокзал буквально забит пассажирами. Люди спят на полу, расстелив газеты. В гостинице мест нет. У него в приёмной расположился полковник медицинской службы вместе с семьёй. А за дверьми толпа людей, требующих книгу жалоб. Как будто после записи в неё всего того, что они думают об «Аэрофлоте», туман рассеется. Синоптики же клянутся, что рассеется он не раньше завтрашнего дня.
За последние годы Бобров сильно поседел, но седина эта его нисколько не портила, а наоборот придавала какую-то импозантность. Юношески стройный, в туфлях на высоком каблуке, небрежно хлопнув дверцей машины, командир, не спеша, как и подобает солидному руководителю, проследовал в здание штаба. Одет он был в новый, сшитый в специальном ателье костюм с золотыми, недавно введёнными погонами (раньше были шевроны на рукавах) и ослепительно белую рубашку с безукоризненно повязанным галстуком. Проходя по длинному коридору здания, степенно кивал встречающимся сотрудникам и сотрудницам. Последние воровато оглядывались ему вслед, и на лице их отражалась целая гамма чувств. К своему кабинету он подходил уверенной походкой, ступал прямо и твердо, слегка раздвинув плечи и приподняв голову. Вся походка его, все движения словно говорили: я здесь хозяин и только я - заслуженный пилот СССР Фёдор Бобров. Действительно он был царь и бог авиации громадного региона, на котором могла бы разместиться Франция с Бельгией, да ещё и осталось бы что-то для такой мелочи, как Монако и Люксембург.
Бобров умел нравиться людям. Все сотрудницы штаба, даже самые юные, были чуточку в него влюблены. В свои более чем 50 лет он выглядел довольно молодо и импозантно. В приёмной, завидев его, из-за стола выпорхнула секретарша.
- Здравствуй, Ольга! - первым приветствовал её Бобров. - Прекрасно выглядишь. Что весна делает с женщинами.
- Вы не хуже, Фёдор Васильевич, - зарделась девушка. - Докладываю: звонил дежурный по обкому партии, заказал пять билетов на Москву на дневной рейс. Выполнено. Три билета тоже на Москву заказали из Кировского райкома партии. Тоже выполнено. Два билета на Сочи просил какой-то секретарь парткома из какого-то строительного управления СУ-2. Я отказала. Для этих - она выразительно посмотрела на командира - брони нет. Да и билетов на Сочи нет на всю неделю.
- Фамилия этого секретаря есть?
- Да, телефон и фамилию я записала, - вышколено ответила секретарша. - Я что-то сделала не так, Фёдор Васильевич?
- Всё так, Ольга. Но со строительными организациями ссориться нельзя. Это не макаронная фабрика. Позвони этому секретарю, извинись и скажи, что билеты будут на нужное ему число. Дай ему телефон Прикусова тот всё сделает.
- Всё поняла, Фёдор Васильевич, - опустила глаза девушка.
Она прекрасно знала, что по её указанию от имени командира два билета продадут сверх допустимой нормы. Это будут так называемые билеты двойники. А Прикусов позаботиться, чтобы завтра в Сочи улетел этот неведомый ей секретарь парткома с женой. Людям же, купившим билет ранее, будут принесены извинения от имени «Аэрофлота» за происшедшее недоразумение. Их пообещают отправить следующим рейсом. И отправят через день-другой. Ей стало жаль людей, на которых выпадут места-двойники, и она вздохнула.
- Ну-ну, ничего страшного не произойдёт, - слегка похлопал её по плечу Бобров и взглянул на часы. - К половине десятого соберёшь всех начальников служб на оперативку. Потом договорись с начальником дорожно-строительного управления о встрече. Я к нему сам поеду. Что-то опять они забросили работу по удлинению взлётной полосы. На подпись что есть?
Секретарша протянула объёмистую папку и сказала, что на его рабочем столе лежит столько же. Бобров поморщился. Как и все истинные лётчики, он не любил бумаги. Но не было дня, чтобы он не имел с ними дела. Бумаги отнимали львиную долю рабочего времени.
Войдя к себе в кабинет, он аккуратно снял пиджак и повесил во встроенный шкаф. В кабинете было жарко, и предусмотрительная Ольга заранее открыла форточку. Она знала, что командир, работая с документами, много курит и дым иногда в помещении плавает слоями, словно облачность. Бобров расслабил узел галстука и сел во главе Т - образного стола, положив рядом сигареты и зажигалку. Придвинул к себе папку с документами. В эти утренние часы работать он любил. До начала оперативки его никто не отвлекал, а все телефонные звонки, если они были не срочные, секретарша брала на себя. А звонили в основном по поводу билетов, которых в кассах никогда не было. И Ольга решала, кому отказать, а кому отказывать нельзя. А кому вообще нельзя отказывать она прекрасно знала. А Бобров подумал о тех двух пассажирах, которые не улетят в Сочи по его вине. Но что делать? Такова жизнь в этой стране. Всем и всего в ней вечно не хватает. Впрочем, нет, не всем и не всего. У кого-то есть всё. И кто-то получает желаемое по первому требованию. А эти двое наверняка достали билет за взятку.
Самая крупная и бестолковая авиакомпания мира напрягала все силы, чтобы справиться с всё возрастающим потоком пассажиров, но тщетно. Люди часами, да какое там, сутками, давились в очередях, чтобы достать билет. Слово купить давно забыли. Билеты для простых смертных не всегда были даже за взятки. Тем не менее, не было самолёта, который не улетал бы с несколькими пустыми креслами. А иногда в салоне пустовали с десяток мест. Помимо брони обкома, райкомов райисполкомов и прочих чиновничьих структур Советской власти в изобилии расплодившихся за последние годы была ещё и личная броня его, Боброва. Два места на каждый рейс. На Сочи она уже была продана. За ней к нему часто обращались свои же работники, не имеющие возможности улететь кто в командировку, кто в отпуск. От кассы им давали от ворот поворот; со своих сотрудников взятку не получишь, ибо билет им положен бесплатный.
Но были ещё брони неофициальные, как-то: броня начальника перевозок, брони начальников смен и просто брони кассиров. Последние же, пользуясь своим положением, хамели до беспредела. В итоге на некоторые рейсы всевозможные эти брони доходили до 50% и даже больше. Такие билеты продавались только знакомым и знакомым знакомых и уходили за бутылку-другую коньяка или за дефицитную парфюмерию. Или за коробку шоколадных конфет. Билеты держали до конца регистрации, в надежде, что подойдёт кто-то знакомый. В итоге улетали не занятые кресла. А у касс практически всегда висели таблички с надписью «Билетов нет». Из-за зарешеченных окошек надменно и снисходительно поглядывали, лениво позёвывая, на давящуюся толпу кассиры. Иногда окошки открывались, чтобы продать несколько билетов на проходящие транзитом рейсы и тогда в толпе начиналась ещё большая давка. Кому-то везло. Но горе инвалиду или беременной женщине, окажись они в этой очереди.
Кассиры иногда попадались с взятками ревизорам. Тем, которых ещё не смогли подкупить. Тогда таких кассиров выгоняли и передавали дело в прокуратуру. Но пришедшие на их место делали то же самое. Система была отработана. В стране давно забыли фразу: купить билет. Знали: достать билет. Как, в общем-то, и всё остальное, кроме, пожалуй, хлеба и ещё кое-чего не многого, что не было дефицитом.
Бобров прикурил сигарету и, откинувшись на спинку кресла, открыл папку. Вот и первая бумага. Это рапорт начальника АХО (административно-хозяйственный отдел). В нём просьба разместить вновь прибывших специалистов в гостинице аэропорта, так как в общежитии мест нет. Он вздохнул и раздавил сигарету в пепельнице. Уже почти два этажа гостиницы было заселено сотрудниками аэропорта: лётчиками, техниками, диспетчерами и их семьями. Но ведь гостиница не для этого сделана. А что делать? Иначе люди уволятся, а в аэропорту и без того дефицит кадров. И он, командир, должен как-то удержать их, что-то наобещать, заведомо зная, что обещания эти вряд ли будут выполнены в установленный срок. Слишком многое зависит в этом вопросе не от него.
А обещать Бобров привык в последнее время без особых угрызений совести. А чего же! Вот обещали коммунизм к 80-му году. Где он? Уж если партия обещает и не выполняет сказанное, что же ему делать? Такие свои обещания про себя Бобров называл липовой дипломатией. По принципу слов не жалко, а человеку на какое-то время приятно. И он не увольняется. Потом назовут его обманщиком, будут напоминать на собраниях: где обещанное жильё? А что он может сделать? Экономической самостоятельности у предприятия нет никакой. Всё, что зарабатывает объединённый отряд, забирает государство. Оно же выдаёт деньги на зарплату. Все остальные ресурсы, в том числе самолёты и квартиры получают по разнарядке. Казалось бы, всё тут легко и просто. Но ресурсы порой есть только на бумаге. Хотя, это уже не его, Боброва, вина. Всё что дают, он получает. Да ещё и пользуясь связями, прихватывает сверх лимита.
За всё это с него требуют только одно: выполнение государственного плана. А с кем его выполнять? Вот справка с отдела кадров: за прошлый год в одной только АТБ (авиационно-техническая база) уволилось 255 человек. Вновь принято 240. Практически стопроцентная текучесть. А ведь этих вновь принятых нужно научить нелёгкой специфике работы - не фуфайки для зеков в АТБ шьются, а обслуживается сложная техника. А люди, едва научившись работать самостоятельно, напишут рапорт на увольнение. С жильём, скажут, у вас не фонтан. А где фонтан? Конечно у нефтяников да газовиков с этим легче, да и заработная плата больше. И там с удовольствием берут специалистов из авиации.
Будь у него свободные деньги, уж он как-нибудь в пятилетку по многоэтажному дому строил бы. А так, что ж. Один дом за семнадцать лет выпросил у местных властей. Это капля в море для такого отряда, как Бронский, перевозящего только одних пассажиров в год более двух миллионов. А сколько грузов и почты! А сколько вахт перевозят вертолёты? Доходы отряд получает большие, но всё это уходит государству. Что дальше делается с их деньгами - никто не знает.
Структурно лётная служба объединённого отряда состояла из четырёх лётных отрядов, в составе которых было четырнадцать эскадрилий. Первый и второй отряды - чисто транспортные и специализировались только на перевозке пассажиров и грузов. Они имели самолёты Ту-134, Ту-154 и Ан-24. Третий отряд включал в себя более 60 самолётов Ан-2. Это были многоцелевые машины, выполняющие много различных работ в народном хозяйстве. Их же привлекали и для перевозки пассажиров на местных линиях. Ну и четвёртый отряд - это вертолёты нескольких типов, обслуживающие газовиков и нефтяников своих и соседних регионов. Техника Боброва летала от полярных морей до китайской границы, от Прибалтики до Дальнего Востока. Она могла бы летать и по всему миру, но так тогда летали только в двух городах СССР. Остальным было это запрещено.
Только лётного состава в авиаотряде было более 800 человек. И более 150 единиц летающей техники всех типов. Всю эту армаду техники и 800 летающих на земле обслуживало более 5000 всевозможных специалистов. И всё равно людей не хватало. Не хватало хронически штурманов, пилотов на самолёты Ан-2 и вертолёты. Напряжённая обстановка была и с наземными специалистами.
Возможно, кто-то не поверит, что в Бронском (да и в других не лучше) объединённом отряде командиры кораблей, пролетавшие по 15 лет, ютились в общежитии в комнатах площадью девять квадратных метров с семьёй из трёх и даже из четырёх человек. У многих уже взрослые дети. Как требовать с таких людей по полной программе? А ведь от них в первую очередь зависит безопасность полётов, за их спинами сотни человеческих жизней.
Бобров подумал, что многие летчики быстрее налётывают свой пенсионный ценз, чем успевают получить квартиру. В СССР, известно, квартиру купить нельзя, её можно только бесплатно получить от государства. Ждать приходится многие годы. В последнее время, правда, государство вынуждено было разрешить так называемые кооперативные квартиры, но их было очень и очень мало.
Командир прикурил новую сигарету и снова задумался. Выдохнул дым и вдруг тяжело закашлялся, словно древний старик, затянувшийся табаком-самосадом. Почувствовал какую-то царапающую боль в левом локте и кончиках пальцев. Первые звоночки о вреде курения. А врачи ведь предупреждали. Загасив сигарету, придвинул к себе рапорт начальника АХО и в левом верхнем углу размашисто написал: «Дир. гост. разместить!».
Бумаг было много, очень много. Лежали приказы о наказаниях, рапорты на отпуска, документы на утверждение в должности и многое другое. Были рапорты с просьбами. Вот, например, рапорты от лётчиков с просьбой купить кожаные куртки со склада за наличный расчёт. Когда-то такие куртки пилотам выдавались бесплатно, как спецодежда. Они и сейчас положены пилотам спецприменения, но... на разборах он откровенно говорит им, что за такие вот куртки он удлиняет лётные полосы, строит рулёжные дорожки и ангары и приобретает многое, что необходимо для круглосуточной деятельности аэропорта. Вон взлетную полосу, который день не делают и, возможно, снова потребуются куртки. В них уже все водители обкомовских и райкомовских машин щеголяют. Бобров вздохнул и размашисто написал на всех рапортах одно слово «Отказать».
Да, много бумаг, много. Особенно большой поток их шёл из территориального управления гражданской авиации (УГА), куда структурно входил Бронский авиаотряд. Не меньший поток бумаг шёл и из министерства гражданской авиации (МГА). В последние годы этот бумажный вал увеличивался катастрофически и грозил захлестнуть все разумные пределы. Это свидетельствовало об увеличении штатов многочисленных отделов и подотделов самой большой авиакомпании мира. Отчёты требовали на всё и вся. Не требовали разве только отчёта на количество вдыхаемого и выдыхаемого сотрудниками воздуха.
В иной день Бобров подписывал до десяти килограммов всякой, как он шутил, макулатуры. За долгие годы руководства он подписал не одну тонну документов предписывающих, обязывающих, наставляющих, рекомендующих, указующих, требующих и, даже, угрожающих. Воплощение части их в жизнь шло на пользу производству, большинство же, пройдя все инстанции с соответствующими подписями и с пометками «Изучено с личным составом» благополучно оседали в архивах и навсегда забывались.
Подобная бумажная возня достигала своего апогея дважды в году: при подготовке к весенне-летней и осенне-зимней навигации. К этому давно привыкли, но смириться с этим было невозможно. Ибо бумаги отвлекали от живых дел. Это стало удобной формой работы непомерно раздутого бюрократического аппарата министерства и управления. Естественно, что с течением времени такая работа привела самую закрытую для людей отрасль транспорта к узковедомственным интересам, способствовала местничеству, замазыванию недостатков, зажиму критики и прямому преследованию за неё. Как никогда пышным букетом расцвёл административно - авторитарный метод руководства. Наказуемой стала творческая инициатива. У личного состава стал утрачиваться интерес к работе. Всё менее становилась популярной профессия авиатора. Первыми это ощутили авиационно-технические училища. В них появился недобор курсантов. Как следствие стала сказываться нехватка технического состава в производственных предприятиях. Уходили лучшие специалисты, их места не занимали даже худшие. Их просто не было.
На всём этом фоне депрессии, равнодушия к нуждам работников, показного делячества, выспренных словословий и вседозволенности некоторые руководители стали утрачивать чувство реальности происходящего.
Вот что писала в то время газета «Труд».
«... В ЦК КПСС рассмотрен вопрос о фактах грубого администрирования и зажима критики в отношении газеты «Воздушный транспорт». Вместо поддержки обоснованных выступлений газеты руководители МГА организовали гонение на редактора газеты и журналистов, выступающих с критическими материалами. При этом против редактора под надуманными предлогами использовались противоправные меры. ЦК КПСС рассматривает факты грубого администрирования и зажима критики, как желание оградить свои отрасли от справедливой критики за недостатки в работе, подчинить деятельность газеты узковедомственным интересам...».
В первое время так и было. В газете писали только хвалебные статьи и рекой лили слащавую воду на ржавые колёса деятельности гражданской авиации. Это уж потом в эпоху гласности всё стало меняться.
В постановлении ЦК подчёркивалось, что политика, проводимая министерством, не могла не сказаться в подразделениях громадной авиакомпании. Ещё как сказалась!
- Фёдор Васильевич, начальники служб собрались. Просить?
- Да, пусть заходят. Все звонки на себя, Ольга, кроме срочных.
Оперативка началась с неутешительного доклада начальника метеослужбы. Приползший с запада циклон принёс на территорию региона холодный воздух, дожди и туманы. Последние особенно досаждали.
- Ну и когда же эти ваши туманы закончатся? - неприязненно покосился на синоптика злой и не выспавшийся начальник пассажирских перевозок Прикусов. Бывший лётчик, он прекрасно знал, сколько вылетов срывается из-за не оправдавшихся прогнозов синоптиков, которые, как правило, перестраховываются.
- Туманы эти вовсе не мои, - обиженно надула губы начальник АМСГ (авиационная метеорологическая служба гражданская). - Вот, смотрите, - развернула она карту, и все повернули головы в её сторону. - Ночью через нашу точку прошёл холодный фронт. Это значит, что плохая погода, возможно, сохранится в течение 10-12 ближайших часов. Но туман к обеду должен рассеяться.
- Возможно, вероятно, должен, - передразнил женщину Прикусов. - Никакой конкретики.
- Метеорология, Владимир Семёнович, такая наука, которая предполагает трансформацию воздушных масс. Понимаете, предполагает.
- Э, бросьте! Какая это наука? - отмахнулся Прикусов. - Хиромантия и только, От ваших прогнозов в авиации один вред. Я вот когда-то летал без всяких прогнозов. И ничего.
- Так, с метеообстановкой ясно! - прихлопнул по столу Бобров. - Прикусов, как у тебя дела? Только по существу.
- Обстановка такова, Фёдор Васильевич. Чтобы не выскочить из плановых показателей за сутки нужно отправить более восьми тысяч пассажиров. А как их отправишь? - он снова покосился на синоптика, словно эта женщина и была виновницей плохой погоды. - Если откроется аэропорт к обеду, то завтра к обеду сбойная ситуация будет устранена. Но потребуются дополнительные самолёты и экипажи.
- Экипажи найдём, - подал голос командир первого лётного отряда. - Были бы самолёты.
- Понятно. Что есть у службы движения?
- За истекшие сутки нарушений правил воздушного движения нет. Состояние радиосредств и средств посадки - в норме, - бодро отрапортовал начальник службы УВД (управление воздушным движением),
- Ну, с вами всё ясно, - улыбнулся Бобров. - Из-за тумана нет полётов, какие же могут быть нарушения. Что скажет аэродромная служба?
- Полоса и рулёжные дорожки пригодны. Всё оборудование работоспособно, - не менее бодро доложил начальник аэродромной службы.
Доклады остальных начальников были такими же краткими. Нет полётов - нет проблем. Но они начались с выступления начальника АТБ (авиационно-техническая база) Сергея Максимовича Дрыгало.
- Самолётов для прикрытия суточного плана не хватает. Сразу скажу: не вывезешь ты, Прикусов, своих пассажиров. Почему? Да потому, что если есть самолёт, это ещё не значит, что он может летать. К нему нужны двигатели. А их нет. На все наши запросы управление отвечает отказом.
- А фонды есть, - улыбнулся начальник УВД.
- На бумаге они всегда есть.
- Может с других самолётов движки снять, с тех, которые стоят в ожидании продления ресурса? - спросил Бобров.
- Всё что можно, уже снято, Фёдор Васильевич. Сейчас предпринимаем срочные меры. Минуя управление.
- А именно?
- Меры известные, - улыбнулся Дрыгало. - На завод авиадвигателей послан толкач с... канистрой спирта.
Среди сидящих людей раздался смех. Послышались ядовитые реплики.
- Не пора ли завязывать такую практику, Сергей Максимович?
- Да, перестраиваться надо. Вон вчера новый генсек целый день о перестройке говорил, - смеясь, заметил начальник аэродромной службы.
- Это тебе хорошо перестраиваться, - отпарировал Дрыгало, - вышел на взлётную полосу, пыль с неё веником смахнул - и вся работа. А у меня техника.
- Мы вениками не машем, - обиделся тот за свою службу. - У нас тоже техника.
- Я бы не прибегал к такой практике, - продолжал начальник АТБ, - если бы не нужда. Но, к сожалению, на сегодня это самый быстрый способ достичь желаемого. В частности приобрести двигатели. Да и не только их.
- Но для этого сначала нужно упоить спиртом весь завод, - снова хихикнул аэродромщик.
- У них и своего спирта хватает. Но не поедешь же просить с пустыми руками.
- Да вы понимаете, что говорите? - строго посмотрел на Дрыгало начальник штаба объединённого отряда Шилов. - Вы же таким образом кого-то другого без двигателей оставите.
- А мне чужое горе до... лампочки, - отмахнулся начальник АТБ. - Своего хватает. И мне легче канистру спирта списать, чем потом выговоры получать из-за чьей-то нерасторопности.
- Формально он прав, - вздохнул заместитель Боброва по политической части (замполит) Агеев. - Плохо то, что всё это неофициально.
- Кто же это официально разрешит? - Дрыгало посмотрел на замполита взглядом, каким смотрят на законченных идиотов. - Хотя, если быть откровенным, метод этот давно стал вторым правилом. И все это знают.
- Нет, вы понимаете, что говорите? - снова воскликнул начальник штаба, сдёргивая с носа очки. - Это же... это же преступление!
- Это взятка, которую нельзя доказать, - возразил Дрыгало. - А вы понимаете, что мы план по перевозкам завалим, не прибегни я к этому методу?
- Таким путём нельзя планы выполнять, - распаляясь, возразил начальник штаба. - Ведь раньше-то такого не было.
- Василий Васильевич, я знаю не хуже вас, как было раньше. Раньше лучше было. А сейчас положение другое. И спирт стал иметь большую силу, чем всякие там фонды и лимиты. Жизнь на месте не стоит, но движется в... худшую, к сожалению, сторону. Вот и приходится всячески выкручиваться.
- Но, но, - постучал карандашом по столу замполит, - не увлекайтесь. Это агитация.
- Но ведь так действительно нельзя работать, - не унимался Шилов. - Куда мы катимся? Да и с пьянством что-то делать надо. Вот, посмотрите, Фёдор Васильевич, - повернулся он к Боброву, потрясая какой-то бумажкой, - за месяц более 70 человек наших сотрудников побывало в вытрезвителе. А два года назад было всего восемь.
- В магазинах нечего купить, кроме водки, вот и пьют, - не выдержала начальник АМСГ.
- Товарищи, у нас оперативка, не отвлекайтесь от темы, - снова постучал по столу Агеев.
- Отличается в пьяных делах служба спецавтотранспорта, - продолжал Шилов. - Как хотите, но пора к выпивохам драконовские меры принимать.
- Какие же? - повернулся к нему начальник автобазы. - У меня и так никто за это премий не получает.
- Увольнять таких людей нужно.
- Тогда уж и меня заодно увольте.
- Вы что, тоже? - округлил глаза начальник штаба.
- Пока ещё нет. Но никто не застрахован от этого в нашей стране. Милиция наша кого угодно забирает туда. Бывает, что и трезвых людей туда тащат. Но дело не в этом. Я имею в виду следующее. Если увольнять всех моих людей, попавших в вытрезвитель - я через пару месяцев один останусь. С кем работать прикажете? К нам идут те, кого, простите, в городе уже на г... возку работать не берут. Это пьяницы, забулдыги. Многие водительских прав лишены за это, - шеф энергично ударил себя по горлу тыльной стороной ладони. - А мы их вынуждены на работу принимать. Правда, без права выезда с территории.
- Непорядок это, - покачал головой Агеев.
-А когда он был порядок-то в авиации? - повернулся к замполиту всем своим массивным корпусом начальник автобазы. - Порядок и дисциплину способны обеспечивать люди надёжные. Вон лётчики, случается, и те что-то нарушают. А что же с моих подчинённых спрашивать?
- Избавляться от таких людей нужно, - упрямо нагнул голову замполит. - Решительно и бесповоротно.
- Вам хорошо своими партийными штампами говорить! - не выдержал начальник автобазы. - Так и дайте мне хороших людей. Дайте! Ну, чего же молчите? А хорошие специалисты, если хотите знать, плюют на авиацию и увольняются. Чем я их могу удержать? Квартирой? Машиной? Детским садом? Дачным участком? Льготной путевкой в санаторий? Или хотя бы приличной зарплатой? Да ничего у меня нет. Ну, уволю я их. Что дальше? На их место в лучшем случае придут такие же забулдыги. В худшем - никого не будет. А кто работать должен? Кто? Найдите мне людей, товарищ замполит.
В кабинете Боброва на минуту воцарилось тягостное молчание. Начальник АТБ Дрыгало думал, что и у него с кадрами не всё нормально. Ну а пьяных дел становится всё больше. Другие начальники служб думали о том же. В последние годы - прав Шилов - пьянство приобрело просто угрожающие размеры. Несмотря на драконовские меры, принимаемые к тем, кто пьёт на рабочем месте. Таких выгоняли беспощадно. Но за что выгонять человека, который попал в долбанный советский вытрезвитель в нерабочее время?. Да туда запросто могут увезти за выпитую от жары бутылку пива. Милиция только и рыскает по городу в поисках таких клиентов. У них ведь тоже план. А начнёшь там качать права, так дорого обойдется. Это вам не Америка. Адвокатов у нас нет. Это у них там под залог преступников на волю отпускают. А у нас невинных в камеры тащат.
На этот счёт был спокоен только один человек в кабинете - начальник АМСГ. По причине простой и прозаической; она была женщина, и весь её коллектив состоял тоже из женщин.
- Но что-то же нужно делать? - произнёс, наконец, Шилов. - Иначе...
- Ну, вы зря так пессимистично настроены, Василий Васильевич, - сказал молчавший доселе Бобров. - В целом нашему народу присуща здоровая нравственность.
- Вот именно, - кивнул замполит. - В наше время нравственность должна быть партийной категорией.
Дрыгало, теперь уже с нескрываемым удивлением, посмотрел на Агеева. Вот человек! Что сейчас сказал, попробуй, пойми! А попробуй возразить? Тут же пришьёт несогласие с политикой партии. И уж тогда, как говорят, пошло-поехало. Из искры раздуют пламя. Что-что, а это коммуняки делать умеют. Сказывается богатая практика и ленинская выучка. Скользкие люди, эти замполиты. Ответственности никакой ни за что не несут. Кому и зачем они нужны в наше время - непонятно. Воспитывать техников и похмельных водителей? Так он бывает в лучшем случае в этих службах раз в месяц. И только на собраниях. А всё остальное время какие-то бумаги перелопачивает. А иногда просто закрывается в кабинете, достаёт бутылку коньяка, принимает грамм двести и заваливается на диванчик отдыхать до конца рабочего дня. И никто его не беспокоит, никто не тревожит, потому что он, извините, ни хрена никому не нужен.
- Согласен с вами, товарищ Агеев, - чему-то улыбнулся Бобров. - Думаю, скоро многое изменится. Речи нашего нового генсека обнадёживают.
- Болтунов у нас со времён Никиты Хрущёва не было, - кивнул начальник УВД - Без всяких шпаргалок речи говорит, не то, что бывшие старцы. Отвыкли мы от такого. Как вспомню Брежнева или Черненко... Живые трупы…
Обменялись мнениями о выступлениях нового генерального секретаря ЦК, и пришли к выводу: переменам быть. Каким, правда, никто не представлял.
- Раз партия за это взялась перемены будут обязательно, - гордо подвёл итог Агеев.
«Перемены-то, возможно, и будут, - думал Дрыгало, - только вот какие?». В жизни своей он помнил не одну перестройку, начинавшуюся сверху под звуки бравурных маршей и шелест знамён. И что от них осталось? Пшик. Один кукурузу на смех всему миру пытался выращивать на севере, а другой. Ну, этот ордена и медали коллекционировал, да взасос с соратниками целовался. Андропов что-то пытался сделать, да ушёл в мир теней. Кстати, он чем-то и запомнился, как руководитель государства. А о Черненко и сказать нечего, так, что-то аморфное.
- Давайте вернёмся к нашим насущным проблемам, - ввёл Бобров собравшихся в деловое русло, - и начнём свою перестройку. - Для начала, Сергей Максимович, прекратите порочную практику добывания ресурсов с применением спирта. Это действительно несерьёзно как-то.
- Но нас же с вами за невыполнение плана! - Дрыгало изобразил пальцами затягивание петли на шее. - Но раз вы так хотите, что же. Однако я должен сказать: в ближайшее время встанут на прикол три самолета.
- Не встанут. Останетесь после оперативки, обсудим этот вопрос отдельно.
Взгляд Боброва наткнулся на большую кипу документов, лежащих на краю стола. С ними предстояло хоть поверхностно, но ознакомиться. Иначе завтра их будет в два раза больше. Тогда и дня не хватит. Это как снежный ком. Настроение его сразу ухудшилось. И он не выдержал, что бывало с ним очень редко.
- Вот вы, Матвей Филиппович, - резко повернулся к Агееву, - часто прикрываетесь партийными лозунгами. Газеты читаешь - всё у нас хорошо, только успевай в ладоши хлопать. Вот она, - потряс газетой «Воздушный транспорт», - называет нас эталоном на транспорте. Эталоном! А мы ведь скорее анекдот на транспорте. Лётчики так и говорят. И они во многом правы. Вот, посмотрите, - кивнул на груду бумаг, - разве в этом наша работа? И так каждый день...
- Не мы в этом виноваты, - неожиданно подал голос начальник УВД. - Всё оттуда начинается, - ткнул он пальцем в потолок кабинета.
- Ага, а вы с них пример берёте, - неожиданно подал голос, доселе молчавший командир первого транспортного отряда Шахов. - Вот новое наставление по производству полётов пришло к нам в декабре прошлого года, а вы как оно требует, новую инструкцию по производству полётов в районе нашего аэроузла до сих пор не можете подготовить. Так по старой и летаем. Почему лётная служба может перестроиться за два-три дня, а вам месяцы для этого нужно?
- Я, Шахов, в ваши лётные дела не суюсь, не лезьте и вы в мои, - грубо ответил шеф УВД - У нас своя специфика.
- В авиации нет дел ваших и наших. В ней все службы созданы для того, чтобы безаварийно самолёты летали. А вас лётчики стали называть не службой движения, а службой торможения.
- Правильно, Шахов, говоришь, - поддержал его начальник АТБ. - Я бы премииплатил всем службам от налёта часов лётчиками. А сейчас что выходит? Летают самолёты или нет, все службы каким-то непостижимым образом выполняют свои планы. Даже когда не выполняет план ни один лётный отряд. И естественно не получает премий. А остальные службы получают. Чудеса! Выходит, всем даже лучше, когда самолёты не летают. Я правильно говорю?
- Когда ничего не летает, всем как-то спокойней, - скривился в усмешке начальник аэродромной службы. - Стопроцентная безопасность полётов.
- А мне вот всё равно, - пожала плечами начальник АМСГ.
- Вот, видите! - тут же завёлся Прикусов, - видите, ей всё равно! Какие угодно прогнозы пиши, срывай вылеты, а премию всё равно получишь. Ха! Красиво живёте, господа синоптики.
- Как можем, - огрызнулась женщина.
- Вот и не заинтересован никто в полётах в такой системе, кроме лётчиков, -
продолжал Дрыгало. – Разве это нормально? А ведь они наши кормильцы и поильцы, кстати, - посмотрел на шефа автобазы и улыбнулся. - Мы обязаны работать ради того, чтобы самолёты летали. Только они доход приносят.
- А вы этот доход видите? - спросили его.
- Достаточно полемики, - снова хлопнул ладонью по столу Бобров. - Будем заканчивать.
Когда все вышли, Бобров закурил и обратился к оставшемуся в кабинете Дрыгало:
- Зря ты при Агееве разговор про спирт завёл. Это же, сам понимаешь, где доложено будет. А там ни к чему про наши подобные тонкости работы знать.
- Ну и пусть знают, как работать приходится. Не зря же про гласность и перестройку заговорили.
Они знали друг друга не один десяток лет, дружили семьями и в своих взаимоотношениях позволяли себе то, чего никогда не позволили бы с другими. Объединяла их и общая нелюбовь к партийным чиновникам.
- Ты что же, партийного билета хочешь лишиться?
- Лишь бы пенсии не лишили, - отмахнулся начальник АТБ - Сейчас не тридцать седьмой год.
- Сколько машин у тебя на регламентах?
- Два Ту-154, три Ту-134 и два Ан-24. И несколько Ан-2.
- Подготовку нельзя ускорить?
- Уже всё делается, Фёдор. Я же вижу, какова обстановка. Всех свободных техников на работу вызвал. Правда, сверхурочные придётся платить. Какой тут к чёрту восьмичасовой рабочий день.
- Не впервой, - отмахнулся Бобров, - выплатим.
- К вечеру один Ту-134 и один Ан-24 будут готовы. Завтра к вечеру ещё два сделаем. Это всё. Положение с двигателями ты знаешь.
Дрыгало сгрёб свои бумаги со стола и покинул кабинет.
Оставшись один, командир подошёл к окну и с минуту вглядывался в туманную муть начинающегося дня. Откуда-то с перрона доносился, приглушённый туманом, рев двигателей то и дело прерывающийся на высоких оборотах. Вероятно, техники проверяли систему флюгирования лопастей. Он подошёл к столу и нажал кнопку селектора.
- ПДСП - командиру!
- Сменный начальник производственно-диспетчерской службы предприятия слушает! - бодро отозвался динамик. - Здравствуйте, Фёдор Васильевич. - Это был бывший лётчик. Шутники называли ПДСП приютом для списанных пилотов.
- Как обстановка?
- Плохо, товарищ командир. Туман, видимость двести метров. Порт закрыт. Как только позволит погода вылетать - отправим около тысячи человек. Думаю, до завтра сбойную ситуацию ликвидируем. Жаль, не хватает самолётов.
- Знаю, - ответил Бобров. - Обходитесь тем, что есть. К ночи АТБ обещает самолёты.
- Я-асно, - разочарованно прогудел динамик.
Он нажал следующую кнопку:
- Отдел ПАНХ - командиру!
- Доброе утро, товарищ командир! - приветствовал его начальник отдела применения авиации в народном хозяйстве хриплым прокуренным голосом. - Докладываю: на оперативных точках на территории региона находятся 12 самолётов АН-2 и 14 вертолётов. Никто не летает из-за нелётных прогнозов, хотя по северу области погода хорошая. К вылету на АХР (авиационные химические работы) готовы ещё 10 самолётов, но пока нет телеграмм от заказчиков. И ещё, Фёдор Васильевич, одна проблема.
- Докладывай!
- На стоянках Ан-2 очень грязно. Лётчики рулить отказываются. Да и РП (руководитель полётов) запрещает. Можно скапотировать и поломать самолёт.
- Вытаскивайте самолёты буксиром.
- В том и дело, что там буксир пройти не может, буксует.
- Вытаскивайте гусеничным трактором. Что же делать, весенняя распутица.
- Понятно, - обескуражено ответил панховец.
Весной и осенью, а иногда и летом при частых дождях стоянки самолетов Ан-2, расположенные на грунте, приходили в полную негодность. Сколько лет уже говорят об этом лётчики. Надо бы конечно заасфальтировать рулёжные дорожки и стоянки, но всё руки не доходят. Есть дела более важные.
Он вернулся к рабочему столу и с грустью посмотрел на груду бумаг. Чёрт бы их побрал! На пол дня работы, не меньше.
Газета «Воздушный транспорт»
«...Отчётность разрослась до неимоверных размеров. Только официальных форм у предприятия более 500. И количество их растёт. За годы минувшей пятилетки, например, было отменено 7 старых форм, зато введено... 79 новых. Стоит ли плодить такие бумаги? Но такова система и мы стали её пленниками. Попав в эту бумажную карусель, мы начинаем терять чувство реальности. Об этом говорит письмо, лежащее сейчас передо мной. Вчитываясь, я даже не сразу понял, что это два отдела нашего предприятия ведут между собой переписку через своего командира (!!!). А ведь расстояние между отделами всего несколько метров. Так бумажный бум всё крепче зажимает в свои тиски все звенья командно-руководящего состава. Он не позволяет своевременно решать текущие производственные вопросы, отвлекает от живого общения с подчинёнными...».
В этих строчках крик души командира Анадырьского предприятия А. Стешенко. В их сравнительно небольшой отряд в 1985 году пришло 12819 единиц всех видов корреспонденции. Ими отправлено в адрес управления и министерства... 20865. Ещё в 1981 году было в два раза меньше. О, времена! О, темпы! Если бы так росла и производительность труда.
Бобров в который раз вздохнул, сел за стол и придвинул к себе бумаги, содержащие всякого рода рапорта, приказы, инструкции, справки, счёты и отчеты, анализы работ отделов и служб, заявки, списки, акты, докладные, изменения к дополнениям и дополнения к изменениям руководящих документов, которые последнее время текли полноводной рекой из недр министерства и управления. С ними едва успевали справляться. Те живые и нужные дела, которые делались в объединённом отряде, были видны и без всяких бумажных отчётов. Но особенно Боброва бесили непрекращающиеся изменения и дополнения к руководящим документам. Неужели, чёрт бы их побрал, нельзя сразу сделать один толковый документ? А бывало и так: приходит изменение к какому-то документу, а основного документа нет, не дошёл ещё. Или придут дополнения на очередное изменение, которых никто не видел. И ломают головы начальники штабов, что со всем этим делать?
Конечно лучшее подтверждение всех хороших дел - знак заслуженного пилота СССР на груди командира. Он понимал, что это не дань его лётному мастерству, а, скорее, как дань умелому организатору производства и - уж простите - пронырливому хозяйственнику.
Летать он начал ещё в пятидесятых годах в Полярке. Так между собой летчики называли полярную авиацию. Это было золотое время. Летали много, смело, свободно, в любых погодных условиях. Хотя, и самолёты были не те, и наземная техника обеспечения полетов почти отсутствовала. Но главное летали без нервотрепки, какой подвергаются экипажи в настоящее время.
Последние годы он летал мало. Всё время отнимали всевозможные совещания, заседания и разборы, да ещё частые вызовы в управление и министерство. А иногда был вынужден летать туда сам, чтобы что-то выпросить. А летать он любил и ради этого шёл на ухищрения: летал после рабочего дня, хотя и не положено такое. Это были полеты для того, чтобы не забыть, зачем на нём лётная форма.
Он рассортировал и подписал изрядную кучу бумаг, когда вошла секретарша, поставила на стол чай и сказала:
- В дорожно-строительном управлении вас примут в 12 часов. И ещё: звонил заведующий транспортным отделом райкома КПСС, просил приехать в любое время.
- Спасибо, Ольга, - ответил он, думая, зачем это вдруг понадобился в райкоме. Не Агеев ли успел позвонить? Ну что ж, придется ехать и туда. И уже в машине подумал, что надо бы позвонить начальнику управления насчёт двигателей. Может, помог бы постарой дружбе. Не зря же когда-то вместе учились.
-------------------------------------------
Третий лётный отряд применения авиации в народном хозяйстве (ПАНХ) самолётов Ан-2 структурно входил в объединённый отряд. Секретарю его партийной организации (он же штурман отряда) Агапкину Александру Михайловичу предстоял хлопотливый день. Нужно было провести партийное собрание коммунистов отряда, посвященное началу весенне-летней навигации и началу авиационных химических работ (АХР). Ему же, как старшему брату, предстояло побывать и на комсомольском собрании с той же повесткой дня. А на четыре часа было назначено расширенное заседание партийного комитета объединённого отряда по утверждению экипажей для работ на оперативных точках АХР в отрыве от базы. И это его беспокоило и грозило неприятностями, поскольку уже более десяти экипажей из-за невиданно ранней в этих краях весны были вынуждены выставить по требованию заказчиков на оперативные точки без утверждения парткомом. И всё бы ничего, но на такие собрания приглашались все члены экипажей. А как утвердить «мёртвых душ», уже работающих на точках? Уж секретарь парткома и замполит ОАО Агеев попортят ему нервы, если это вскроется.
А тут ещё профсоюз с комсомолом умудрились назначить свои собрания на этот же день и почти на одно и то же время. Вчера вечером, прочитав объявления на висящей в коридоре штаба доске, командир звена Вадим Радецкий спросил:
- Михалыч, посоветуй, на какое из собраний мне завтра идти? Или разорваться на три части, как Фигаро, который то здесь, то там?
- Чего городишь! - отмахнулся от него Агапкин. - Изыди, некогда мне.
- Ну, тогда я пойду на профсоюзное. На нём спится лучше.
- Завтра партийное собрание, - поправил его Агапкин.
- Да? - скривился в ехидной улыбке Радецкий. - А ты почитай все объявления. Они, кстати, на одной доске. Назначаете время, не согласовывая. А мы потом ломай голову, куда идти.
Это было уже слишком. Пришлось согласовывать. Секретарям профсоюза и комсомола тоже хотелось быстрее поставить в планах работ галочки, и они сначала было заартачились. Но против партии, как известно направляющей и руководящей, не попрёшь. Время перенесли.
Лётчикам ПАНХ в эти дни скучать не давали. Такая суета повторялась из года в год и набила всем изрядную оскомину. Сначала были занятия. Они включали в себя сотню раз уже читанные изучение руководящих документов, инструкций и указаний министерства и управления. Потом прохождение медосмотра у врача лётного отряда на допуск к работе с ядовитыми веществами. Потом письменная сдача индивидуальных заданий по предложенной тематике. После этого сдача зачётов у командира лётного отряда (КЛО). Но с зачётами лётчики тянули до последнего, боясь, как говорят в авиации, ухода на второй круг за незнание какой-нибудь ерунды. К тому же о строгости командира отряда Байкалова ходили легенды. И не без основания. Когда он был не в настроении, мог отстранить человека от полётов за любую ерунду. В такие моменты сдать зачёт почти никому было невозможно, второй круг был обеспечен.
Видя, что на зачёты к нему идти не торопятся, КЛО вызывал к себе заместителя по лётно-методической работе Токарева и выговаривал ему за неудовлетворительную работу. Токарев вызывал командиров эскадрилий и делал им так называемые нахлобучки. Придя к себе, командиры эскадрилий делали клизмы своим заместителям по лётной подготовке. Эти в свою очередь ставили пистоны командирам звеньев. Командиры звеньев орали (мать - перемать) на своих летчиков. Волна эта докатывалась до лётчиков на второй - третий день и в коридоре у кабинета Байкалова выстраивалась очередь. Двое из шести обязательно уходили на второй круг, если командир был в хорошем настроении. Тех же, кто не желал идти на зачеты и после подобных процедур, ставили в план на сдачу официально, путём написания их фамилий в суточном плане-наряде. Тут уж никуда не денешься, наряд - дело святое. Хоть больной, но явись. Иначе выговор обеспечен. Драконовский устав о дисциплине полностью слизанный с военного не оставлял никаких надежд.
И вот когда экипажи проходили всё это, начинался второй тур подготовки, который называли лётно-технической конференцией и который лётчики больше всего не любили, ибо он повторял всё, что раньше было на занятиях. Выступали начальники различных служб, вплоть до орнитологической; и говорили то, что лётчики и без них давно знали. Это было элементарное убиение времени. Глупее программы нельзя было придумать. Такой метод стал в авиации традицией и не менялся десятки лет. Но всё равно из управления с фанатичным упорством ежегодно приходили подобные планы мероприятий, которые утверждались высокими начальниками.
Потом начинался третий тур - собрания: партийное, профсоюзное, комсомольское с одной и той же повесткой дня. Шутники предлагали проводить их под копирку. И наконец всё это венчало расширенное заседание парткома ОАО, где окончательно утверждался состав экипажей.
Только после всего этого лётчики, очумевшие от бюрократической изобретательности, спокойно вздыхали. Оставалось дождаться вызова заказчика и на целый месяц улететь из этого дурдома на оперативную точку, где экипаж ощущал свою необходимость и чувствовал себя хозяином. Но и там его не оставят в покое. Будут прилетать на самолётах и вертолётах, приезжать на машинах многочисленные проверяющие.
За час до собрания Агапкин, перетряхивая свои партийные бумаги, обнаружил, что не подготовил заранее план проведения собрания, как это требовалось. Он схватил чистый лист бумаги и вывел в верхнем левом углу: «Утверждаю». Дальше ФИО секретаря парткома ОАО. Ниже, стараясь писать красиво, вывел:
План проведения партийного собрания 3 ЛО
Цель собрания: подготовка к ВЛН и АХР. Вопросы.
1. Обеспечение безопасности полётов и дисциплины на АХР. Докладчик - КЛО Байкалов.
2. Приём в партию кандидатов в члены КПСС.
3. Разное.
Стало традицией перед первым туром АХР, как в войну перед наступлением, принимать кандидатов в партию. Этим как бы подчёркивалась серьёзность и значимость предстоящей деятельности.
Поставив внизу листа вчерашнюю дату и подпись, Агапкин направился в соседнее здание к секретарю парткома.
- Когда собрание? - сурово нахмурив брови, спросил тот.
- Сегодня.
- Такие планы накануне утверждаются, - не менее сурово проговорил партийный секретарь и, не читая, подмахнул бумаженцию. Но в последний момент всё же заглянул в неё.
- Сколько человек принимать будешь?
- Чего? - не понял Агапкин.
- В партию сколько человек рекомендуешь? Стаж кандидатский у всех хватает? Устав и программу партии изучали? Рекомендации имеются?
- Восемь человек будет. Занятия со всеми проводили, - подавив минутное замешательство, ответил он.
- Ну, хорошо. Готовь ребят как следует, чтобы не краснеть.
Выходя из кабинета секретаря, он мучительно вспоминал, сколько же у него заявлений. Он не помнил даже фамилии.
Год назад заместитель Байкалова Токарев в шутку всерьёз ли заявил на одном из разборов, что не будут вводить командирами самолётов тех лётчиков, которые не желают вступать в партию.
- Кто нe c нами - тот против нас, - сказал он. - Так что думайте.
И посыпались заявления страстно желающих пополнить славные ряды КПСС.
Порывшись в бумагах, Агапкин обнаружил более двадцати заявлений. Ну, Токарев, голова! Когда-то он мог за год одного максимум двоих уговорить вступить в партию, теперь сами бегут. А раньше шарахались от этого, как чёрт от ладана. Все заявления были стандартные: прошу принять, так как хочу быть в передовых рядах...
Славно провёл агитацию Токарев. Кто не коммунист - тот не командир. Воистину всё гениальное просто. Всего одна фраза и к нему побежали с заявлениями все вторые пилоты. И не надо ходить и упрашивать никого, очередь теперь появилась.
Агапкин отобрал восемь заявлений. Остальные подождут. Только спасибо скажут. Нашёл рекомендации, характеристики, сложил всё в одну папку. В коридоре уже были слышны голоса лётчиков, следующих в актовый зал штаба.
Поскольку коммунистов в отряде, где в основном была молодёжь до З0 лет, было мало, на подобные мероприятия загоняли всех, объявляя их открытыми. Процентов десять самых отчаянных, помельтешив перед глазами начальства, чтобы запомниться, исчезали по своим делам, здраво рассудив, что партийное собрание - не строевое, проверок не будет. Тем не менее, в зале сидело больше сотни человек. Всюду был слышен хохот, крики приветствия. Народ-то собирался молодой, горячий, жизнерадостный и весёлый. Такие собрания, как впрочем, и всякие другие давно уже никто серьёзно не воспринимал. На них шли, чтобы пообщаться, поделиться мнениями и впечатлениями и просто совместно посмеяться над каким-нибудь новым анекдотом о Брежневе или Черненко. О Горбачёве их придумать ещё не успели. Ну а кто не выспался дома - мог часок поспать и здесь. Никто этому не мешал.
Перед самым собранием Агапкин подцепил командира звена Григория Долголетова.
- Предупреди вот этих людей, - сунул ему список, - чтобы в перерыв к столу президиума подошли. И сам будь там.
- Зачем - подозрительно взглянул Долголетов.
- В партию вам пора вступать. Забыли?
- Михалыч! - взмолился тот. - Не знаю, как другие, но я не достоин. Чувствую, что не осознаю великой ответственности. Уж прости, но груз сей тяжкий не могу нести.
- Не можешь? - спросил Агапкин. - А во вторые пилоты не хочешь?
- Не посмеют, - посерьезнел Долголетов.
- Посмеют, Григорий, ещё как посмеют, - покривил душой секретарь партбюро. - Ты же командир звена, пример показывать должен. И спросят: зачем тогда в кандидаты просился?
- Так ты же знаешь, заели. Особенно замполит.
- Заели, говоришь? А меня не заели? Ты обо мне подумай, что будет со мной, если вы все откажетесь?
Долголетов молчал. Ему жалко было хорошего человека и прекрасного штурмана. Подумал, что строгий выговор ему непременно за это вкатят, да и с должности может загреметь. А потом ведь всё равно не отстанут. И он обречённо взял список.
- Вот так-то лучше. - Агапкин сунул ему устав партии. - Садитесь вместе, почитайте, пока болтовня... пока командир доклад будет делать. Вам же на собрании вопросы задавать будут. Поговорите с ребятами, кто уже члены партии, пусть заранее с вами проработают вопросы, которые потом и зададут. Короче, разработайте сценарий, -подмигнул он Григорию. - Не впервой ведь.
- Это показуха, Михалыч. А вон новый генсек...
- Давай, давай, некогда мне! Вся жизнь наша показуха.
Последний в зал вошёл командир самолёта Митрошкин с кучей газет в руках – надо же как-то время убить - и, оглядевшись, воскликнул:
- Ого, сколько бездельников собрали! Кто же летает?
Усевшись в кресло последнего ряда, он углубился в чтение.
Ждали начальство. И оно явилось. В зал вошли замполит ОАО Агеев, командир лётного отряда Байкалов со своим начальником штаба Чувиловым и замполитом своего отряда. Они как всегда прошли вперед и устроились в первом ряду, прекрасно зная, что сейчас переберутся на сцену в президиум. С их появлением в зале установилась относительная тишина, и Агапкин открыл собрание.
- Для ведения собрания предлагаю избрать президиум из трёх человек. Кто - за? Единогласно!
- Голосуем списком! - прокричал кто-то нетерпеливый из зала.
Процедура не заняла и трёх минут. Агеев, Байкалов и Агапкин взобрались на сцену и уселись во главе длинного стола. Агапкин приободрился и почти уверовал, что собрание пройдёт в духе высокой активности. Так всё вроде бы сначала и пошло.
Командир отряда вышел на трибуну и начал читать свой же прошлогодний доклад, предварительно подправив в нём некоторые цифры. Уже через 10 минут он усыпил своего начальника штаба Чувилова, сидящего в первом ряду. Тот откровенно похрапывал. Рядом с ним стоически боролся со сном помощник командира первой эскадрильи. Голова его с равными интервалами падала на грудь, огромным усилием воли он поднимал её, но она снова падала. Во втором ряду, скрываясь от глаз членов президиума за широкой спиной помощника, спал его начальник командир этой же эскадрильи, чёрный, как смоль, Нурислам Хамзиевич Бек. Ему видимо снилось что-то приятное, ибо он улыбался во сне.
В зале же все занимались своими делами. Кто читал газеты, кто обсуждал вчерашний футбольный матч, кто решал кроссворды. Кто-то умудрился притащить сюда нарды, и был слышен приглушённый стук костяшек и споры играющих.
Замполит Агеев спал в президиуме. Но глаза его были открыты. За многие годы сидения в президиумах бесчисленных собраний и совещаний он выработал в себе это профессиональное качество. В руках его была ручка и те, кто это видел впервые, могли подумать, что человек глубоко задумался о сказанном докладчиком. Но Агеев ничего не слышал, ибо спал. Но он, словно по сигналу тревоги, мог мгновенно проснуться, едва докладчик кончал речь и сделать вид, что очень внимательно слушал, будто ничего интереснее и не слышал в своей жизни.
Боле 50% сидящих в зале людей речь командира отряда не воспринимали вообще, ибо речь шла о том, о чём говорено было в авиации не одну сотню раз. А говорил Байкалов о безопасности полётов, приводил примеры расхлябанности и нарушения дисциплины, разгильдяйства и недоученности. Всё это приводило к различного рода происшествиям, начиная с комических, и кончая трагическими. Он приводил массу цифр и фактов, сравнивал их с другими годами, потом сводил всё это в пятилетку и сравнивал с прошлой пятилеткой. Получался какой-то чудовищный винегрет из лётных происшествий и предпосылок к ним. Потом всё это выводил в процентном соотношении по тем же годам и пятилеткам. Никакой лётчик галиматью эту в голове, конечно, удержать не мог.
А Байкалов между тем перешёл к приказам. Он вспоминал засекреченные за двумя нулями аварии и катастрофы, происшедшие за истекший год и пятилетку, сыпал цифрами раненых и погибших. Надо сказать, что редко бывал день, чтобы в громадной авиакомпании не происходило какое-нибудь происшествие. Всё это лётчики должны знать. Но не сметь разглашать посторонним и даже родным, ибо давали подписку о неразглашении.
Ещё 30% сидящих в зале людей слушали командира, что называется, вполуха. Им просто нечем было заняться. Общих тем для разговоров с соседями не было. Газетами они не запаслись. А спать не хотелось. И поэтому думали каждый о чём-то своём.
И только процентов 20, в основном молодые пилоты, которым всё ещё было в диковинку, слушали командира, мысленно поражаясь количеству всяких происшествий в «Аэрофлоте».
Байкалов уложился за 40 минут, успев, словно опытнейший гипнотизёр, усыпить к концу доклада почти весь зал. Это был не доклад, это был словно сеанс массового гипноза. Но вот он закончил речь и посмотрел на засыпающего Агапкина. Замполит Агеев мгновенно проснулся и внимательно, словно впервые видел, посмотрел на Байкалова.
- Прения по докладу, - объявил Агапкин. - Кто желает выступить?
Агеев, перестав рассматривать командира отряда, свирепо заводил взглядом по аудитории, словно желая сказать: никакой критики снизу не потерплю. Критика полезна и конструктивна только тогда, когда она идёт сверху.
Но выступать, а тем более критиковать желающих не было.
- Так что же, желающих выступить нет? - снова вопросил Агапкин, мысленно проклиная притащившегося на собрание Агеева и понимая, что выступающих не будет. Бесполезная говорильня всем уже давно надоела. Каждый желал одного: чтобы всё это быстрее кончилось. И ответом секретарю партийного бюро отряда была тишина зала.
Тогда попросил слова заместитель командира отряда Токарев. Говорил он прописные истины, повторяя, в принципе, речь командира и поэтому скоро выдохся.
- Кто ещё желает выступить? - снова обратился к залу Агапкин.
Для протокола ему нужно хотя бы трёх ораторов. На обычных собраниях, когда не было большого начальства, он делал так: записывал в протокол три - четыре оратора и их речи, якобы ими произнесённые. А фантазия у штурмана отряда была хорошая. Всё это конечно для проверяющих партийные документы. Но сейчас здесь был Агеев, который мог посетовать секретарю парткома ОАО Леднёву на пассивность собрания. А тот бы заглянул в протоколы и...
Поэтому Агапкин решил действовать иначе.
- Ну, вот вам, Радецкий, - обратился к командиру звена, - разве нечего сказать про химработы?
- А что говорить-то? - вынужден был встать тот. - Занятия провели, допуски получили, безопасность обеспечим.
Агапкин записал: выступил командир передового звена. Вся подготовка к летней навигации и авиационным химическим работам проведена с высоким качеством. Люди осознают значимость предстоящего периода и работ, намеченных партией по поднятию урожайности в стране. Безопасность полетов будет обеспечена, лётчики приложат для этого все свои силы и знания.
Вынудив таким образом подняться со своих мест ещё троих, он всё же создал какое-то впечатление активности зала. На этом подвели черту, и Агапкин с облегчением объявил перерыв, надеясь, что Агеев уйдёт. Так бывало довольно часто. Но на этот раз замполиту видимо нечем было заняться, и он не ушёл.
Вторая половина собрания началась по накатанному сценарию. Агапкин зачитывал заявления лётчиков, стремящихся вступить в КПСС, и называл имена рекомендующих. Потом читал характеристики и предлагал задавать кандидатам вопросы. Из зала их задавали, и кандидаты бойко отвечали. Потом все дружно голосовали: принять. Так прошли двое. Вышел третий. На первый вопрос, заданный его другом, он ответил.
- Ещё вопросы? - просил Агапов и... допросился.
- А можно мне вопрос задать? - поднял руку Агеев.
- Д-да, конечно, - уныло кивнул штурман отряда. Это сценарием предусмотрено не было.
- Что такое демократический централизм?
- Ну, сейчас юморина начнётся! - хихикнул сзади Митрошкин и отложил в сторону газету.
Парень замялся и поднял глаза в потолок. Ему нашёптывали, показывали знаками, что это подчинение меньшинства большинству. И парень, не уловив сути, выпалил:
- Демократический централизм – это когда те, кто внизу подчиняются тем, кто вверху.
Гомерический хохот сотряс зал, с запылившихся штор окон посыпалась пыль.
- Говорил же, юморина будет! - повизгивал Митрошкин. - Умру!
Агеев хмуро посмотрел на Агапкина, потом на Байкалова и его замполита. Последний на глазах стал становиться меньше размером. После того, как хохот утих, суть демократического централизма парню разъяснили.
- Ну, хорошо, - сказал Агеев. - А скажите, какое событие недавно произошло в партии?
Парню повезло. Про «судьбоносный» апрельский пленум он знал, поскольку все средства массовой информации долдонили о нём от зари до зари. И даже назвал, о чём говорил на пленуме генеральный секретарь. Правда, он представления не имел, что и как они там хотят перестраивать.
- Достоин,- загудел зал, - принять!
- Да, делу предан.
- Политику понимает.
- Телу предан, - юродствовал кто-то. - Принять.
Проголосовали единогласно. Новоиспечённый коммунист, красный, словно варёный рак, сел на своё место.
Четвёртому кандидату тоже задал вопрос Агеев:
- Вы устав партии изучали? - спросил он.
- Да, - кивнул тот.
- Согласны с ним?
- Да, - снова кивнул тот.
- Тогда скажите, что является основой партии?
- Политбюро и его центральный комитет, - бодро отчеканил тот, радуясь, что вопрос простой, но, заслышав смех в зале, прикрыл рот рукой. Агеев наклонился к Агапкину:
- Сколько ещё там у тебя... таких?
- Ещё четверо.
- И все такие же? Клоунаду устроили... вашу мать! Я сейчас извинюсь и уйду. Сошлюсь на занятость. Потом поговорим.
- Я перерыв объявлю, - нашёлся Агапкин.
- Мужики, так что же основой-то является? - спросил кто-то, выходя на перерыв. - Парень же всё правильно сказал. Основа у нас - центральный комитет партии. И политбюро.
Ему объяснили, что основой партии является первичная организация - ячейка.
- Чего-о? Какая ячейка? Я хоть и не коммунист, но лапшу на уши мне не вешайте, - обиделся задавший вопрос. - Кто же ей подчиняться-то будет, вашей ячейке? Да и предыдущий кандидат правильно сказал: что говорят сверху - то и делаем. Пусть мне в морду плюнут, если не так.
Ему пообещали плюнуть в морду, но он не успокоился.
- Всё у вас, коммунистов, в документах с ног на голову поставлено. Но ведь в жизни-то не так. По вашему, выходит, если я - первичная партийная ячейка и являюсь основой, то могу Агеевым командовать? И он побежит выполнять мои указания? Ха-ха-ха! Дурдом!
- Вынужден будет выполнять, если будет соответствующее постановление.
- Ха-ха-ха! Если сверху будет постановление, то он конечно выполнит. А снизу? Да где вы такое видели? Ха-ха-ха! Точно, дурдом!
- Ай-ай-ай! Ну, разве вот такому с позволения сказать индивидууму место в партии? - осуждающе закачал головой Митрошкин. - Не понимаешь мудрой и дальновидной политики. В известные времена твоё место было бы не в партии, а на параше.
- Сейчас другие времена, - огрызнулся парень. - Твоё-то место, в какой партии?
- Моё? - ухмыльнулся Митрошкин. - Моё место - на моём месте. Моя партия -
никаких партий. Без них как-то спокойнее. Я сам себе партия и хозяин. И не
большинство, не меньшинство мне не указы.
Митрошкин улыбаться мог, ибо стал командиром самолёта ещё во времена, когда Токаревым не была произнесена историческая фраза: кто не коммунист - тот не командир.
Пока был перерыв, Агеев что-то выговаривал окружившим его Байкалову, Агапкину, Токареву и замполиту отряда. Слова произносил, видно по всему, не совсем печатные, ибо у командира отряда лицо становилось всё суровее. Весь вид выражал его внутреннее кипение и как бы говорил: ну, подождите! Ждать осталось недолго.
После перерыва, когда в зале установилась тишина, командир отряда Байкалов взял устав партии и положил его перед собой.
- Ну, кто там у тебя следующий? - хмуро спросил Агапкина.
Следующий парень выходил к трибуне, как выходит приговорённый к смерти на эшафот.
- Так какой же основной девиз нашей родной коммунистической партии? - задал он вопрос. - Ну, отвечайте.
- Основной девиз нашей партии - это мир во всем мире, - бойко ответил кандидат.
- Ага! - командир не смог сдержать улыбки. - Попробуй тут не согласись. А над входом в наш штаб ты лозунг видел?
- Видел.
- Читал?
- Читал.
- Ну и что же там написано?
- Н-не помню, - замялся парень. - Забыл.
На политические лозунги в стране давно уже перестали обращать внимание, как перестают замечать надоедливую ежедневную рекламу какой-нибудь жвачки или женских бюстгальтеров. Мало того, их, смеясь, переиначивали. Так лозунг «Да здравствует знамя великого Ленина» на центральной улице Бронска какие-то шутники превратили в «Да здравствует знамя великого Лёни». Имели в виду Брежнева, который формально тогда ещё был у руля государства. Власти спохватились только на третий день. Три дня весь город веселился.
- Там написано: всё для блага человека, всё во имя человека, - сказал Байкалов - Согласны вы с этим?
- Согласен, - почему-то едва заметно ухмыльнулся экзаменуемый кандидат. - Да их много этих лозунгов и все хорошие, - добавил он, подавив улыбку.
- Ну, ладно. А вот скажите, что такое КПСС?
- Это партия, - уверенно ответил кандидат и как-то странно посмотрел на хмурого командира. Чего же, мол, тут непонятного. Все знают эту аббревиатуру.
- Понятно, что не... мафия, - брякнул командир отряда и тут же поправился. - Я прошу подробнее объяснить.
- Ну, это ум, честь и эта... как её, совесть наша. То есть нашей эпохи. Такой лозунг висит всюду.
- Ум, честь и совесть наша? - переспросил командир и обратился к залу. - Все так думают?
Что думали в зале - неизвестно. Ответом ему было гробовое молчание. Даже беспартийные, которые обычно выдавали на такие вопросы какой-нибудь юмор, молчали. Слишком уж двусмысленными были вопросы, задаваемые залу. И кем? Командиром лётного отряда.
Кандидата забраковали.
Второму Байкалов задал единственный вопрос:
- Каковы цели и задачи партии?
Ни о целях, ни о задачах кандидат ничегошеньки не знал. Честно говоря, не знали точной формулировки и несколько «махровых» коммунистов, сидящих в зале. Кандидат что-то лепетал о построении коммунизма, но в зале раздались смешки, и он замолк. Ведь коммунизм - это все знали - партия во главе с Хрущёвым обещала в 80-м году. Сейчас шёл год 85-й. И если это коммунизм, то... какого же чёрта теперь делать партии, если она его, этот коммунизм, уже построила?
И этот кандидат ушёл на второй круг.
Следующий соискатель партийного билета срезался на правах и обязанностях члена КПСС. Единственное, что сказал, это о правах платить членские взносы, чем вызвал ветерок негодования в зале.
- Держи карман шире, - прокричал кто-то. - За что им платить?
- Партию нужно подкармливать, чего доброго отощает. Что тогда делать без неё будем?
- Ну! Ей же тяжело живется. Она все тяготы с народом делит.
- Да уже поделила всё, делить больше нечего.
В итоге дали отсрочку и этому кандидату, который неожиданно обрадовался.
- Куда же таким глупым в народный авангард? - восклицал Митрошкин. - Разве с такими людьми коммунизм построишь?
- Дурачок, он уже построен.
Последнему кандидату всё же дали добро. Он знал о целях и задачах. Знал права и обязанности. Успел таки прочитать.
- Для сведения следующих кандидатов, кто собирается вступить в члены, - сказал командир отряда, вставая и похлопывая по ладони небольшой брошюрой устава партии. Потом поднял её и потряс над головой. - Эту книжицу вы должны знать не хуже руководства по лётной эксплуатации самолёта. Кому не понятно?
Понятно было всем.
- Собрание закончено, - объявил Агапкин. - Кому нужно на партком для
утверждения в должности - собраться здесь в составе экипажей в четыре часа. В этом же зале.
-----------------------------------------------
Заседание партийного комитета объединённого отряда началось ровно в четыре часа в актовом зале. В средних и задних рядах зала разместились техники, мотористы, пилоты. Ближе к сцене в первых рядах разместилось всяческое начальство. Попробуем перечислить всех.
- командир лётного отряда Байкалов.
- заместитель Байкалова Токарев.
- замполит лётного отряда Ахунов.
- начальник штаба отряда Чувилов.
- инженер отряда Зевин.
- секретарь партбюро отряда Агапкин.
- командир 1-й эскадрильи Нурислам Бек.
- командир 2-й эскадрильи Глотов.
- два заместителя вышеуказанных командиров эскадрилий.
- восемь командиров звеньев из обеих эскадрилий.
- и, наконец, два помощника командиров эскадрилий.
- шесть секретарей (по три с каждой эскадрильи) профсоюзных, комсомольских и партийных.
От объединённого отряда присутствовали:
- председатель профсоюзного комитета ОАО.
- секретарь ВЛКСМ (кто забыл - всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи) объединённого отряда.
-секретарь парткома ОАО Леднёв.
- замполит ОАО Агеев.
- начальник штаба ОАО Шилов.
- начальник инспекции по безопасности полётов ОАО Кухарев.
- заместитель Боброва по лётной подготовке, недавний выпускник академии ГА Заболотный.
Нет, кого-то всё же забыли. Ну да ладно. Итак, Заболотный. Лётчики его не знали, особенно молодые. Почти никто не помнил, на чём он летал, да и летал ли вообще? Те же, кто его знал, утверждали, что летал он нисколько не лучше посредственного второго пилота. Так потом и вышло, когда его не допустили к самостоятельным полётам и назначили дополнительную тренировку из-за плохой техники пилотирования. За 6 лет пребывания в академии летать он совсем разучился. Да и не мудрено. Не он один был такой. Но зато выпускников академии ставили на руководящие должности, начиная от командира эскадрильи и выше. Немало дел смешных и серьезных натворили эти академики, за шесть лет разучившиеся летать, но призванные по роду профессии учить летанию. Они катастрофически теряли лётную практику и в кабине чувствовали себя не хозяевами, а гостями.
А ещё в зале сидели несколько человек с лётными делами абсолютно не знакомые. Это были две женщины - маляры из РСУ (ремонтно-строительный участок), и несколько мужчин из разных наземных служб: АХО (административно- хозяйственный отдел), из службы спецавтотранспорта, службы УВД и других. Все они были члены парткома ОАО. За что им предстояло голосовать и кого на что утверждать, они абсолютно не представляли, как и не знали никого из лётчиков. Не правда ли, интересно?
Такое внимание к лётчикам ПАНХ было только раз в году перед вылетом на АХР. И этому было своё объяснение.
Партия уже давно, ещё с незабвенного Никиты Хрущёва, выдвинула лозунг догнать и перегнать Америку не только по части Космоса и ракет, но и по уровню сельскохозяйственных продуктов на так называемую душу населения. А вот это-то как раз и не получалось. Мяса советские люди не объедались, в молочных реках не купались, как когда-то обещал незабвенный Никита. В магазинах Советского Союза мясо можно было найти в нескольких городах и то далеко не всегда. И на поднятие урожайности были брошены целые авиационные дивизии самолётов Ан-2. Только в Бронской области работало больше сотни самолётов. Каждый за день выбрасывал на колхозные поля 50-80 тонн всевозможных удобрений. Нетрудно подсчитать, сколько выбрасывалось за месяц. По всему Советскому Союзу низвергалось на поля сотни тысяч тонн не всегда нужных земле и не везде необходимых удобрений. Просто выбрасывали всё, что давали. Например, земле, страдающей от избытка калия, подсыпали его ещё больше. Калий - это красный порошок, мокрый и тяжёлый, словно глина. А на поля, где он требовался, сыпали мочевину. Притом сыпали не всегда в нужных количествах. Эффекта было мало. Вот это и называлось первым туром АХР. Были ещё второй и третий, но о них позже.
Для таких работ в каждом колхозе и совхозе подбирались посадочные площадки для самолётов и на них устраивались временные аэродромы, так называемые оперативные точки. Туда свозились эшелоны удобрений, которые сваливались под открытым небом. Редко в каком хозяйстве были склады. Что творилось на этих площадках через несколько лет трудно представить. Это надо видеть. Пером, как говорится не описать. Но мы попробуем. Попозже.
Практически с апреля по октябрь жизнь на таких аэродромах не замирала. Самолёты по полгода прописывались на полевых аэродромах. И тут мы были впереди планеты всей безо всякого сомнения. Но вот результат был весьма сомнителен.
Страна жила по декадным, месячным, квартальным, полугодовым, годовым и пятилетним планам. Со временем ввели и планы по обработке гектаров авиацией ПАНХ. Скоро она стала заложником этих планов, ибо планировалось всё от достигнутого. Если в прошлом году сделали столько-то, то в следующем запланируют на 20% больше. И так из года в год. Наступил срок, что стали планировать столько, сколько и земель-то в иных хозяйствах не было. Но попробуй ты не выполни план. Спрашивали строго, да и премий не платили. И начались приписки.
Лётчиков долго и муторно готовили к этому виду работ. Занятия, занятия, занятия. Не без оснований полёты на АХР считаются самыми сложными. Действительно, целыми днями летать на пяти метрах над землёй способен только ас. Иногда летали и на метре, хотя ниже пяти запрещалось. Это была воздушная эквилибристика. Но к таким полётам лётчики были готовы. Тут уж командиры учили на совесть и тренировали, сколько требовалось, ибо цена недоученности здесь одна - жизнь.
Итак, сегодня начнётся и закончится - не убоюсь этой фразы - самый ненужный и бюрократический этап в их подготовке: утверждение состава экипажей парткомом объединенного отряда. И утверждать их будут люди, многие из которых не связаны с лётной спецификой. Но зато они - члены парткома. Это всё равно, как скажем, мы, никогда не видевшие моря, взялись бы утверждать командира подводной лодки.
Такова была система. Но, наверное, так было не только в авиации. Без участия партии ведь тогда нигде и ничего не происходило.
Завтра - послезавтра пилоты разлетятся по разным полевым аэродромам и будут там полными хозяевами своих дел. Там не будет ни командиров, ни замполитов, ни партийных чинодралов. На точке царь и бог - командир самолёта.
Скорей бы! Как всё тут надоело! Лучше уж в грязь, холод и неустроенность быта, чем торчать в этом дурдоме, как между собой называют пилоты всю эту базовую бестолковщину, нервотрёпку и неразбериху.
Скорей бы почувствовать себя ни от кого независимым, скорей бы!
--------------------------------
Георгий Александрович Клёнов был утверждён командиром самолёта Ан-2 год назад, проработав вторым лётчиком три года. Наступающий сезон АХР был для него не первым. Вторым пилотом к нему определили опытного химика Малышева Диму, а техником Зародова. С ним Клёнов начинал свою лётную деятельность в качестве второго пилота. Они тогда работали в экипаже опытнейшего командира Зубарева, ушедшего в прошлом году вместе со своим командиром звена Маниловым на пенсию.* Не смогли больше выносить порядков системы.
* Подробно об этом экипаже написано в повести «Командировка на химию».
А ведь обоим на двоих не было и 80 лет. Их отпустили без особого сожаления. В Аэрофлоте, несмотря на хроническую нехватку лётных кадров, людей отпускали без сожаления. Опытными пилотами тут никогда не дорожили. Тратили время, деньги, большие ресурсы и готовили других. Благо в то время ещё не знали перебоев ни с топливом, ни с техникой. Так Манилов стал пожарником в аэропорту, а Зубарев сторожем на автомобильной стоянке.
- Ну что же, начнём, пожалуй, - встал Леднёв. - Порядок таков: нам командир отряда представляет экипажи, мы знакомимся, беседуем с ними и утверждаем или... не утверждаем. Учтите, если не утвердим - вылетать экипаж на оперативную точку не может. С ним будут заниматься дополнительно.
Байкалов представил первый экипаж. Все трое, заметно волнуясь, вышли вперёд и предстали пред очи членов парткома.
- Какие вопросы есть к экипажу? - обратился к членам парткома Леднёв.
- Как вы понимаете свою роль в обеспечении безопасности полётов? - спросил Агеев командира экипажа.
- В строгом выполнении всех инструкций, указаний и рекомендаций управления и министерства, - привычно, словно читал знакомую молитву, начал тот, - а также к требовательности к себе и подчинённым. Не допускать панибратства, разгильдяйства,
распития спиртных напитков...
- Достаточно, - остановил замполит, - вопрос освещен.
- Сколько лет вы работаете на АХР? - задали вопрос технику.
- Десять лет уже.
- Летите с желанием на точку?
- Конечно, - улыбнулся тот.
- А чему вы улыбаетесь?
- Да потому что хочу скорее улететь. Надоело тут, на базе, бездельничать.
- Что, значит, бездельничать? - нахмурился начальник штаба ОАО Шилов.
- Да я в том смысле, что мой самолёт готов к вылету, а вызова нет. А хочется скорее поработать на благо страны, - поправился проговорившийся парень.
К технику вопросов больше не было. Настала очередь второго пилота.
- Каково ваше семейное положение? - задали ему вопрос.
- Холост, живу в обшаге, - ответил тот.
- Где живете? - поморщился Агеев. - Есть слово общежитие.
- Нет, это обшага, - возразил лётчик. - Там нет горячей воды, холодная бывает с перебоями, спать холодно, да ещё и эти, - он сложил ладони тыльными сторонами и энергично пошевелил пальцами, - замучили. Какое же это общежитие?
На минуту воцарилась тишина. Такого ответа не ожидали. Выход нашёл начальник инспекции Кухарев.
-Мы в вашем возрасте и не такое видели.
- Это временные трудности, - поддержал инспектора замполит Агеев и поспешил со следующим вопросом:
- Дисциплинарные взыскания имеете?
- Имею от командира отряда за нарушение формы одежды.
- Объясните подробнее?
- Я где-то потерял форменный шарф, вместо него пришлось другой одеть.
- Как можно потерять шарф? - удивился Шилов. - Это же не иголка. Может, ты был пьян?
Василий Васильевич с недавних пор бросил пить - барахлило сердце, и как бывает в таких случаях, стал подозрительно относиться ко всем, кто водил дружбу с Бахусом.
- Я не пью, - ответил лётчик стандартной фразой.
Утвердили и этот экипаж. Настала очередь экипажа Митрошкина.
- Кто у вас в экипаже секретарь партийной ячейки? - спросил Агеев.
- У нас такого нет, - ответил Митрошкин.
- Как это нет? - опешил Агеев. - Почему? - и с осуждением посмотрел на Агапкина и Байкалова. - Это непорядок. Что за принцип формирования экипажей?
- А зачем он нам, если в экипаже нет коммунистов.
- Ах, вот в чём дело, - разочаровался замполит. - Тогда комсорга назовите?
- А у нас и такого нет. Вышли из возраста. Но душою мы с комсомолом, - осклабился Митрошкин.
- Как же вы формируете экипажи, Агапкин? - удивился Агеев. - В коллективе нет ни парторга, ни комсорга.
- Экипажи формирую не я, а командиры эскадрилий. А утверждает их командир отряда с учётом психологической совместимости.
-Вы должны их формировать и с учётом партийно-политического фактора, - назидательно произнёс секретарь парткома. - Прошу учесть это на будущее.
- Зато мы все члены профсоюза, - снова улыбнулся Митрошкин. - И профорг у нас есть, вот он, - кивнул на второго пилота. - Он же и бухгалтер.
- Почему... бухгалтер? - Леднёв стащил с переносицы очки и подозрительно уставился на улыбающегося Митрошкина. - Вы сюда шутки шутить пришли? Почему бухгалтер?
- Бумаг много у него, ему на АХР летать некогда и про безопасность полётов размышлять. Он бумаги едва успевает оформлять.
Теперь на Митрошкина внимательно уставились все. Леднёв поискал глазами Заболотного.
- Поясните?
- На АХР действительно много документов, - ответил тот, - но мы их не можем отменить. Все они утверждены управлением и министерством.
- Ну что же понятно. Но вот как быть с тем, что в экипаже нет ни коммунистов, ни комсомольцев? Может ли такой экипаж обеспечить безопасность полётов? Я вас спрашиваю, Заболотный?
- Это наша недоработка, - ответил тот. - Мы пересмотрим состав экипажа.
- Нет, мы не будем пересматривать этот экипаж, - вдруг встал Байкалов. - В этом составе он работает уже два года. А потом где я вам возьму коммунистов в каждый экипаж? - довольно резко произнёс он.
Повисла неловкая пауза. Все знали характер Байкалова. Если он, как говорят, закусил удила с ним лучше не спорить.
- Ладно, - произнёс, наконец, Леднёв. - Раз вы, Байкалов, уверены в этом экипаже, давайте оставим. В конце концов, вы лучше знаете своих людей. Кто за такое решение?
Члены парткома проголосовали единогласно. Настала очередь экипажа Клёнова.
- Взыскания раньше имели? - спросили его.
- Имел, но они уже сняты. За опоздание на работу - автобус тогда подвёл, а другое за повреждение самолёта... быком.
- За... что? - теперь Леднёв нацепил очки на кончик носа и недоверчиво уставился на Клёнова. – Какой ещё бык?
- Колхозный.
- Помню эту историю, - сказал начальник инспекции Кухарев. - Им колхозный бугай, забредший на аэродром, руль поворота тогда повредил. А они не доложили на базу, как положено.
- Копеечное дело, - подал голос командир эскадрильи Бек. - Они тогда всё сами и исправили. Вот он, - кивнул на Зародова, - это и ремонтировал.
- Дело не в сумме ущерба, а в нарушении дисциплины, - посуровел Агеев. - Положено было на базу доложить - значит надо докладывать. Это же безопасность полётов.
- Какая там безопасность! Бык рогом дырку в полотняной обшивке сделал. Заклеили - и все дела, - не сдавался Бек.
- Не будем спорить, - отмахнулся Леднёв. - Но, всё-таки, почему два нарушителя в одном экипаже, Байкалов?
- Этот инцидент произошёл три года назад, - резко ответил командир. - Срок взыскания давно вышел. У каждого из нас когда-то были проступки. Где же я ангелов возьму?
- Понятно, - почесался секретарь парткома. - Скажите, Клёнов, каковы ваши действия в случае летного происшествия?
- Опечатать самолёт, сдать под охрану, доложить на базу и ждать комиссию.
- Техник тоже так думает?
- И техник так думает, - ответил Зародов.
- Рекомендую утвердить, - предложил Агеев.
А вот про Малышева даже не вспомнили, и это его отчасти даже оскорбило. Как будто он и не член экипажа. Хотя с другой стороны был рад, что не приставали с всякими дурацкими вопросами.
Через час утвердили последний экипаж. Каждый сыграл свою роль в этом никому не нужном спектакле. Воистину, весь мир - театр, а люди в нем - актёры. Каждый играет свою роль. И более или менее зрителями этого спектакля были члены парткома, простые работяги. Им было и в диковину и в удивление, что от их голосования зависела дальнейшая жизнь этих молодых, весёлых и жизнерадостных ребят, работу которых они абсолютно не представляли, но, тем не менее, понимали, что она требует от них недюжинного здоровья, знаний и любви к своей профессии.
- Подведём итоги, - встал из-за стола Леднёв. - Итак, все вы, товарищи, прошли утверждение партийным комитетом объединённого отряда. И мы теперь тоже несём за вас ответственность. Тяжела ваша работа, но вклад ваш в повышение безопасности огромен. Стране нужно больше хлеба. Такую задачу поставили перед нами партия и правительство. И мы её выполним. Желаю всем удачи. Все свободны.
Агапкин посмотрел на часы: ну и денёк, весь день заседали. Подошёл Байкалов и протянул списки экипажей.
- Завтра отнесёшь Леднёву на утверждение. Нет, лучше послезавтра. Он забудет к тому времени все фамилии. Если конечно ещё вообще читать будет.
Штурман молча кивнул. Уже более 10 экипажей работали на АХР без всякого утверждения парткомом. Весна оказалась ранней, заказчики настойчиво требовали самолёты, и было не до заседаний. Да и план требовал бы тот же партком. В авиаотряде, где за сутки взлетали и садились больше двух сотен всяких летательных аппаратов своих и транзитных трудно разобраться, кто, куда и зачем полетел. Да никто и не разбирался. Раз летит - значит надо. Этим и воспользовались. После завтра Леднёв, не догадываясь, утвердит и тех, улетевших. В отряде более 150 человек, вспомни-ка, кто был на парткоме, кто не был. Да и не будет никто вспоминать. А в плане работ - это главное -каждый сделает свою отметку: мероприятие проведено. Пожалуйста, проверяйте, всё запланированное выполнено!
--------------------
Лётчики выходили из зала оживлённые. Обменивались мнениями и впечатлениями. Это же надо, столько начальства ради них собиралось. Но наконец-то всё кончено.
- В прошлом году, - говорил Митрошкин, - Агеев пристал, как банный лист к известному месту, к моему технику. Мне тогда на некоторое время другого закрепляли, тот был членом партии. Не специально, просто старый техник заболел. Как, спрашивает его Агеев, ты будешь проводить партийное собрание на оперативной точке? Тот ему: я же один коммунист в экипаже, с кем же мне собрание проводить? С самим собой? А ты, говорит замполит, открытое собрание делай. Это уже три человека. Техник спрашивает тогда Агеева: что, товарищ замполит, и протокол вести нужно? А как же, отвечает тот, без протокола? По прилёту на базу сдашь его секретарю своей парторганизации. Агапкину, значит. Ну, не дурдом ли?
- На троих на точке известно, какие протоколы пишутся, - многозначительно сказал кто-то. - Стеклянные. - И захохотал, представив, как сдают Агапкину протоколы о распитии на троих деревенского самогона.
- Техник оказался не дурак, - продолжал Митрошкин, - и спрашивает опять замполита: как быть, если на собрании ячейки будут приняты взаимоисключающие решения? Мол, партия в лице авиатехника приняла одно решение, а командир требует согласно НПП (наставление по производству полётов). Ведь он на точке старший и все приказы его обязательны. Агеев подумал и с прямолинейной твердолобостью коммуниста ответил, что решения партии везде и всегда обязательны.
Покурив у штаба, народ расходился. Кто к остановке автобуса, кто в кафе выпить пива, а кто в ресторан дёрнуть что-то покрепче в честь окончания своих мытарств. Ведь на оперативной точке пить запрещено категорически. Даже в выходной день. Представьте теперь, что на оперативных точках живут одни трезвенники. Они же работают в отрыве от базы порой по полгода.
А вот собрание партийных ячеек проводить можно. Открытое. На... троих.
Я специально подробно описываю, читатель, эти мероприятия, чтобы тебе, не вхожему за кулисы Аэрофлота, не показалось, что лётчики только и делают, что летают. Тебе, купившему, нет - доставшему, билет, откуда знать, что делалось в самой закрытой отрасли транспорта - гражданской авиации, второй по закрытости после Советской армии и ВМФ. Помните, тогда не падали самолёты и вертолёты, их не угоняли и не захватывали. У нас не тонули подводные лодки и другие корабли.
Авиация была гражданской, но порядки здорово напоминали военные. В ней действовал устав о дисциплине, полностью списанный с военного. За нарушение формы одежды (например, не тот цвет носок) можно было получить выговор и временно лишиться работы. Могли отстранить от полётов. Автор этих строк когда-то получил выговор в приказе за то, что при 30-градусной жаре держал в руках фуражку, место которой, согласно инструкции по ношению форменной одежды, было на голове. А уж попробуй распустить галстук!
На служебной территории предписывалось ходить только в форме, независимо летаешь ты или нет. Даже если ты приехал в аэропорт по своим личным делам. Ежемесячно устраивались так называемые строевые смотры. Лётчиков выстраивали в одну шеренгу, звучала команда: «Брюки поднять!». И проверялся цвет носок и цвет туфель. Если не тот - такой человек от полётов немедленно отстранялся. Но надо отдать должное: формой и спецодеждой всех обеспечивали бесперебойно. А вся спецодежда, унты, шубы, куртки и прочее выдавалось бесплатно. Что было, то было. Сейчас даже за фото на пропуск берут деньги. Капитализм-то, оказывается, тоже учёт.
И ещё. Все без исключения лётчики гражданской авиации проходили военную подготовку и были офицерами. Так, на всякий случай. Ведь переход от войны холодной к войне «горячей» полностью зависел от кремлёвских выживших из ума маразматиков. Вспомните Афганистан. Не тут ли кроется точка отсчёта начала развала Советской империи?
-------------------------------------------------------
ГЛАВА 2. ЭКИПАЖ
Над тайгою небо щупают радары,
По курсу где-то слева всполохи зарниц
Облака над нами словно пух гагары,
Звёзды в лунном небе, словно стаи птиц.
Млечный путь искрится ёлкой новогодней,
И созвездья гроздьями в небе мельтешат.
Снизу к нам зарницы, как из преисподней
Тянут свои щупальца, и обнять спешат.
Иногда над нами росчерк метеоров.
Пролетавших в Космосе миллионы лет.
Где-то за спиною ровный гул моторов,
Да пурпурно - белый инверсионный след.
Из цикла «Ночной полёт».
Командир корабля, пилот - инструктор Герард Всеводолович Васин имел безаварийный налёт 17000 часов, о чём свидетельствовал нагрудный знак на форменном пиджаке. Рядом был приколот не менее красивый знак «Отличник Аэрофлота». Оба знака эти летчики любили за их красоту и оригинальность и носили с удовольствием и некоторой гордостью. Официальная должность Васина - пилот-инструктор. Это особая элита командиров кораблей, профессионалов высшей квалификации, на которых всегда держалась любая авиация. Именно они, уходя с возрастом с лётной работы, оставляли себе на смену подготовленных лётчиков. Кто-то подумает, что их готовят командиры эскадрилий или отрядов. Нет, это администраторы. Они призваны стоять на страже порядков системы, и проверяют и допускают к самостоятельным полётам уже обученных пилотов, которых в принципе нечего проверять. Это просто юридические формальности.
Долгое время Васин летал на самолётах Ан-2 и Ил-14 в качестве всё того же пилота-инструктора, прежде чем пересел в кресло тогда ещё новых реактивных Ту-134. Ему, имеющему богатый опыт, не раз предлагали командные должности, и он даже проработал три года командиром эскадрильи. Но потом написал рапорт с просьбой перевести его в пилоты-инструкторы. Кабинетно-бумажная работа была не для него. Дело лётчика - полёты, а не перетряхивание бумаг. А бумаг с каждым годом становилось всё больше и больше.
В гражданской авиации создали свою академию и скоро оттуда посыпались выпускники. Не особые мастаки летать они оказались большими мастаками создавать всяческие бумаги. Им отдавались приоритеты на командные должности. Профессиональный опыт почти не учитывался.
Как-то так складывалось в авиации, что на эти должности не очень-то шли лётчики толковые, умеющие летать и в то же время понимать людей и работать с ними. А шли всё люди, жаждущие карьеры и власти, закончившие академию или просто имеющие любое высшее образование. Неважно какое. Так КЛО Байкалов имел высшее образование, закончив заочно институт советской торговли. Неизвестно, помогало ли это ему в лётной работе, но лётчики смеялись, говоря, что оно нужно ему, как северному оленю лисий хвост.
Были в ОАО лётчики-экономисты, лётчики-юристы, лётчики-педагоги, лётчики-агрономы и ещё много других. Образование было бесплатным, учись - не хочу. Таланта летать это не прибавляло. Уж отчего - непонятно, но лучшие лётчики не имели этих образований. Одно время в Аэрофлоте появился девиз: командиром корабля может стать только лётчик, имеющий высшее образование. По сути-то все его имели, ибо в лётных училищах преподавалось многое, чего не преподавали даже в институтах. Но почему-то летные училища ГА не считались высшими учебными заведениями. И вот в ВУЗы, за исключением медицинских, рванулась целая орда гражданских пилотов. Кто куда мог, где можно не учиться, а только числиться. Самые предприимчивые просто слетали в южные края и купили дипломы на выбор. Где и когда ты учился никто и не думал интересоваться.
И вот таких, несмотря на посредственную технику пилотирования, начали вводить в командиры в первую очередь, оттесняя на задний план наиболее способных к летанию, но этих пресловутых высших образований не имеющих. Но через несколько лет порочная практика сия после серии крупных лётных происшествий себя изжила и потихоньку угасла. Поняли: вводить надо достойных, а не шибко учёных. Летчику не надо быть ни академиком, ни кандидатом наук. Ему надобно грамотно эксплуатировать материальную часть и иметь уверенную технику пилотирования, чтобы успешно выполнять полеты. А как раз этому и обучают опытные пилоты-инструкторы, каковым и был Герард Васин, высшего образования не имеющий.
Всё со временем вернулось на круги своя. Лётчики летали. Тот, кто умел летать. Кто особенно этим не блистал - руководили. Из поколения в поколение в авиации бытует пословица: кто умеет - летает, кто не умеет - руководит. Короче, творили мастера, но руководили подмастерья. В авиации таких людей сразу видно стоит им сесть в кабину. Тот же Бобров, не имеющий высшего академического образования. Но мог и летать и руководить. Летчик той ещё, старой гвардии. А вот его первый заместитель по летной подготовке не умел делать ни того, ни другого. Зато развёл массу всяческих бумаг. И имел не какое-то там, а высшее академическое образование. Но он не годился и в подмастерья. К тому же оказался редкостным буквоедом и занудой. Таких людей особенно не любили лётчики. Конечно, не все были в Аэрофлоте таковыми, но их было больше, чем хотелось бы.
17 000 часов, (два года!) которые налетал Васин, по праву считались безаварийными. Но это не значило, что у него не было никаких происшествий, экстремальных ситуаций, вынужденных посадок и прочих встрясок, которыми так богата жизнь летчика.
Позвольте, спросит кто-то, у человека были аварии, а его налёт безаварийный? Действительно, где начинается авиация - там кончается порядок. Но, тем не менее, знак за безаварийный налёт Васин имел заслуженно. Дело в том, что по его, Васина, вине за почти тридцать лет работы происшествий не было. Случались они по независящим от него причинам.
Первый раз Герард подумал о смерти, когда летал на самолете Ан-2. Они тогда выполняли заказной полёт лесоохраны над горами Урала. Истинная высота - 500 метров, барометрическая - 2100 метров. Уже несколько часов барражировали в заданных квадратах. Пожаров внизу нигде не видели, небо было абсолютно ясным и полёт спокоен. И вдруг при пролёте очередного горного хребта их самолёт нежно и плавно с вертикальной скоростью 10 метров в секунду потянуло вниз. Снижение было настолько плавным, что сначала ни он, ни второй лётчик, ни штурман, сидящий между ними, его и не заметили. Герард случайно бросил взгляд на вариометр и обнаружил, что его стрелка застыла не на нуле, где ей положено быть в горизонтальном полете, а на цифре минус 10. Отказ прибора, подумал он и бросил взгляд на прибор второго лётчика. Тот показывал то же самое. Чертовщина какая-то. А в ушах уже начал сказываться перепад атмосферного давления. Едва бросил взгляд на высотомеры - понял всё. Их стрелки показывали, что машина потеряла уже двести метров высоты и продолжает снижаться.
Герард передвинул рычаги управления двигателем с крейсерского режима на номинальный, взял штурвал на себя, пытаясь перевести самолёт в горизонтальный полёт, а затем, разогнав, и в набор высоты. Не тут-то было. Самолёт, потеряв скорость до минимально безопасной, продолжал снижаться на предельном угле атаки.
- Это мы куда? - удивлённо спросил штурман.
Вдруг резко и беспорядочно затрясло. Герард, вцепившись в штурвал, выправлял опасно кренившуюся с борта на борт машину.
- Взлётный режим! - приказал он второму пилоту.
Положение становилось угрожающим. Болтанка не прекращалась, а становилась всё сильнее. Чтобы не столкнуться с горами он направил самолёт в ущелье. Вдвоём, в четыре руки боролись они с взбесившимся штурвалом. Побелевший штурман, воспарив в невесомости, схватился за привязные ремни.
В детстве Герард не раз видел, как, озорничая, ребята ловили голубя, привязывали к ноге длинную суровую нитку и отпускали. Обретя свободу, испуганная птица на форсированном режиме спешила убраться от своих мучителей. И тут с ним происходило непонятное: чем сильнее он махал крыльями, тем меньше становилась его скорость и скоро птица не в состоянии держаться в воздухе, беспорядочно махая крыльями, падала на землю. Тогда нитку ослабляли, и голубь снова взлетал. Потом нитку плавно притормаживали и голубь, не понимая, что с ним, снова оказывался на земле. Без поступательной скорости птица в воздухе держаться не могла.
Их самолёт походил на этого голубя. Словно кто-то гигантский схватил их за хвост и тянул к земле. И ничего нельзя было сделать. Надрываясь, ревел двигатель на взлётном режиме. Бесполезно. Разорвать державшую их «нитку» он был не в состоянии.
- Если это будет до земли, то нам хана, - сказал второй пилот. - Одни скалы кругом. Васин бросил взгляд за борт. Всюду крутые склоны, покрытые лесом. И только впереди, куда они падали, на самом низком месте горной долины можно было как-то приземлиться. Но там всюду были... дома какой-то горной деревни. Самолет продолжало страшно болтать, и опасность сваливания в штопор от этого увеличивалась. Герард, обливаясь потом, едва удерживал машину. Иногда штурвал вставал на упоры, а самолёт продолжал заваливаться в крен. Но потом, послушный рулям, выравнивался. И сразу же резко заваливался в противоположный крен так, что они едва успевали перекладывать элероны в другую сторону до упора.
И ничего сделать было нельзя. Самолет падал. До земли оставалось совсем немного. И вдруг Герард резко отдал штурвал от себя. Машина устремилась к земле ещё быстрее.
- Ты чего, командир? - заорал второй пилот. - Разобьёмся! - И он попытался вмешаться в управление.
- Не трогай, - спокойно сказал Васин, удивляясь собственному спокойствию. – Держи взлётный режим.
«Наберём скорость - уйдём над крышами. Не может быть, чтобы до самой земли. Вон там вдоль склона должен быть восходящий поток». Но объяснять это второму пилоту было некогда. Справа и слева вершины гор были намного выше полёта. Болтанка вдруг резко прекратилась. Их истинная высота не превышала уже метров 40-50. Радиовысотомер так и показывал. Краем глаза он заметил, что идущие по улице деревни пешеходы останавливаются и, задрав головы, смотрят на взбесившийся самолёт.
Снижение почти прекратилось, скорость начала нарастать. Пора. Герард отвернул машину вправо от посёлка, где местность была немного пониже, и взял штурвал на себя. Самолёт послушно перешёл в горизонтальный полёт.
Из котловины, в которой лежал неведомый посёлок, и где они едва не закончили свой полёт, их выбросило, словно пробку из бутылки шампанского. Теперь он попали в восходящий поток. Рискуя переохладить двигатель, убрали режим до малого полётного газа, а самолёт продолжал с такой же скоростью, с какой только что падал, набирать высоту. Они уходили на юго-восток от затерянного в горах посёлка. Для страховки набрали три тысячи метров, связались с диспетчером и доложили о происшедшем. В ответ тот дал азимут и удаление и поинтересовался условиями полета. Ответили, что теперь нормально.
- Чёрт возьми, Герард, что это было? - звонким от пережитого волнения голосом спросил штурман. - Я уже со своими родными на всякий случай простился.
- Чёрта не клич, а то снова явится, - посоветовал второй пилот и дрожащими пальцами сунул в рот сигарету.
- Тьфу, тьфу! - сплюнул штурман и завертелся, отыскивая что-нибудь деревянное, чтобы постучать три раза. Но в кабине ничего деревянного не было, и он постучал по кожаному подлокотнику. - Дай и мне сигарету?
- Так что же это всё-таки было? - снова спросил он, закашлявшись от слишком сильной затяжки. - А ты мастак, Герард! Если бы скорость не разогнал - валялись бы сейчас там, - кивнул он себе за спину.
- Это была сильная нисходящая струя. В горах это, хоть и не часто, но бывает. Где-то недалеко под Инзером кажется в такою же ситуацию попал экипаж аэрофотосъёмщика три года назад. Им не повезло. Все погибли.
Тогда за этот полёт Васин получил устный выговор от командира отряда за то, что вляпался в такую ситуацию. Ведь синоптики прогнозировали болтанку, надо было выше лететь. А когда они её не прогнозируют?
А благодарность получил от того же командира за то, что благополучно и грамотно из этой ситуации выбрался. На том всё кончилось.
Второй памятный случай у него произошёл, когда он уже летал командиром на Ил-14. Они тогда шли из Гурьева домой. Дело было поздней осенью: сыпал дождь вперемешку со снегом, дул сильный встречный ветер. Полёт проходил в облаках, где ощутимо болтало. За сорок минут до посадки попали в зону сильного обледенения. Стала падать скорость. Механик то и дело переводил лопасти с большого шага на малый и обратно. Двигатели взвывали, стряхивая с лопастей налипший лёд, который, слетая, звонко колотил по обшивке фюзеляжа. Леденели крылья и хвостовое оперение. И в этот момент механик доложил о падении давления масла левого двигателя. Во избежание пожара его пришлось выключить. Скорость тут же упала до минимально допустимой. Стало ясно, что при сложившихся обстоятельствах продолжать полёт в облаках в условиях обледенения было равносильно самоубийству. И он принял единственно верное решение: снизиться ниже безопасной высоты полёта и выйти из облачности, где обледенения не было. Конечно, был большой риск столкнуться с землёй или препятствиями, но помогло хорошее знание трассы. Из облаков вывалились метров на сто. До дома они тогда дошли. Зашли на посадку с бреющего полёта, с прямой, не убирая режим работающего двигателя до приземления.
Потом были комиссии и разбирательства. Признали, что в сложившейся ситуации их действия были грамотными.
Отличника Аэрофлота Васин получил за вынужденную посадку на самолете Ту-134. Тогда у них в наборе высоты на семи тысячах метров задымился двигатель из-за разрушения опорного подшипника вала компрессора. Пожар мог привести к печальным последствиям, если бы они затянули полёт ещё на пару минут. Да и какие там минуты, когда счёт шёл на секунды.
Работа пилота-инструктора Васину нравилась. Нравилось наблюдать за работой экипажа в кабине, открывать в людях что-то новое, о чём они и сами раньше не знали, воспитывать личным примером: делай, как я. Иногда и поспорить с лётчиками, доказывая пользу или вред какого-нибудь корявого бюрократического документа. Или досконально разобрать какое-то лётное происшествие, так, чтобы подобное не повторилось. Ведь в авиации, как нигде, нужно учиться на ошибках других, зачастую уже мертвых. Чтобы самому не стать таким же.
Постепенно экипаж начинает смотреть на всё глазами своего командира, становясь, как бы его вторым Я. В сущности это и есть то, что называют слётанностью экипажа. Хороший морально-психологический климат, дисциплина плюс отличное знание своих обязанностей в сочетании с разумной инициативой - это и есть слётанность. И многое тут зависит от командира, его умения работать с людьми на земле и в полёте, понимать их. Осмелюсь привести пример непонимания в кабине. Взлетал в том же Бронске самолёт Ан-24. Погода была хорошая, но дул предельный боковой ветер, как известно, стремящийся стащить самолёт с полосы во время разбега. По инструкции оба лётчика держат ноги и руки на органах управления в любое мгновение готовые страховать друг друга. Но перед взлётом командир объявляет экипажу, кто будет вести активное пилотирование, а кто страховать. В данном случае взлетал командир. Ветер был порывистый, и чтобы удержать самолёт на полосе приходилось довольно энергично работать педалями. И вот на какое-то мгновение нагрузка на рули поворота от порыва ветра значительно возросла. Естественно это передалось на педали. И тогда командир заорал: «Лапти!». Что бы это значило? Что за команда, не предусмотренная никакой технологией? Оказывается, командиру показалось, что педаль надавил второй пилот и «Лапти!» означало: убери ноги с педалей и не дави. Но второй летчик и не давил. Давил значительно возросший порыв ветра. Сидящий же рядом бортмеханик понял фразу «Лапти!», как команду «Убрать шасси» и, не раздумывая, хватанул рычаг на уборку. А они не набрали ещё скорости подъёма. Что в таких случаях происходит? Самолёт садиться на полосу, но уже без шасси. Это и произошло. Тридцатитонная машина просела и коснулась брюхом бетонки. Жуткий скрежет, фонтаны искр и огня. От трения о бетонные плиты полосы мгновенно вспыхнул пожар. Никто ничего и понять не успел, у всех глаза, как говорят, во флюгер. Остановились, началась экстренная эвакуация пассажиров. Пожар, слава богу, быстро потушили, не дав ему разгореться. Пассажиры отделались испугом. Их пересадили в резервный самолёт и отправили по назначению. А экипаж несколько недель ходил по всяким комиссиям и разборам. В итоге им вырезали талоны нарушений из пилотских свидетельств, вкатили по строгому выговору и удержали часть заработка в счёт погашения ущерба. А потом они долго и мучительно сдавали зачёты. Самолёт же простоял около года.
Оказалось, механик где-то прочитал, что в войну немецкие самолёты Ю-88 (Юнкерсы) за их неубирающиеся, длинные шасси прозвали лапотниками. Шасси, естественно, назывались лаптями. Шасси на Ан-24 тоже длинные, но, увы, убирающиеся.
---------------------------------------------------------------
Второй пилот (на данный момент уже командир-стажёр) Эдуард Доронин был из поколения лётчиков семидесятых годов. В свои тридцать два года он имел солидный налёт на Ан-2, Ан-24 и вот теперь на Ту-134. Лётных происшествий по личной вине не имел, о чём свидетельствовал нагрудный знак за безаварийный налёт. Но это опять таки не означало, что в лётной деятельности его были тишь, гладь и, как говорится, божья благодать. Да и бывает ли такое в жизни пилота?
Сам Эдуард мысленно расставил на своём более, чем десятилетнем пути по дорогам пятого океана несколько вех, когда он мог или лишиться жизни, или лишиться авиации в этой жизни. Первый раз его пытался убить на АХР его первый командир Жора Горюнов, когда они работали на дефолиации хлопчатника в Узбекистане. Как и все недавние выпускники лётных училищ, он почти не представлял себе работу в сельскохозяйственной авиации. Позже понял: представить нельзя, это нужно испытать. В кабине жара ничуть не меньше, чем в полдень в сахаре. Но ладно бы, только жара. Вдыхаемый воздух, пропитанный ядохимикатами, изнурял больше всего. Полёты в пересечённой местности с массой наземных препятствий на пяти метрах над землёй требовали неимоверного внимания. Эдуард уже подумывал, отработав положенные три года, уйти с миром подальше от этого весьма вредного для здоровья и опасного дела. За такие же деньги можно было найти работу менее вредную и опасную. Но в те годы из авиации добровольно мало кто уходил.
Так вот этот Жора Горюнов был отчаянный малый. Летал он красиво, но бесшабашно. Взлетит, бывало, выйдет на гон и давай утюжить хлопковое поле на высоте одного метра, поливая его вихрем ядохимикатов и пугая узбеков сигнальщиков, которые при приближении самолёта в ужасе плашмя падали на землю и закрывали голову руками. Хотя ниже пяти метров всякие полёты запрещались. Но это ничего, это привычно. Иногда возникала необходимость работать и на метре. Хотя тут уж возникал вопрос; быть или не быть.
А вот не захочется Горюнову высоту набирать, чтобы перелететь высоковольтную линию так он ныряет под неё. Вот бы Чкалов посмотрел! Умер бы от зависти. Это не под мостом пролететь на маленьком одноместном самолёте, который весит с полтонны. А тут многотонная машина на скорости 200 километров несётся на метре над землёй, оставляя за собой сорока метро вый бурунный след химикатов, и ныряет под провода с напряжением каких-нибудь 200 тысяч вольт. Зрелище, скажу вам, не для слабонервных. Тем, кто с земли за этим наблюдает, дурно становится. Не-ет, Чкалов бы точно умер от зависти. И вот в одном из полётов Жорка чего-то задёргался. Слишком уж низко провисали к земле провода. В последний момент он рванул штурвал на себя, но поздно.
Колёсами шасси они зацепили так называемый нулевой провод и оставили весь район без света. По всему району потекли холодильники, жара-то на улице за тридцать. Провод они зацепили очень филигранно самым краем колеса, даже не повредив самолёта. Повезло.
После бурных объяснений с упоминанием отцов и матерей, Эдуард, остыв немного, напомнил Горюнову, что ещё хочет немного пожить на этом свете, и клятвенно заверил: если полёты в подобной аранжировке не прекратятся, он вместо кабины самолёта сядет в автобус и уедет. Горюнов с перепугу обещал чкаловщиной больше не заниматься.
Им тогда здорово повезло. Нимало подобных случаев закончились трагедиями.
Вторая веха на жизненном пути уже командира Ан-2 Доронина осталась стоять на осеннем, только что скошенном колхозном поле, куда он весьма удачно пристроил свою загоревшуюся машину. Комиссия разбиралась недолго, ибо причина - сорванный со шпилек крепления цилиндр - была очевидна. Приказом начальника управления его наградили именными часами, а благодарные пассажиры - это были нефтяники - подарили медвежью шкуру. А ещё он получил право внеочередного переучивания на самолёт Ан-24. Но пролетал на нём не долго, вскоре перейдя на реактивную технику. Не без посторонней помощи.
Ну а о третьей вехе Эдуарда нужно сказать особо. Правда к работе она отношения не имела. На двадцать шестом году жизни он влюбился. Влюбился отчаянно, до крика, до боли в сердце.
Элеонора Лепковская была из семьи давно обрусевших поляков. Отец её занимал важный пост в руководстве областью, мать была директором школы. Увидел он её впервые на пляже, когда в один из немногих жарких дней, совпавшим с его выходным, грел кости на местном пляже, лениво оглядывая окрестности. Через некоторое время недалеко от него устроилась на песке обворожительная девушка. Она курила длинные импортные сигареты и слушала музыку, льющуюся из импортного магнитофона. Ни таких сигарет, ни магнитофона в магазинах нельзя было найти днём с огнём. Но главное фея была одна. Белокурая и длинноногая она мгновенно пленила Эдуарда. И некурящий Доронин ощутил мгновенную потребность закурить. Красавица величественным жестом указала на пачку сигарет и отвернулась. Он попытался заговорить, но фея, привстав с песка и грациозно изогнув шею, посмотрела на него таким взглядом, что он почувствовал себя не атлетически сложенным парнем, а каким-то пигмеем. И отошёл на своё место. Но поскольку красавица нравилась ему с каждой минутой всё больше, снова подошёл к ней. Тем более, попытки делал уже не он один.
- А, это опять вы? - пропела фея, приподняв головку. - В следующий раз берите сигарету молча. - Взмахнув длинными ресницами, опустила голову и отвернулась.
В третий раз, когда он подошёл к ней, ехидно осведомилась:
- Опять за сигаретой?
- Да нет, я курю очень редко.
- Нетрудно было догадаться.
- Я хочу предложить вам вместе пойти домой. Скоро начнётся гроза, он показал на мощную кучевую облачность. - Через десять минут здесь здорово польёт. И вы уже не позагораете сегодня.
- А я только что об этом подумала.
Девушка на удивление легко согласилась, и Доронин почувствовал себя счастливым и неотразимым. Они шли, оживлённо болтая. Встречные мужчины бросали на неожиданную любовь Эдуарда плотоядные взгляды и ему хотелось всем им набить морды. У подъезда своего дома она сказала:
- Прощайте, милый попутчик. Вы оказались интересным собеседником. Даже не ожидала.
- Почему прощайте? «До завтра» лучше звучит.
- Завтра я не смогу попасть на пляж.
- Так давайте встретимся в парке?
- Ах, вон вы о чём. Это уже не интересно. - И фея растворилась в подъезде.
Четыре месяца он околачивался у этого подъезда, пока, наконец, фея не обратила на него внимание. А ещё через месяц они уже не могли жить друг без друга. Ещё два месяца ходили, ошалевшие от счастья, а потом, как-то поздним вечером, она затащила его домой, подняла с постели родителей и объявила, что выходит «вот за него» замуж.
Дородная маман Элеоноры, нацепив на нос очки, оценивающе оглядела Эдуарда и внешним видом оказалась довольна. Но смотрела на него так, как смотрят на какую-то мебель, собираясь её купить. Потом глаза её повлажнели, она сказала «Давно пора» и ушла прослезиться в спальню. Младшая сестра Элеоноры - школьница старших классов, захлопала в ладоши и сказала:
- А я вас знаю, вы лётчик.
Папа, как и подобает обкомовскому работнику, сурово и сдержанно пожал ему руку и пригласил поговорить на кухню. Там за рюмкой коньяка Эдуард поведал будущему тестю, что он лётчик, что родителей у него нет - погибли в авиационной катастрофе, когда ему было четырнадцать лет, а других родственников нет. Но что самое главное - он любит Элеонору и хочет на ней жениться.
- Если конечно вы не против, - добавил он и скромно потупил взгляд. Обкомовский работник был не против.
На следующий день они пошли в ЗАГС подавать заявление, и там он узнал, что его фея старше его на три года. А когда возвращались обратно она, прижавшись к нему и, скромно потупясь (я должна предупредить), рассказала, что ещё «давным-давно», когда училась в МГУ, была замужем.
- Он был дипломат, имел шикарную квартиру и очень любил меня. Я жила у него два года. А когда закончила учёбу, ему не разрешили взять меня за границу из-за какой-то там секретности.
И предупредила, что родители об этом ничего не знают и знать не должны. Тут бы нажать Доронину на тормоз, остановиться, оглядеться. Но любовь слепа. И удручённый рассказом Элеоноры, он, тем не менее, погладил её по щеке и сказал:
- Успокойся, твой дипломат был дурак.
Свадьба была пышной и весёлой. На следующий день он перебрался из общежития в одну из комнат четырёхкомнатной квартиры её родителей, прихватив с собой чемодан и порядком потрёпанную медвежью шкуру, от которой тёща пришла в ужас.
Громадная квартира была набита коврами, паласами и всевозможной импортной мебелью. Ничего этого в магазинах он никогда не видел. Медвежьей шкуре нашлось месте в кладовке, которая по размерам была больше, чем комната Эдуарда в общежитии.
Первое время он передвигался по этой квартире так, как ходят вокруг гроба покойника во время панихиды. Друзья его теперь навещали редко, а потом и вообще перестали приходить. Даже лучший друг Сашка Ожигалов и тот только иногда звонил по телефону.
На втором году семейной жизни он сделал открытие; его очаровательная жена абсолютно не приспособлена к семейной жизни. А интересовали её только вещи и зарплата Эдуарда. Из-за этого они несколько раз ругались. Родители в их дела старались не вмешиваться, а мирила их всегда сестра Элеоноры Карина. Вскоре он, не без протекции тестя, уехал переучиваться на Ту-134, а когда через три месяца вернулся, Элька была такой радостной и неподдельно счастливой, что на время забылись все ссоры и размолвки.
Так прошло ещё два года. Теща уже не раз намекала, что не против была бы стать бабушкой. Но оказалось, что Элеонора не может забеременеть. И тогда тёща договорилась об аудиенции с каким-то медицинским светилом в звании профессора. Через несколько дней профессор позвонил на работу Эдуарду и попросил заглянуть к нему. Начал издалека.
- Я очень уважаю вашего тестя, - сказал он, - и поэтому не хочу, чтобы о его дочери и вашей жене ходили по городу разные слухи. Дело в том, что ваша жена вряд ли когда сможет родить. Сколько лет вы с ней живете?
Он ответил, что почти четыре года.
- А она ни разу не решалась на аборт?
- Нет, - ответил он. - Я бы знал об этом. Да и зачем ей это?
- Странно. Она мне сказала то же самое. Но я должен вам сказать; мне кажется,
что когда-то у неё было неквалифицированное вмешательство, возможно лет 8-10 назад. И только крепкий организм спас её от неприятных последствий. Вы меня понимаете?
Эдуард молча кивнул. Он вспомнил, что ему рассказывала Элька о своей прошлой московской жизни.
- С вашего общего согласия мы можем сделать операцию, но, предупреждаю, успеха может и не быть, - продолжал профессор. - И потом, я должен знать правду о прошлом вашей жены, чтобы решиться на это.
- Спасибо, профессор, мы подумаем об этом.
Резко затормозив у подъезда, он выпрыгнул из машины и, не дожидаясь лифта, побежал на третий этаж. Элеонора только что пришла с работы и переодевалась. Карина, уже студентка Бронского университета, занималась в своей комнате. Родителей, как всегда, не было дома, с работы они возвращались поздно. Немного успокоившись, он спросил жену:
- Ты не могла бы дать мне адрес твоего московского дипломата?
- Зачем он тебе? – искренне удивилась она. – Я его уже забыла.
- Адрес или дипломата?
- И то, и другое, - беззаботно ответила Элеонора. – Да зачем он тебе?
- В Москве у нас смена экипажа. А он всё же дипломат. Может, поможет достать импортную аппаратуру для машины, - солгал Доронин.
- Я попрошу папу, он достанет. Это не проблема.
Он смотрел на красивую фигуру жены и вдруг первый раз поймал себя на мысли, что красота эта его не волнует, как раньше. Да и красота её какая-то холодная, восковая, словно вылепленная искусным ваятелем, но по каким-то причинам не захотевшим вдохнуть в неё душу.
- Нет, - жёстко произнёс он. – Отца просить не надо. Хоть что-то мы должны сами делать? А сейчас расскажи мне всё, что было у тебя с этим дипломатом? Только честно.
- Да ничего особенного. Я же давно тебе всё рассказала.
- Ты рассказала далеко не всё. А о многом просто лгала. Как же нам дальше-то жить, Эля?
Поняв, что он узнал больше, чем хотелось бы ей, она молчала, не зная, что ответить. А он вдруг подумал, что ему до конца жизни предстоит прожить с этой не очень приспособленной к семейной жизни, да к тому же ещё и лживой женщиной. Хотя, чего греха таить, красивой. Но красота её какая-то холодная, она не греет, не волнует душу и кровь. И с равнодушием, удивившим самого, подумал, что вполне может обходиться без неё.
Четыре года он прожил здесь, как бесплатное приложение к этой шикарной квартире то ли в качестве домашнего работника, то ли квартиранта. Правда, опять же не без протекции тестя он уже внёс деньги на кооперативную квартиру. Но что это изменит? Вероятнее всего только ускорит разрыв. А У Саньки Ожигалова скоро второй ребёнок родится. Живёт он, как и раньше, в общежитии в комнате, площадь которой меньше, чем здесь кладовка, где лежит его медвежья шкура. И ведь счастлив Санька.
«А я ведь толком и не знаю, где работает в своём НИИ Элеонора. Кажется, каким-то научным сотрудником», - подумал он.
И вдруг пришло решение. Пришло так быстро, как могут принимать его только лётчики в критической ситуации. Он встал, прошёл в кладовку и нашёл старый свой чемодан.
- Ты... никогда не брал в командировки чемодана, - упавшим голосом, уже догадываясь, что происходит, но, не желая в это верить, произнесла она.
- Ты когда-нибудь бросишь, наконец, курить? - усталым голосом вместо ответа спросил он.
Элеонора шагнула к нему. Сигарета в ее руках немного подрагивала. Она швырнула её в пепельницу.
- Брошу! Я уже бросила. Эдик, не... уходи. Ведь всё же хорошо было. А адрес этого дипломата я тебе дам. Но он, кажется, вовсе никакой не дипломат. Я не знаю...
Открыв ящик стола, она стала лихорадочно выбрасывать из него какие-то брошюры, бумаги и пачки фотографий. Извлекла старую, времён студенческих, записную книжку, полистала её.
- Вот адрес, возьми. Вот. Проспект Вернадского...
Машинально он выдрал из блокнота листок с адресом и сунул в карман. Затем взял чемодан и молча направился к двери. Хорошо, что нет дома родителей. Уже выходя из квартиры, услышал:
-Карина, верни же его!
Карина за ним не вышла.
Неделю он прожил в гостинице аэропорта. Проситься снова в общежитие было неудобно, да его бы туда вряд ли приняли. А потом пошли бы всевозможные слухи, чего ему вовсе не хотелось. А кооперативная квартира будет ещё неизвестно когда. Дом вроде строится. И он, не торгуясь, снял комнату в старом городе. Комната была абсолютно пуста. Он поехал и купил раскладушку. На первое время сойдёт. Постельные принадлежности дала хозяйка.
Так Эдуард начал новую жизнь. У Элеоноры хватило мужества не жаловаться ни в партком, ни командирам. Да и тесть, похоже, не звонил по этому поводу Боброву, иначе бы его обязательно начали воспитывать замполиты.
Ему было плохо. Но возвратиться обратно он не смог бы. Черта подведена. Он снова один в этом большом и чужом городе. И никто, даже дружище Ожигалов не может помочь.
Уже поняв, что жить с Элеонорой не сможет и, решившись на развод, он, повинуясь желанию всё доводить до логического конца, слетал в Москву и разыскал дом на проспекте Вернадского. Дверь открыл неопределённого возраста патлатый мужчина с заметным брюшком. Появление человека в летной форме его не удивило.
- Простите, здесь живёт дипломат Полежаев?
- Полежаев живёт здесь, - сверкнул мужчина крепкими зубами, - но кто вам сказал, что
он дипломат? Он художник, - и, приглашая пройти, извинился. - У меня мало времени, предстоит деловая встреча. Вы вероятно насчет картины?
- Я задержу вас не надолго, - ушёл от прямого ответа Эдуард, проходя в квартиру.
У художника было неплохо. Даже очень неплохо. Шикарная мебель, ковры, импортные вещи.
- У вас изысканно, - оглядывая обстановку, произнёс Доронин.
- Не жалуюсь, - хозяин кивну на кресло, предлагая сесть. - Так вы насчёт картины или... насчёт икон? Кто вас послал?
- Нет, я пришёл передать вам привет.
- Привет? - искренне удивился художник. - От кого же?
- От Элеоноры Лепковской.
- Элеонора, Элеонора, - красиво изогнув бровь, напряг память Полежаев. - Ах, Элька! Сколько лет! И где же она сейчас?
- В Бронске.
- Да, да, припоминаю. А вы откуда её знаете?
- Мы земляки с ней, в школе вместе учились.
- Ясно, - произнёс художник. - Значит, ещё не забыла. Хороша была кошечка, хороша, - причмокнул он губами.- Жила она здесь, квартиру снимала. Я часто в отъездах был, на творческих промыслах, так сказать. Хорошие иконы искали по всей стране. Поэтому ей и представился дипломатом. А потом это безотказно на женский пол действует, особенно на студенток. Кстати, я вам сейчас покажу вашу землячку. Хороша!
Полежаев открыл шкаф и извлёк свёрнутый в трубку холст, тряхнул, разворачивая. С холста, призывно улыбаясь, смотрела обнажённая Элеонора, стоящая у окна. На полу около ног видны трусики и бюстгальтер.
- Ну, как она тебе, твоя землячка? - перешёл вдруг на ты Поливанов. - Несколько таких картин я продал любителям. Ещё кормит меня, - скабрезно улыбнулся хозяин квартиры.
Эдуард едва удерживался от желания врезать художнику между рогов, но рано ещё.
- Да, красивая девочка, - сказал он. - А чего же вы с ней расстались?
- Э-э, - махнул рукой художник, - такие девочки, как Элька, созданы для утех. И не больше. А она после больницы вдруг стала настаивать на женитьбе. А это... сам понимаешь. Пришлось сжигать мосты.
- В больнице-то она долго лежала?
- Долго. Что-то там не сложилось. Ладно, что врач знакомый, выходил. Так он сам же и виноват. Операцию ночью делал, один. Я ему тогда ящик армянского коньяка отвалил. Подождите, а она что же и ... это говорила? Кто ты такой?
Эдуард смотрел на художника уже с нескрываемой ненавистью.
- Сколько тебе лет, художник?
- Тридцать семь. Да в чём дело, чёрт возьми?
- Дело в том, что ты гнида, художник. Гнида и подонок. - Доронин встал с кресла. - И не хочется об тебя руки марать, но память нужно оставить.
И он снизу вверх ударил хозяина в челюсть. Кажется, не зря до училища боксом занимался. Вот где пригодилось. Полежаев отскочил к стене.
- Ты что делаешь, скотина? - взвыл он, хватаясь за челюсть.
- Скотина - это ты!
Во второй удар он вложил всю горечь своей неудавшейся жизни, всё накопившееся отчаяние. Художник распростёрся на ковре в свободной позе.
- Врача бы твоего ещё сюда, да нет времени.
Пошёл на кухню, набрал в бокал воды и плеснул художнику на лицо. Тот зашевелился и замычал.
- Ничего, очухаешься через пять минут. Извини, что деловое свидание сорвал.
И он направился к двери. Но вернулся, взял полотно с изображением жены и некоторое время молча смотрел. А затем с треском разорвал полотно на куски и швырнул на пол. Больше кормить она его не будет.
Через минуту он уже садился в поджидавшее его у подъезда такси.
Разрыв с женой сказался на работе. Веха эта на его жизненном пути тем и характерна. Он едва не расстался с авиацией. От него, как и от всех других лётчиков требовалось одно: нормально работать. Но его словно подменили. От тоски, одиночества и какой-то щемящей безысходности начал прикладываться к бутылке. Собутыльники не заставили себя долго ждать. Деньги у него были.
Опоздал на вылет раз, другой. Потом проспал и вообще не поехал на работу. Ему прощали, зная, чей он зять. Но терпение приходит всему. От него отказался один командир экипажа, затем другой.
Вызвать бы eго командиру эскадрильи или замполиту, побеседовать по душам, спросить; что волнует тебя, летчик, что случилось с тобой? Как ты живёшь, и почему вдруг покатился под откос? Ведь есть же какая-то причина. Но не принято это в авиации. Считается, что мужчина сам должен справляться со своими бедами. А собутыльники, вот они, тут, как тут. Психологи доморощенные. Наливают. Пей, парень, это от всех болезней, особенно от душевных.. Испытано. Всё пройдет, пей!
И потекли пьяные «задушевные» беседы. И действительно легче становится. Наливайте, вы настоящие друзья. Всё пройдёт! Но болото, как известно, засасывает.
А командирам где же взять время для задушевных бесед. Известно, бумаги заели; планы, графики, наряды, разборы, отчёты, анализы...
Пришло время, и его отстранили от полетов. А чтобы не скучно было, послали в колхоз копать картошку. После колхоза ходил ещё неделю никому не нужный. Про него словно забыли. Но не забыли друзья собутыльники.
И возможно была бы эта веха последней на авиационном пути Эдуарда, если бы не Герард Васин. Он пришёл к командиру эскадрильи и заявил, что хочет взять Доронина в свой экипаж.
- От него все командиры отказываются, - счёл своим долгом предупредить командир. – У парня или с крышей что-то случилось или, - щёлкнул себя по горлу, - передозировки начались. Я уже подумываю досрочную аттестацию писать.
- Но ведь он много лет нормально работал. Не бывает, чтоб вот так взял вдруг и стал плохим. Причина должна быть. В душу-то человеку смотрели?
- А я не нянька в детском саду, - вспылил комэска, - не поп и не психолог. И даже не замполит. Я лётчик, Герард. Тебе-то вот почему-то в душу не надо заглядывать.
- Мне - нет, а вот молодым иногда надо в душу заглядывать.
- Э, - отмахнулся командир. А для чего у нас замполиты?
Настала очередь махнуть рукой Васину.
- Понятно, - улыбнулся комэска. - Если хочешь, забирай к себе Доронина. Может, и выведешь на путь истинный. Опыт у тебя громадный. Это будет его последний шанс. Я и приказ сейчас подготовлю. Мне его тоже, честно говоря, жалко. Парень хороший, грамотный, общительный.- И, вздохнув, добавил: - Был таковым.
На следующий день Васин затащил Эдуарда к себе домой. Выпили бутылку коньяка. Тут и узнал он историю Эдуарда. Морали никакой не читал, спросил только:
- Дальше летать хочешь?
- Хотеть не вредно, - грустно улыбнулся Доронин. - С кем?
- Со мной летать будешь. Вопрос решён. А насчёт остального скажу: душа человека – не котелок, сразу не выскоблишь из неё всю накипь. Такую рану, как твоя, только время лечит. Придёт оно, сам поймёшь. А сейчас держись. Твоё спасение в полётах. Не картошку копать, а летать надо. И брось увлекаться водкой, не показывай слабость свою. Ты же, чёрт возьми, мужчина, лётчик.
---------------------------------------------------------
Жизненный путь бортмеханика Павла Устюжанина был прямой, как полёт стрелы. И центральное место на этом пути занимали самолёты. В свои тридцать лет он был холост и к женскому полу относился довольно равнодушно. Но это вовсе не означало, что он чурался женщин и не встречался с ними. Напротив, всё свободное от работы время и законные выходные он посвящал слабому полу. Равнодушие же его заключалось в том, что он, сколько ни пытался, не мог мало-мальски кого-то полюбить, а коль так - какой толк жениться. И он через некоторое время с лёгкостью расставался с очередной подругой или без боя уступал другому.
Павел родился и вырос в Бронске и поэтому имел в нём множество знакомых, начиная от вытрезвителя и кончая ЦУМом и станцией обслуживания автомобилей. Его всегда кто-нибудь искал. Он был нужен, чтобы что-то достать или кого-то с кем-то познакомить. Он был настолько нужен, что иногда его снимали с полётов и заменяли другим. Он знал: будет нужен своему начальству. И тогда Устюжанин отправлялся или в автоцентр доставать дефицитные запчасти, или в какой-нибудь мебельный или хозяйственный магазин. А случалось и в детский сад. Дефицит в стране на всё и вся делал Пашку с его обширными связями в эскадрилье незаменимым. Члены экипажа, в котором он летал, понятия не имели, как достаются, например, те же запчасти для «Жигулей». За всё это он без стеснения просил у командиров лучшие рейсы, и ему никогда не отказывали. Иногда он садился за телефон прямо за стол командира эскадрильи, и тогда можно было слышать такой диалог:
- Серж, привет! Это я. Ты ещё замдиректора? Что? Уже директор! Поздравляю! Я-то? Летаю. Нет, от тебя мне пока ничего не надо. Что? Я обещал тебе персики? Ещё в прошлом году? Вот, бля! Забыл. Привезу обязательно. Понимаешь, ни в Сочи, ни в Анапу меня не ставят. А в Новосибирске они ни хрена не растут. Но вот завтра как раз должен быть Сочи, - безбожно врал он. - Серёга, выручай. Командиру нужна стиральная машина. Не достану - сгноит в резервах и не видать тебе ни персиков, ни абрикосов. Да знаю, что у тебя нет. Ты позвони Людочке Саниной из параллельного класса. Помнишь её? Она завсекцией в ЦУМе, как раз в этом отделе. Почему сам не звоню? Так она же не ведро персиков потребует, а целую тонну. Лучше я тебе привезу. Да и проще тебе договориться, вы же коллеги. А ворон ворону, как говорится, не откажет. У вас же всё: ты - мне, я - тебе. Хорошо, договорились. Персики? Будут, конечно. Как раз завтра в... Анапу лечу. Так я засылаю к Людочке человека? Хорошо, будь здоров!
В результате такого диалога Пашка лишний раз подтверждал репутацию доставалы, а командир становился обладателем дефицитного чудо агрегата. Ну, а уж Сочи и Анапа были ему обеспечены.
Устюжанин редко бывал в плохом настроении, ибо даже на личную жизнь смотрел с юмором, считая, что всё должно идти и катиться своим путём, а насильственное вторжение в неё создаёт только лишние проблемы, портит цвет лица и расшатывает нервную систему. Серьёзно он относился только к работе, и своё дело знал отлично. Любой командир самолёта хотел иметь в экипаже такого бортмеханика. Но он уже несколько лет летал с Васиным и командир ему нравился. Других механиков, бывало, тасовали по экипажам, словно карты, но Пашку без особой необходимости не трогали.
Летных происшествий он не имел. У него - тьфу, тьфу! - не прекращали взлёт самолёты, не загорались в полёте двигатели, всегда нормально выпускалось и убиралось шасси и прочая механизация. Ему ни разу не пришлось побывать в экстремальной ситуации, и он только по рассказам других лётчиков знал, как за несколько мгновений можно покрыться липким потом. А в голове прокрутить столько мыслей, на которые в спокойной обстановке понадобиться не один час.
Он на всю жизнь запомнил свой первый самостоятельный полёт, из которого сделал важный и простой, но почему-то не укладывающийся в некоторые головы вывод: учиться надо на ошибках других, а не на своих, и тогда пролетаешь долго и безаварийно. А поводом, подтолкнувшим бывшего авиатехника на подобные умозаключения, был, казалось бы, незначительный случай происшедший в кабине, когда экипаж уже находился на своих рабочих местах. Перед первым самостоятельным полетом волнуются все, и он не был исключением. Получив команду запустить ВСУ (вспомогательная силовая установка), Устюжанин пощёлкал тумблерами, приведя их в нужное положение, и нажал кнопку запуска. Но стрелки приборов не сдвинулись со своих мест. Это был единственный «экстремальный» случай.
- ВСУ не запускается, командир, - доложил он.
- Бывает, - спокойно ответил тот. - Проверь всё ещё раз на своём пульте.
- Да вроде всё нормально.
Второй пилот, повернувшись в своём кресле и вытянув шею, всматривался в пульт бортмеханика.
- Она от святого духа не запустится, - сказал он. - У тебя же питание отключено.
На послеполётном разборе командир даже не упомянул этот пустяковый случай, но Пашка, имея аналитический склад ума и мысленно прокрутив в деталях весь свой полёт, сделал вывод: в авиации мелочей нет. А если бы он забыл что-то включить не на земле, а в полёте? И он долго ещё переживал свою попытку неудачного запуска двигателей.
На земле он мог болтать и смеяться без умолку, но как только садился в кабину становился серьёзным и озабоченным. Движения его были выверены и расчётливы, все команды выполнялись быстро и чётко с хорошо отрепетированным докладом. Он весь уходил в работу, и ничто не могло отвлечь его от своих обязанностей. Чувствовалось, что человек этот пребывает в кабине не только по необходимости, но и по призванию.
-------------------------------------
Штурман Александр Ипатьев очень любил своего отца. Любил той любовью, неподвластной времени, какой могут любить только очень близкие друг другу люди. О том, что он родился в день гибели своего отца, рассказывать не любил, так как знал, что найдутся люди, которые усомнятся в таком совпадении, а также в другом: можно ли любить человека, которого ни разу не видел? Но ведь любим же мы героев полюбившихся книг. Нет, что бы там не говорили, но такая любовь есть. Любовь, нежность, грусть и гордость переплетаются в душе Александра, когда он смотрит на фронтовые фотографии отца. А одну, самую любимую, он достаёт в свой день рождения и ставит на стол. И рядом с ней - стакан с фронтовыми ста граммами, накрытый куском хлеба. Всё, как тогда. Потом включает магнитофон и звучит голос Высоцкого: «Он не вернулся из боя...». И два его сына с гордостью смотрят на фотографию деда. Жизнь продолжается.
Как-то пару лет назад забрёл Ипатьев в универмаг. Незадолго до этого он получил после долгой жизни в общежитии двухкомнатную квартиру. Она была совсем маленькой, но после обшаги показалась царскими хоромами. Естественно нужно было её обустраивать. Благодаря стараниям Пашки Устюжанина он разжился минским холодильником и кое-какой мебелью.
Потолкавшись среди покупателей, обнаружил, что в одном из отделов продают белоснежные наволочки простыни и другие постельные принадлежности. О том, что это жуткий дефицит, говорила длинная очередь. Уже изрядно постояв в ней, он обратил внимание: стоят здесь только люди преклонного возраста и в основном мужчины. Это его озадачило.
- Вы, молодой человек, вряд ли тут что-то купите, - сказал ему сосед. - Это дают олько участникам войны.
Раздосадованный Ипатьев всё-таки протолкался к продавцу, чтобы узнать, так ли это. Оказалось, что так. Для покупки необходимо удостоверение участника войны. Мало того, там были ещё какие-то списки. Если ты даже и фронтовик, но из другого района и тебя нет в списках - тоже ничего не купишь.
- Но мне бы тоже хотелось на белой наволочке спать, - неуверенно проговорил он, собираясь уйти.
- Мы, молодой человек, в окопах не на наволочках спали, - сказал ему кто-то из очереди.
- Но ведь я же не в окопе живу, - возразил Александр. - И семья не в блиндаже спит. Да и вообще война-то давно закончилась. - Кстати, - показал он на стиральную машину, на которой красовалась табличка «Только для участников ВОВ», - вы для кого их берете?
-Я дочери беру, - проскрипел старикан лет семидесяти с орденскими планками на пиджаке. - Мне она ни к чему.
- Жаль, что я на вашей дочери не женат, - пошутил штурман. - Она тоже на фронте была?
Вопрос вызвал шквал возмущённых реплик среди ветеранов.
- Каков наглец, а ещё лётчик! - выкрикнул кто-то.
- Вот она, какова наша смена!
- Его бы в окопах заставить посидеть!
- Милицию нужно вызвать!
Фронтовики дружно набросились на Ипатьева, заодно досталось и всей современной молодёжи.
А он вспомнил отца, и подумалось ему, что будь он живой, неужели вот так же шумел бы в этой очереди? И так горько на душе стало. И он сказал с обидой в голосе, с какими-то отчаянными нотами:
- Вот он дочери что-то берет, другой - сыну. А я такой же сын фронтовика, только две недели до Победы не дожившего. За что же меня в милицию?
И вдруг тихо стало в очереди. Он повернулся, чтобы уйти, но его окликнули:
- Подожди, лётчик. На каком фронте отец воевал?
- Не знаю. Я не помню его. Он погиб, когда я родился. Штурмовиком он был.
Те, кто только что ругали его, начали сочувствовать.
- Да, долго ещё эта война нам отрыгаться будет.
- Я танкистом был. Без штурмовиков было бы совсем худо.
- Каждый мог там остаться.
- А ты бельё-то возьми, - протиснулся к нему дед, минуту назад предлагавший вызвать милицию. - И-эх, за что воевали!..
- Пусть берёт, чего мудрить.
- Выдайте, девушка.
- Проходи без очереди. - Его протолкнули к прилавку.
- Не положено, - упёрлась продавец. - У меня список.
Но деды не думали сдаваться. Вызвали заведующего секцией и подняли такой гвалт, что та приказала продать один комплект «этому лётчику». Через несколько минут смущённый и даже вспотевший Ипатьев вышел из магазина с увесистым пакетом. Он думал, что старые люди, хотя и ворчливые, но всё же добрые, отзывчивые и справедливые, а что ворчливые, так это от неустроенной жизни в стране. От дефицита на всё и вся. И вспомнилось горькое: «За что воевали?».
Но, тем не менее, жизнь продолжалась.
------------------------------------
С шести вечера до шести утра экипаж Васина находился в резерве. Пройдя медицинский контроль, все собрались в штурманской комнате. Это специальное помещение с картами во всю стену, маршрутами, схемами полётов. Тут экипажи проходят предполётную подготовку. А заодно узнают и свежие новости, которые доходят сюда быстрее любых официальных телеграмм. Например, в Ташкенте загорелся самолёт прямо у телескопического трапа во время заправки. Экипаж из Бронска в это время был неподалёку и всё видел. А через три часа он был уже в Бронске и рассказывал коллегам о происшествии. Так новость распространялась по всему Союзу. И только на второй или третий день появлялась официальная радиограмма из МГА с засекреченной информацией о происшедшем.
На стенах штурманской комнаты были развешаны секретные приказы о характерных тяжёлых лётных происшествиях, причины которых обязаны были знать лётчики, чтобы не допускать их повторения. Редок был день, чтобы где-то что-то не случалось в громадной стране.
Васин прошёл в АДП (аэродромный диспетчерский пункт) и доложил, что экипаж в полном составе приступил к дежурству.
- Пока всё идёт нормально и резерв не нужен, - сказал диспетчер. - Вот направление в гостиницу. Отдыхайте. Понадобитесь - вызовем.
Но в гостиницу, как всегда, идти не торопились, остались в штурманской комнате, где редки были минуты затишья. Здесь постоянно толпился лётный люд. Одни только что прилетели, ещё возбуждённые, не остывшие от полёта, другие готовились к вылету, третьи просто коротали время, задержавшись по какой-то причине с вылетом. Помимо этого тут собирались люди, ожидавшие прибытия каких-нибудь рейсов. В основном это были рейсы южного и московского направлений. В Москву заказывали мясные изделия, с юга везли всевозможные фрукты. Излишне напоминать, что в описываемый период построения социализма ни того, ни другого в магазинах невозможно было найти ни при каких обстоятельствах. Гигантской стране было не до снабжения своего населения. Были задачи поважнее. В день - шесть танков, в квартал - три подлодки. Ну а ракеты...
В этом деле нет у нас приписок,
Вмиг дадим агрессору ответ.
Ракеты мы клепаем, как сосиски.
Ракеты есть. Сосисок, правда, нет.
Так было. Открылась дверь и в комнату, тяжело отдуваясь, протиснулся командир самолёта Дягилев. В его руках, вытянутых до колен, висело несколько сумок, свёртков, сеток и баулов. За ним, придерживая дверь ногой, протиснулся ещё более нагруженный второй пилот Кукушкин. Штурмана с его грузом прижало дверью и тот, чертыхаясь, пытался освободиться. Две сумки висели у него ещё и на плечах. Он был высок и под тяжестью груза изогнулся, словно коромысло. От него валил пар, как от взмыленной лошади. Из-под сползшей на ухо фуражки катились струйки пота, хотя на улице было совсем не жарко: шёл дождь вперемешку с мокрым снегом.
- Привет честной компании, - поздоровался Дягилев. - Эко, сколько тут бездельников. Нет, чтобы помочь.
- Как там Ташкент? - спросили его.
- Плюс 26, улетать не хочется.
Он снял фуражку, тщательно вытер вспотевший лоб и с негодованием произнёс:
-Зарулили нас на дальнюю стоянку, минут десять трапа дожидались, потом столько же ждали автобус для пассажиров. Но он так и не пришёл. Говорят, пересменка, твою мать! И потащили бедные пассажиры на своих двоих коробки и баулы. И мы тоже. Послушали бы вы, что они говорили.
- Не раз слышали, - ответил Васин. - Это не ново.
- Бардак он и есть бардак, - подтвердил Кукушкин, привел себя в порядок и как заправский коробейник разложил на столе коробки, сетки и баулы. Достал список с заказами: кому чего и сколько.
- Подходи по одному.
Вскоре все любители фруктов, получив свои заказы, разбежались. Но остались те, кто ждал самолета из Москвы, который должен приземлиться через десять минут. В ожидании его повели разговор о беспорядке в наземных службах. Едва поделились мнениями, в дверь ввалился экипаж, прибывший из Москвы, тоже обвешанный свёртками, сумками и коробками. Их самолёт зарулили рядом с АДП и они за несколько ходок перетаскали всё привезённое из Москвы. Помогали им добровольные помощники из числа встречающих. Запах фруктов в помещении сменился запахом мяса и колбас.
- Смотрю я на вас, лётчики, и стыдно мне становится, - притворно вздохнул дежурный штурман Ерофеев. - На кого вы стали похожи? Мешочники, а не пилоты. Вот раньше – ого! - лётчики были!
Раньше - это когда летал Ерофеев, ещё до его ухода на пенсию. Кстати, когда он летал, было также. Поэтому на его реплику не обратили внимания, не до него.
Рейс в Москву был запланирован со стоянкой четыре часа. Это сделали специально, чтобы успеть съездить в магазин и купить всё необходимое. По прилёту сразу же ехали в мясной магазин. Рубщики мяса запускали экипаж с чёрного хода, поскольку знали многих в лицо и знали другое: эти покупатели оптовые и скупиться не будут. За дополнительную плату они вырубали им лучшие куски, оставляй остальное зажравшимся москвичам. Потом всё грузилось в нанятую машину. В аэропорту мясо и колбасы перетаскивались через служебную проходную в самолёт. Суета, спешка, перебранка с вахтёрами.
Случалось, что в известных магазинах мяса не было, тогда искали другие. Но там с чёрного хода уже не пускали. Что приходилось выслушивать от местных жителей, стоящих в очереди, чтобы купить «двести грамм на ужин». Каждому заказывали по 50-70 килограмм. Иногда и больше.
Взмыленные от перетаскивания этого мяса туда-сюда, уставшие от ехидных насмешек местных работников и придирок всяких контролирующих органов, садились, наконец, в самолёт. Фу, кажется всё! Взлетим, отдышимся и отдохнём в полёте. Зато все заказы выполнены.
В Советском Союзе городов, где можно было найти мясо в магазинах, было всего несколько. В основном, это столицы республик. А в других давно забыли, как выглядит сей «экзотический» продукт на прилавках магазинов. В результате титанических усилий партии по улучшению снабжения населения продуктами становилось всё хуже. Спросили бы вы про мясо или колбасу в магазинах Уфы, Перми или Ижевска. На вас посмотрели бы, как на ненормальных, а могли бы и поколотить за такие шутки.
В Москву свозили мясо со всей необъятной страны, чтобы показать видимость изобилия иностранцам. А народ как мог, вывозил всё это обратно. На электричках, поездах, самолётах, машинах. Такова была обстановка во время горбачёвской перестройки. А к концу этой перестройки практически на все продукты ввели талоны, как во время войны. И на водку тоже. О том, что страна в эти годы, как обещала партия, должна жить в коммунизме, никто не вспоминал. Даже смеяться над этим устали. Коммунизм - это был самый короткий анекдот.
Как всегда при делёжке мяса начались шутки.
- Максимыч, - обратился Устюжанин к Ерофееву, - тащи мангал, шашлыки будем жарить.
- Остряков развелось - пруд пруди, - огрызнулся тот и направился к прибывшему экипажу. - Где мои пять килограмм?
Открылась дверь и в комнату вошёл штурман третьей эскадрильи Игнатов, трепач и баламут. Громогласно со всеми поздоровавшись, он огляделся и увидел полусогнутого Ерофеева с солидным куском говядины в руках. После недавней рыбалки у него обострился радикулит, мешавший ему ходить вертикально.
- Максимыч, что это с тобой? - вскричал Игнатов. - Ты на первобытного человека похож с этим мясом. Рви его зубами, рви!
- Ещё один явился! - проворчал дежурный штурман и мелкими шажками направился к своему рабочему столу. - Иди отсюда, пойдёшь на пенсию, тогда сядешь, - вытолкал он из своего кресла, развалившегося там Устюжанина. От резкого движения боль отдала в поясницу, и Ерофеев поморщился. Положив мясо в полиэтиленовый пакет, схватился за поясницу:
- Замучил радикулит собачий!
- Собачий радикулит? - ахнул Устюжанин. - Да как же это ты умудрился, Максимыч? Я-то думал, что он на людей не переходит. Ой, беда! Хочешь, однако, совет давать буду?
- Ну, давай, давай свой совет. Только что ты дельного скажешь?
- Ешь редиску, лук и хрен - будешь, как Софи Лорен.
- Максимыч, запиши рецепт, а то забудешь, - посоветовал Игнатов. - Уже на десятом году лучше становится. Кстати, Пашка, ходят слухи, что ты жениться собираешься? – без перехода обратился он к Устюжанину.
- Кто? Я? - вытаращил глаза Пашка. - Ну, народ! Любит посплетничать. Я ещё не созрел, Константин Васильевич, для такого дела. Мой дед говорил, что лучшее времядля женитьбы - за неделю до смерти. Жена надоесть не успеет. А вдруг прожорливая попадется. Чем кормить? В магазинах пусто, а в Москву не налетаешься.
- Твой дед был гений, - сказал Игнатов и обратился к дежурному штурману:
- Максимыч, спроси-ка диспетчера, на Киев без задержки поедем?
- Семёныч, - нажал кнопку селектора дежурный штурман, - тут некоторые баламуты интересуются: на Киев по расписанию вылет или как?
- Здорово, Максимыч! - голосом Семёныча отозвался динамик. - Как здоровье?
- А-а, - промычал Ерофеев.
- Ясно, - подытожил динамик. - Так что ты у меня спросить-то хотел?
- Я уже спросил, Семёныч. Ты что, забыл?
- А, про Киев-то! На три часа задержка будет. Нет свободных самолётов. Как с Одессы сядет - на нём и полетят твои баламуты. Если самолёт будет исправен. А он только что вылетел из Одессы.
А Устюжанин, Васин, Ипатьев, Доронин и ещё несколько человек заразительно хохотали.
- Умора! Ой, труха! Рухлядь! Вам на печке сидеть надо, а вы всё работаете. Себя-то не забыли, как звать?
- Вот и приходи на работу во время! - сокрушался Игнатов. - Каждый день задержки. Тогда расскажи, Максимыч, как ты кота в Сочи возил. Помнишь?
Снова грянул хохот.
- Вот баламут! - выпрыгнул из кресла Ерофеев, забыв про радикулит. - Иди-ка ты в гостиницу, раз у тебя задержка. Не мешай работать. И архаровцев васинских забирай, особенно вот этого, - ткнул пальцем в Устюжанина и передразнил, - ешь редиску, лук и хрен. Нет, чтобы о чём-то серьезном поговорить.
- Например, о рыбалке?
- А хотя бы и о рыбалке, - согласился Ерофеев.
- Тогда поведай нам, Максимыч, как ты свой «Жигуль» на рыбалке в озере утопил?
И снова грянул смех. Доронин с Устюжаниным переломились пополам. Ухал филином Ипатьев. Даже серьёзный Васин, давно знавший эту историю рассмеялся. Ерофеев схватился за поясницу и медленно осел в кресле.
Тогда дежурный штурман был ещё летающим. Выпросив два выходных подряд, что было делом непростым, он и ещё два фаната подлёдного лова поехали рыбачить на одно из озёр. У берега не клевало и они, оценив ледовую обстановку и решив, что машину лёд уже выдержит, решили проехать к противоположному берегу, до которого было километра два.
Ну не идти же пешком на самом деле. Может, там повезёт. Проехав несколько десятков метров, машина стала проваливаться. Пришлось применить аварийное покидание. Выпрыгнули из кабины, а средство передвижения погрузилось на восьмиметровую глубину со всем, что в ней находилось. Водолазы вытащили машину за кругленькую сумму. Ещё почти столько же понадобилось на ремонт, ибо она здорово ударилась о каменистое дно в перевёрнутом кверху колёсами положении. Денег этих Ерофееву хватило бы, чтобы есть одну красную рыбу до конца жизни.
- Ладно, Максимыч, про машину-то что говорить, на рыбацкой ниве пострадали, а уж про кота Федю расскажи.
А дело было такое. Жил-поживал в штурманской кот по имени Федька. Теперь и не вспомнить, кто его сюда притащил ещё маленьким котёнком и дал ему такую кличку. Федя был чистюля и имел обострённое чувство собственного достоинства. Он ежедневно выходил на улицу, важно прогуливался по перрону и всюду совал свой нос не хуже дотошного проверяющего. Рёва самолётов он совсем не боялся. Техники, завидев приближение Феди, дурачась, отдавали ему рапорт, называя его «товарищ инспектор». Кот снисходительно выслушивал рапорт и махал хвостом. Бывало, он исчезал на несколько дней, но всегда возвращался. Зимой вёл паразитический образ жизни и во двор выходил только по кошачьей надобности. Спал под батареей отопления на маленьком коврике. Каждый считал своим долгом угостить его чем-нибудь вкусным. Дары Федя принимал снисходительно, но при попытке что-то отобрать шипел и царапался.
Старший инспектор по безопасности полетов Никита Петрович Кухарев не раз приказывал убрать из помещения животное, но никто не думал выполнять приказание, справедливо полагая, что на безопасность полетов животное не влияет, а если и влияет, то только положительно. Все так привыкли к коту, что считали его членом коллектива. Шутники предлагали зачислить Федьку в штат штурманской службы на должность дежурного штурмана, а всех остальных - уволить. Кухарева кот запомнил, ибо имел возможность убедиться в его агрессивности. Как только инспектор появлялся в дверях, Федька вскакивал, выгибался дугой и, шипя, пятился в самый дальний угол.
Вот этого кота какой-то неустановленный шутник и заснул перед вылетом в портфель с картами тогда ещё летающему Ерофееву. Федьке нора, видимо, пришлась по душе, так как он не подавал оттуда признаков жизни. Перед вылетом и в полёте Ерофеев портфель не раскрывал, так как он ему был без надобности. За свою более чем тридцатилетнюю летную деятельность он давно выучил наизусть все позывные, частоты и схемы заходов всех аэропортов Советского Союза. В Сочи же, готовясь к обратному вылету, он зачем-то открыл портфель. Соскучившийся по общению Федька выпрыгнул к нему на колени и, признав своего, нежно замурлыкал.
- Кио! - воскликнул кто-то из армянского экипажа. - Слушай, ты нэ можешь из свой партфел хароший девушка вынимать? Я жениться хачу.
Дежурный штурман сочинского аэропорта нацепил на нос очки, подошёл к Ерофееву и стал рассматривать мурлыкающее животное, словно видел кота первый раз в жкзни.
- Кажется и правда кот! - с изумлением произнёс он. - Но, чёрт возьми, зачем ты его возишь с собой?
Тут же нашёлся шутник.
- Да это его же стажёр.
От дружного хохота заколыхалась пальма, стоящая в углу комнаты.
- Сволочь какая-то перед вылетом подсунула, - пробормотал он. - Убью!
- У тебя случайно в портфеле мыши не завелись?
- Ого, это серьёзно. Мыши могут погрызть наши секретные карты. Как потом отчитываться?
Лётчикам только дай повод для зубоскальства. Минут пять в штурманской стоял хохот. А что касалось карт, то они действительно считались секретными. Не все, только пятикилометровки. Выпуска аж конца сороковых годов.
Выслушав с десяток острот и пожеланий, Ерофеев сгрёб кота с колен и попытался снова засунуть в портфель, но Федьке тёмная конура надоела, и обратно лезть он не желал, царапался и извивался, словно уж.
- Ладно, придётся тебя на руках тащить до самолёта.
- Зачэм на руках? Ашейник делать нада.
Снова содрогнулась пальма в углу. Все представили, как мужчина в форме ведёт по перрону на ошейнике кота. Ерофеев бы до Бронска не долетел, а вот сочинскую психушку посетил бы обязательно.
Схватил одной рукой портфель, а другой, подхватив кота, он под общий хохот покинул помещение.
Нет, что ни говорили бы, но закон подлости всё-таки есть. Если бы не было - не встретил бы штурман по пути к самолёту инспектора, как не встречал он его, прилетая сюда раз двести за последний год. Инспектор остановил Ерофеева у самого трапа, представился и поинтересовался, зачем он тащит в самолет животное. Штурман знал, что на допуск в самолет животных нужна справка ветеринара. Вот её-то сейчас страж авиационных порядков и потребует. А где её взять? Ведь не расскажешь ему, что Федька прилетел сюда зайцем. Бог весть, что подумает инспектор, помимо кота и ещё какие-нибудь нарушения найдет. Ерофеев представил, как будут склонять его на всех разборах и оперативках, и его осенило.
- Понимаете, товарищ инспектор, этот кот не простой. Он - циркач. Работает в цирке, то есть выступает. Вы не думайте, он не бродячий. Он учёный. Вот просили в Бронск передать в цирк.
- Учёный кот! - поразился инспектор. - Я думал, что они только в сказках бывают.
- Он не в том смысле, что учёный, - замямлил Ерофеев, - а в том...
- Да я понимаю, - перебил его инспектор. - А что он делать умеет?
- Не знаю, не сказали.
- Кис-кис-кис, - позвал инспектор Федю, - покажи, что ты делать умеешь?
В ответ Федька презрительно посмотрел на инспектора и отвернулся.
- Так вы мне разрешите идти, а то неудобно с котом-то.
- Конечно, идите, - улыбнулся инспектор. - Смотрите, довезите циркача без происшествий. Кис-кис-кис! –снова поманил он Федю.
Обратный полёт Федя проспал на чехле в переднем багажнике. Как член экипажа был накормлен проводниками курицей. В Бронске, едва подогнали трап, Федька, узнав знакомые места, задрав хвост, рванул в сторону штурманской комнаты.
Слухи про кота-путешественника разошлись по всему аэропорту, и не один месяц при упоминании Ерофеева восклицали:
- А, это тот самый, который кота в Сочи возил!
А Федька следующей весной, когда распустилась сирень, вышел на улицу и назад уже не вернулся. Видимо. соблазнила какая-то кошечка.
-----------------------------------------------------
В гостинице было очень холодно, так как отопление отключили, посчитав, что уже настала весна. Весна действительно наступила рано, но потом природа спохватилась и двинула на регион несколько циклонов подряд, сделав из погоды весенней осеннюю.
Да и номер им достался с видом на лётное поле, откуда с оглушительным рёвом каждые пять минут взлетали самолёты. Попробуй тут засни.
Васин все же пытался заставить себя заснуть, но сегодня годами выработанная привычка почему-то отказала. «Старею, - подумал он. - Вот и первые признаки бессонницы».
Статистика утверждает, что средний возраст лётчика - 49 лет. Если этому верить, то он уже и жить-то не должен. Каждый год ему всё труднее проходить врачебную комиссию на допуск к полетам. А она с каждым годом всё изощрённее. Вот и велосипед придумали, как космонавтам. Облепят твою грудь и спину датчиками - и круги педали. Крутить-то не трудно, но вот что выдадут там эти датчики? Не одного уже списали из-за этого. Но много ли знают эти врачи с их приборами? Не раз бывало, проходит человек без особых проблем все их инстанции, дают ему допуск к полетам, а через неделю его увозят в реанимацию.
А может уже пора уходить? И так отдано небу нимало. Вон уже и колени в непогоду ноют, и под лопаткой что-то покалывает. Да и усталость стала ощущаться после полётов, особенно после ночных. И ушёл бы с лётной работы, но куда? Стрелком в охрану на старости лет? В ПДСП - приют для списанных пилотов? Но там давно нет мест, заняли те, кто ушёл раньше. Да и не представлял он себе другой работы. Как можно всю жизнь работать с восьми до шести вечера? Делать одно и то же. Он привык вставать в любое время суток и ехать на работу тогда, когда все возвращаются с работы. Или наоборот. И такой беспорядочный график ему нравился. Ну а про однообразие работы и говорить не стоит. Одинаковых полётов для лётчиков не бывает. Это только со стороны так кажется. Вот и выходит, что остаётся только летать до конца, пока врачи подлянку не подставят. А это у них легко делается.
На медицинской комиссии они спрашивают, какой общий налет, и по этому признаку косвенно судят о здоровье. Но причём тут налёт? Нужно бы спрашивать, сколько у него было задержек по вине наземных служб, сколько он ругался, просил а, порой, просто унижался, чтобы ускорить вылет. В Аэрофлоте временем лётчика никто не дорожит. Вот они где, нервы, а не в налёте часов. Ведь не зря же говорят, что работают они на земле, а в полёте отдыхают.
Он ещё раз попробовал заснуть, но тщетно. Не вставая с кровати, дотянулся до своего дипломата и достал маленький томик стихов Рюрика Ивнева.
Из под ног уплывает земля,
Это плохо и хорошо.
Это значит, что мысленно я
От неё далеко ушёл.
Это значит, что сердцу в груди
Стало тесно, как в тёмном углу.
Это значит, что всё впереди,
Но уже на другом берегу.
Прочитал эти строчки и задумался. Поэт написал их за два часа до смерти. Вот бы тоже так, до последнего дня, часа...
Но ведь поэту не надо проходить медицинскую комиссию, чтобы писать стихи. Да и лет было Ивневу, кажется, уже за семьдесят. А летчики столько не живут. Не доживают до возраста мудрости. Да и что это такое, мудрость и когда мы становимся мудрыми в этой жизни? Когда получаем паспорт? Или когда образуем семью? Взрослыми, может, и становимся, а вот мудрыми - вряд ли. Скорее всего, она приходит тогда, когда с беспощадной ясностью начинаешь осознавать, что годы-то не медленно идут, а летят, словно реактивный лайнер, что лучшие - они уже позади, а впереди видно уже начало конца. И что жизнь дана человеку, как праздник, но в ней почему-то всё только будни, будни...
А, может, мы просто не умеем видеть в буднях праздники?
Несмотря ни на что, жизнь в авиации для Васина всегда была праздником. По крайней мере, всё, что касалось летания. Правда, праздничное настроение портили порядки на земле, особенно в последнее время. Разрослись бюрократизм, формализм, волокита. Постепенно на вершину лётной иерархии, где раньше были боевые опытные лётчики, не боявшиеся ответственности, взобрались люди иного склада. А непосредственно лётчик оказался в самом низу пирамиды, превратился в вечно недовольного и чего-то требующего. Взять грузовые рейсы. Если раньше командир самолета называл время вылета, то делалось всё, чтобы он так и взлетел. Сейчас же время вылета диктует попросту начальник грузового склада. Как загрузят - тогда и полетишь. А загрузить могут через час, а могут и через семь часов. И на всё находится объективная причина. То нет грузчиков, то сломалась машина, то водитель заболел.
Авторитет командира самолёта катастрофически падал. В налёте никто не был заинтересован, кроме лётчиков. Помогать им никто не желал, но уж если что-то случалось
по их вине - спрашивали на всю катушку. Ибо они - крайние, им и только им лететь. Желающих спросить с каждым годом становилось всё больше.
Да, будни - это когда ты на земле. В небе всегда праздник. В небе ты, лётчик, хозяин ситуации, ты мчишься к цели и уже никто кроме тебя не волен изменить ход событий. Ты хозяин этого праздника и даришь его сидящим за твоей спиной людям. И даже тем, кто смотрит за белым росчерком твоего следа с земли. Вот она, высшая философия полёта!
Васин считал, что сделал в авиации не так уж мало. Почти 20 000 часов налета, больше сорока лётчиков, которым он, инструктор, дал путёвку в небо. Они летают сейчас во многих городах. И в любой точке страны узнают его голос в эфире и здороваются, услышав, нарушая все каноны фразеологии радиообмена. И редкий диспетчер осмеливается сделать им замечание. Некоторые его воспитанники занимают ответственные руководящие должности. Но в авиации нет большей ответственности, чем ответственность пилота-инструктора.
Помнится, первый командир Васина Иван Семёнович Молодцов, ныне покойный, говорил, что лётчик тогда будет что-нибудь стоить, когда обучит хоть одного второго пилота и тем самым подготовит себе замену. Он всегда помнил эти слова, и когда ему предложили должность пилота-инструктора, не раздумывая, согласился.
Летать - это профессия, обучение летанию - это уже искусство и дано оно не каждому. Тут, как нигде, важен личный пример, важно умение быть тактичным и сдержанным. Не всем дано умение и терпение показать весь процесс полёта. Некоторые говорят, что легче его выполнить, чем объяснить. Но если летают ученики Васина безаварийно вот уже много лет, значит не зря он кушает свой не лёгкий хлеб. За это не дают наград. Да и вообще работа инструктора как бы в тени. Хотя для полётов это незаменимые люди. Уходя, они готовят замену, и тем продолжается дело лётное.
По разному сложились судьбы сверстников Васина. Одни погибли в катастрофах, другие в силу разных причин покинули авиацию. Третьи - их не много - стали большими начальниками. Они получали награды, звания заслуженных пилотов (а это и повышенные пенсии), шикарные квартиры и прочие блага, хотя налёт их был в два раза меньше, чем у Васина. Практически, они перестали быть лётчиками и садились в кабину от случая к случаю, как правило, в качестве проверяющих. Выпускать в воздух самостоятельно многих было просто небезопасно. А проверяющим - можно. Не мешай работать экипажу, и он всё сделает сам. Ну а уж замечания делай после полёта. На то ты и начальник.
Эти люди были организаторы производства. Ну что ж, и это бремя кому-то нужно нести. На земле стало много дел. Строились новые вокзалы, аэропорты, взлётные полосы, грузовые и пассажирские терминалы.
Но всё же нет-нет, да шевелилась в душе Васина какая-то ревность и обида. Как же так? Почему более важной заслугой летчика стало считаться строительство ангаров, взлётных полос, вокзалов и многого другого, чем оборудуются аэропорты? Васин считал, что звание заслуженного пилота нужно давать всем после 15 000 часов безаварийного налёта. Это было бы справедливо. Ведь почти у каждого лётчика Аэрофлота, проработавшего столько, сколько Васин, налёт был такой же, какой налётывает целый авиационный полк ВВС за… один год.
Он так глубоко задумался, что совсем перестал слышать рёв взлетающих самолётов и смех, доносившийся из смежной комнаты, где находился его экипаж. Ребята и не думали спать.
Он поднялся и вышел к веселящимся.
- О, командир проснулся! - воскликнул бортмеханик, давясь смехом.
- С вами поспишь. Над чем смеетесь?
- Вы не спали? А лицо у вас было книжечкой закрыто. Мы тут, как мышки, тихо сидели и если бы не Ипатьев...
- Чем же вас так рассмешил штурман?
- Сейчас и ты посмеёшься, командир. Саня, читай! Послушай, что пишут школьники в своих сочинениях. Вот. «Не успела доярка сойти со сцены, как на неё взобрался председатель».
- Куда он взобрался? - не понял Васин.
- Рассуждая логически - на доярку. И тут уместен вопрос не куда, а на кого? – хихикал Пашка.
- А не пора ли поужинать, весельчаки?
- Рассуждая логически - пора, - передразнил Устюжанина Эдуард.
Ипатьев заметил, что в столовой кормят отвратительно, особенно ночью.
- Как будто днём там лучше. Туда же ни Бобров не ходит, ни Агеев, ни Шилов. Партком и профсоюз - тоже. Для них в ресторане накрывают.
- Вот поэтому так и кормят. А мы сказать на разборах стесняемся.
- Эдик, не будь наивным. Ничего не изменится. Кстати, на разборах не раз об этом говорили. Система. Ты знаешь, что это такое? Кстати, когда-то Бобров там же обедал, и как кормили!
В летной столовой в этот час нет никого.
- Живые есть кто-нибудь? - прокричал Пашка.
Из недр кухни вышла неряшливо одетая женщина и недовольным взглядом осмотрела непрошенных гостей.
- Носит вас по ночам, - пробурчала она. - Чего хотите? Есть? Вовремя приходить надо! – громыхнула женщина кастрюлями.
- Вы, между прочим, круглосуточно работаете, - не выдержал Васин. «И этой мы мешаем работать, - подумал он. - Всем мешают лётчики. И никто не задумается, что не будь здесь нас - кому бы это всё было нужно: столовая, гостиница и прочее».
Слова штурмана насчет плохого питания полностью подтвердились. Быстро проглотив холодный и жёсткий, словно подошва, шницель и запив его, неопределённого цвета чаем, вышли на улицу. По прежнему моросил нудный дождь вперемешку со снегом. Вернулись в холодную гостиницу. На всех трёх каналах телевизора мелькал генеральный секретарь, которому из-за родимого пятна на голове дали кличку «Меченый». Он разглагольствовал о социализме с человеческим лицом. Интересно, а какое лицо у социализма было до него?
- Тьфу! - плюнул в сторону экрана Пашка. - Ох, и надоели! Чем больше болтают – тем хуже живём.
- Это ты на кого плюёшь, Павел Тимофеевич? На генерального секретаря? Человек о перестройке говорит. Слушать надо и запоминать.
- Ага, может ещё и конспектировать?
- Неплохая идея. Замполиту надо подсказать, - засмеялся Эдуард. - Ты скажи, Пашка, тебе по старому жить надоело?
- Мне хреново жить надоело, - огрызнулся Устюжанин.
- Так вот он как раз и хочет, чтобы тебе лучше жилось. А ты плюёшь на него.
- Он, может, и хочет, только я не уверен, что знает, как это сделать.
- Чего ж тут не знать? - сказал штурман. - Взять да отменить многочисленные «нельзя». Народ сам выплывет, только не мешай ему.
- Ай-ай-ай! Навигатор, твои слова отдают крамолой. Чему тебя в школе учили? Да если все «нельзя» отменить, что же тогда партия делать будет? Как руководить-то?
В гостинице стало ещё холоднее. Ветер свободно проникал через рассохшиеся рамы и раскачивал мерзко-зелёного цвета шторы. Здание было построено в начале шестидесятых годов, и с того времени никто не протыкал и не проклеивал рассохшиеся щели.
- Вот Горбачёв о перестройке распинается, - сказал Устюжанин, снимая плащ. – Для этого что ли, - кивнул на окна, - перестройка нужна? Не легче ли спросить с директора гостиницы? Или он ждёт, когда ему летчиков по наряду на хозработы дадут для проклейки окон?
- Не я Бобров, - поёжился Доронин, - уж спросил бы с директора гостиницы.
- Ты на втором этаже в комнатах для избранных был когда-нибудь? - спросил его Васин.
- Шутник, ты, командир! Кто ж меня туда пустит?
- Так вот, там всё иначе. Хорошая мебель, телефон, телевизор и прочие гостиничные блага. И шторы там красивые, и в окна не дует.
- Там же люди живут, а мы... лётчики, - сравнил Ипатьев.
- Всё правильно. Девиз социализма какой? - улыбнулся Пашка. - Не знаете? А
девиз таков: «Всем не хватит». Поэтому всё у нас в стране в дефиците. Вот на каждом разборе говорим: холодно в гостинице. Начальство реагирует: примем меры. И так из года в год реагирует. Нет, не перестройка нужна этой стране, а хороший кнут кое-кому.
- Да! - вздохнул штурман, - на капиталистов киваем, вот он где рай земной. Так они на этот рай и вкалывают.
- А мы что же, не вкалываем? - возразил Доронин. - Летом практически без выходных работаем.
- Вкалываем. Вся страна вкалывает, да толку мало. А всё потому, что на оборонку вкалывает, на войну.
- Война ещё в сорок пятом закончилась. От кого же обороняться?
- Тёмный ты человек, Доронин, - подражая замполиту Агееву, сказал Устюжанин. - Сразу видно, что сбегаешь с политзанятий. Как тебя стажёром утвердили? И как, скажи, Саня, - повернулся к Ипатьеву, - мы будем летать с таким командиром? От мировой буржуазии мы обороняемся, вот от кого. Иначе - проглотят. Вон только Афган шестой год на нас прёт.
- И что мы там потеряли, в этих диких краях? - пожал плечами Эдуард. - Командир, ты не знаешь?
- Геополитические интересы. Знаете, что это? Это когда у народа там нет абсолютно никаких интересов, а у зажравшихся политиков, потерявших чувство реальности есть. Делят мир на зоны влияния. Ну а страдает от этого, как всегда, народ.
В дверь постучала дежурная по этажу.
- Васин здесь? Экипаж на вылет вызывают.
- Вот так, сладко поели, красиво поговорили, - недовольно произнёс Ипатьев, уже приготовивший кровать для сна. - Куда полетим-то?
- Ну что же, по коням! - встал Васин. - Лучше провести ночь в тёплой кабине, чем в холодной гостинице.
Через две минуты собрались. От дежурной командир позвонил диспетчеру.
- Летим в Краснодар, - объявил он, положив трубку. - В основном экипаже механик не явился на вылет. Ты, Павел, сразу на самолёт. Уточни заправку и номер борта.
- Понял, - деловито кивнул Устюжанин.
Услышав, что они полетят на «юга», дежурная по этажу вытащила из-под стола дежурную корзину и заканючила:
- Ребята, привезите помидоров. Мне немного, килограмм десять.
Предполётная подготовка много времени не заняла, так как в Краснодаре бывали не один раз, и всё там было знакомо. Дежурный штурман Ерофеев, задав пару контрольных вопросов (всё пишется на магнитофон), подписал штурманский бортовой журнал. Эта бумажная процедура была данью традиции, придуманной чиновниками на заре авиации. При современной технике, когда даже дыхание лётчиков записывается в «чёрные» (на самом деле - ярко-оранжевые) ящики и современных системах навигации, это только нервировало людей. Но штурманы самолётов на земле и в полёте по прежнему занимались никому не нужной писаниной, которая только отвлекала от дела.
У диспетчера АДП подписали полётное задание, и пошли на самолёт. Около него, приплясывая от промозглой погоды, стоял Пашка. Как положено, доложил, что самолёт заправлен, исправен и к полёту готов. В салонах уже хлопотали проводницы.
- Герард Всеволодович, - пожаловалась старшая - первый номер - до вылета двадцать минут, а не питания, ни багажа ещё нет.
- Не переживай, - успокоил её Васин. - Разве это первый раз? Перекинувшись парой шуток с проводниками, прошли в кабину. Ипатьев, согнувшись вдвое, кряхтя, полез в свою отдельную тесную конуру, неуклюже волоча за собой громоздкий портфель с документами и корзинами. Их ему вручили прямо у самолёта. Всем хотелось свежих помидоров. Доронин устроился в левом командирском кресле, Васин - в правом, инструкторском.
- Я всё у себя включил, лётчики, - доложил из своей «конуры» штурман, имея в виду регистрирующую аппаратуру. - Можете проводить проверку.
С этой минуты все движения органами управления записывались в «чёрный» ящик.
Предполётную проверку провели за пять минут. Все остальные проверки будут проводиться после запуска двигателей.
Подошла машина с бортовым питанием, но у неё не работал подъемник. Водитель несколько раз включал его, но чудо техники только ревело на весь перрон, выбрасывая из выхлопной трубы чёрные сгустки дыма, и сотрясалось всем корпусом.
- Ничто не ново под луной, - прокомментировал Пашка - Сейчас она уедет.
Машина уехала, увозя продукты. Напоследок водитель проорал, что в гидравлической системе подъёмника нет жидкости. Доронин включил радиостанцию и настроил на частоту ПДСП. Связавшись с диспетчером, напомнил, что до вылета осталось десять минут.
- Знаем, ждите, - раздражённо ответил оператор. - Сейчас всё будет.
- У меня складывается впечатление, что всем мы мешаем работать, - сказал Паша. - Куда не прилети - одно и то же.
- У тебя оно только складывается, а у меня давно сложилось, - откликнулся из своей кабины штурман.
Станцию оставили включённой. Они слышали, как из соседнего самолёта, подрулившего минут десять назад, настойчиво просили подогнать трап, кто-то умолял утащить от самолёта заглохший маслозаправщик, так как он мешает выруливать, кто-то просил буксир, кто-то уборщиц.
- Всё, как всегда, - прислушиваясь к переговорам, произнёс Васин. - Неужели нельзя навести порядок в этом деле?
- Это же мелочи, командир. К этому мы давно привыкли. Да и порядок никто не спешит наводить. А потом тут же половина персонала работает с окрестных деревень. Они привыкли всё, как в колхозе делать. Чего с них спросишь? У них один ответ - не успеваем.
- Это только с нас умеют требовать, - подал голос снизу штурман. - Случись по вине пилота задержка, какой шум поднимется! А мы, между прочим, уже на исполнительном старте должны стоять.
Снова подошла машина с питанием, но уже другая. Продукты быстро перекочевали в кухню самолёта. Проводницы включили кипятильники, нагревая воду для предстоящего полёта. Привезли, наконец, и багаж. Грузчики, как попало, швыряли в открытый люк грузового отсека сумки, чемоданы и баулы.
- Да осторожней вы, - просила проводница, - это же не мешки с соломой.
На неё не обращали внимания. Подошёл автобус с пассажирами. Изрядно промёрзшие в холодном и мрачном, словно вытрезвитель, накопителе, они дружно рванули на трап, быстрее в тёплое чрево самолёта. Но были остановлены грозным окриком дежурной по посадке.
- Куда? - рявкнула она. - Всем предъявить билеты и посадочные талоны.
- Сколько же можно их проверять? - возмутился один из пассажиров.
- Сколько надо! - отрезала церберша в форме Аэрофлота.
Суетливо и бестолково началась посадка, сопровождаемая окриками дежурной.
- Проходите скорей! Чего топчетесь, как баран? Следующий. Не задерживайтесь. Женщина, вы там к трапу примёрзли? А вы вот с ребёнком, возьмите его на руки. До утра будете по трапу тащиться.
Проводники бегали по салону, пересчитывая пассажиров. Почему-то оказались места двойники. Таких пассажиров было двое. И Васин разрешил им остаться на откидных сиденьях. Но как их проводят на регистрации? Загадка. Впрочем, какая загадка. Если сейчас этих пассажиров снимать с рейса - они откажутся выходить из самолёта. Не раз так было. И задержка продлится ещё на час.
Наконец всех рассадили. Устюжанин закрыл двери и доложил, что всё к полёту готово.
- Ещё бы трап отогнал кто-нибудь, - всматриваясь через боковую форточку, сказал
Доронин.
После напоминания по радио прибежал водитель трапа. Началась работа.
- Экипаж, доложить готовность к полёту!
Быстро и чётко прошли сотни раз отрепетированные доклады.
- Бронск-руление, я шесть пять сто семнадцать, разрешите буксировку?
- Сто семнадцать, буксировку разрешаю. Курс взлёта 220, запуск по готовности, - отозвался диспетчер.
Буксир плавно выкатил самолёт на место запуска. Как заправский пономарь Ипатьев начал читать молитву - карту контрольных проверок. Ему отвечали: включено, установлено, проверено, согласовано, совмещено...
- Левому - запуск!
- Давление растёт, температура газов растёт, ВНА (входной направляющий аппарат) минус десять, - теперь забубнил механик, контролируя запуск. - Левый запущен.
- Правому - запуск!
Пашка, цепким взглядом осматривая поочерёдно приборы, отбубнил всё положенное и по правому двигателю.
- Двигатели запущены, параметры в норме.
- Выруливаем. Проверяем работу тормозов. Справа! Слева!
Читатель! Не буду утомлять тебя подробностями работы экипажа на рулении. Это нудно. Но это нужно. Та же молитва - контрольная карта по этапам. Тут у каждого много обязанностей и... болтовни. Всё записывается. И так тоже нужно.
Инструктор Васин выполнял сейчас обязанности второго пилота. Вырулили на полосу.
Прогрели двигатели, проверили их на виброскорость и прочитали контрольную карту.
-Доложить готовность к взлёту!
- Механик - готов!
- Штурман - готов!
- Справа - готов!
- Слева - готов!
- Сто семнадцатый к взлету готов! - доложил Васин диспетчеру.
- Взлёт разрешаю, - раздалось в наушниках и в динамиках громкой связи. - После взлёта - двести правым.
- Экипаж - взлетаем! Взлётный режим! РУДы - держать! Фары - большой свет! – подал команды Доронин. Самолёт начал разбег.
За самолётом - свит и грохот. Тридцать тысяч лошадиных сил впряглись в работу. Машина, сначала словно нехотя, потом всё стремительней понеслась по бетонке. Почерневшие от накатанной резины плиты и огни полосы слились в как бы вращающуюся ленту. Отсчёт времени пошёл по секундам.
- Скорость растет, - забубнил Ипатьев. - Сто пятьдесят... сто девяносто, двести
десять... двести пятьдесят... двести семьдесят...
Вибрация колёс на стыках бетонки на такой скорости уже не ощущается.
- Скорость - двести восемьдесят, - доложил штурман. - Решение?
- Взлёт продолжаем! - ответил Доронин, слегка прибирая штурвал на себя, чтобы разгрузить переднюю стойку шасси и приготовить самолёт к подъёму. Сейчас последует такая команда. К ней надо быть готовым и выполнить немедленно. Задержка на полосе чревата на такой скорости неприятностями. Превысишь скорость движения, и резина колёс может не выдержать и такого натворить. Достаточно вспомнить жуткую катастрофу французского «Конкорда». Впрочем, там и не в скорости дело было.
- Подъём! - проорал Ипатьев.
Доронин плавно потянул штурвал, и самолёт с готовностью отделился от полосы. С этого момента полёт осуществляется только по приборам. Скорее выше и прочь от земли. Васин страховал каждое движение стажёра, готовый вмешаться в управление, но такой необходимости не было.
- Шасси - убрать!
Пашка мгновенно выполнил команду. Высота и скорость стремительно нарастали. Мощные лучи фар, освещавшие полосу на разбеге, сейчас упёрлись в небо и отражались в тёмной кабине, наводя блики на стёклах приборов, и Эдуард дал команду их выключить.
- Высота - сто двадцать, скорость - триста сорок, - доложил штурман.
- Закрылки - убрать! Стабилизатор - ноль! Установить номинальный режим!
Ну, вот и весь взлет. И занял он всего секунд сорок, пятьдесят. И ради вот этих секунд лётчик учится годы. Теперь счёт пошёл на минуты.
Доложили диспетчеру круга о взлете, получили условия выхода и набора высоты. Упираясь левым крылом в небо, самолёт ложился на заданный курс.
- Занимаем на выход 7200 метров, - предупредил штурман.
Команду продублировали оба пилота. Пашка установил на высотомере задатчик высоты на заданное значение. Вошли в облачность, и тут же загорелось ярко-красное табло «Обледенение».
- Противообледенительные системы включить полностью, - приказал Доронин. Пашка пощёлкал тумблерами и доложил о включении.
- Штурман, как по курсу?
- Чисто, - отозвался Ипатьев. Это означало, что впереди нет мощной кучевой облачности, вход в которую категорически запрещён. - Готов взять управление.
Эдуард включил автопилот и нажал кнопку передачи управления.
- Управление взял! - тут же отозвался Ипатьев.
Теперь все эволюции по курсу с помощью автопилота выполнял Ипатьев. На высоте пяти километров вышли из облачности и табло «Обледенение» погасло. По команде механик выключил ПОС.
Большой свет в кабине не включали обычно до набора заданного эшелона. Тусклым светом светились только многочисленные лампочки и табло. В их рассеянном свете не рассмотреть лиц пилотов. Они сидели в своих креслах неподвижно и, казалось, что все спят. Это потому, что сейчас никаких движений делать не требовалось. Есть такие спокойные минуты полёта. Основная работа пилотов на взлёте и на посадке. Особенно на посадке. Да ещё ночью в грозу, когда за бортом - аспидно-чёрная ночь и вспышки молний, словно перед носом работает гигантская электросварка. Вспышки молний ослепляют так, что перестаёшь видеть приборы. Болтанка постоянно сбивает с заданного курса и штурман то и дело вносит поправки. Курс нужно выдерживать строго. Иначе никогда не попадёшь на полосу.
Невозможно описать состояние пилота, когда он, вцепившись в штурвал, пилотирует самолёт в такую погоду. Но можно сказать одно: никаких эмоций он в этот момент не испытывает - некогда. Всё отдано пилотированию. Эмоции будут потом. Ну а нервы? Да кто же знает, им не придумали единиц измерения. Напряжение колоссальное и его нельзя испытывать часами. Организм откажется работать, включив биоблокировку. Но заход на посадку скоротечен и это спасает от перегрузок. А потом не каждый раз ведь случаются такие ситуации. Может два-три раза в году. Но такие полёты не забываются.
Авиационная медицина утверждает, что после таких посадок давление и пульс (доходит до 200 ударов в минуту) восстанавливаются только через 30-40 минут. Это уже стресс. Меняется тембр голоса. А после длительных полетов через несколько часовых поясов «отходняк» может длиться сутки и больше.
Конечно авиация нынче совсем другая. Когда-то самолёты не умели летать в облаках. И горе было туда попавшему. Не умели они летать и ночью. Но находились смельчаки, которые влезали в облака. Вероятно, тогда и родилась пословица, что авиация - это удел тупых и храбрых. Ну, что храбрых - понятно. Но вот тупых? Даже обидно за коллег. Но никто остроумней пилота не скажет о своей работе, чем сами пилоты.
Да, были в авиации бесшабашные, храбрые, отважные и... тупые. Затрудняюсь сказать, к какому виду отнесла бы современная инспекция всем известного В. Чкалова, летающего под мостами. Или «химиков», ныряющих на высоте одного метра на многотонных машинах под высоковольтные провода. Да, всяких хватало. Путь в небе усеян костьми десятков тысяч лётчиков. Некоторых по собственной глупости и... тупости.
А всё дело в том, что в одно теперь уже далёкое время бытовало мнение, что пилоту не обязательно знать материальную часть, как не обязательно её знать владельцу личного авто. Научили ездить - и ладно. Дескать, гудит оно - пусть гудит, летит - ну и пусть летит. Твоё дело, лётчик, управлять машиной, а не задумываться над вопросами гудения и летания. За тебя это уже обдумали. И действительно нужна была особая храбрость (или тупость), чтобы подниматься в воздух на аппарате, который тебе и известен-то только тем, что способен летать. А на такую храбрость, по мнению лётчиков, способны только тупые. Не отсюда ли родилась присказка: «Было у матери три сына, два - нормальные, а третий - лётчик». Однако этот процесс закончился тем, что тупых в кабины самолётов пускать перестали. Но дров успели наломать нимало.
В наш век это даже невозможно представить. Нынче лётчик - это директор летающего завода со знанием метеорологии, электроники, спутниковой навигации, аэродинамики и термодинамики, медицины и химии. Конечно, перечислено далеко не всё. Чтобы освоить профессию пилота - нужны годы. И только тогда, как говорил незабвенной памяти преподаватель Краснокутского лётного училища Николай Михайлович Карпушов, ты можешь сказать: я - лётчик. И то пока шёпотом, из-за угла.
Высокопрофессиональными лётчиками становятся после восьми-десяти лет ежедневной практической работы. Как правило, это пилоты первого класса.
Набрали заданный эшелон 10600 метров. Доронин включил корректор высоты автопилота, потряс слегка штурвал - работают ли рулевые машинки - и откинулся на спинку кресла. Теперь можно немного отдохнуть. Двигателей, переведённых на маршевый режим, в кабине не слышно. Только приглушённый шум воздуха, обтекающего кабину со скоростью больше 800 километров в час. Полёт был абсолютно спокоен. Самолёт словно застыл в черном, словно печная сажа, небосводе.
Васин так ни разу и не вмешался в управление. Он отодвинул своё кресло назад до упора и вытянул насколько возможно ноги. Последнее время стало ломить колени, если они долго были в полусогнутом положении. Привычно пробежал глазами приборы. На это хватило секунды. Включил большой свет кабины, скосил глаза на стажёра. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла и лицо его было каким-то отрешённым, Казалось, он был далёк от полёта и думал о чём-то постороннем. Но Васин знал, что это не так. Эдуард всегда после набора высоты прокручивал свои действия, начиная от запуска двигателей. Сейчас он закончит свой мысленный анализ и заговорит с Устюжаниным. Молодёжь не может долго молчать.
А бортмеханик сосредоточенно уставился в лобовое стекло кабины, словно пытаясь там что-то рассмотреть. Видно там ничего конечно не было. Абсолютно чернильная пустота, за которой каким-то непонятным образом чувствовалось холодное дыхание ближнего космоса. Может быть, это от понимания того, что здесь, на этой высоте никакая жизнь ни одного существа уже невозможна.
Ну, механику теперь можно позволить себе и помечтать и забыться. Самолёт летит сам, без их участия. А управляет им полностью Ипатьев с помощью маленькой кремальеры своего навигационного прибора. Да и вообще сейчас работает только штурман. Он связывается с наземными системами навигации. Снимает показания приборов, сличает с заданными. И тем самым определяет своё место на трассе. Он же следит и за энергетикой самолёта, поскольку все приборы в его кабине. Там же стоит и локатор, в который нужно периодически поглядывать, чтобы не впороться в грозовую облачность. Всю радиосвязь с землёй, кроме взлёта и посадки, также ведёт штурман. На эшелоне у штурмана много работы. Это лётчики знают и без необходимости его не отвлекают.
Доронин закончил свой анализ и зашевелился в кресле.
- Саня, как путевая у нас?
- Девятьсот! Отозвался штурман. - Попутный дует. Когда жрать-то будем? Сил нет от нашего общепита.
- Скоро, - пообещал Эдуард. - Умереть не успеешь. Пашка, - толкнул локтем механика, - давай делом займёмся, пока девчонки кушать не принесли.
Заняться делом на эшелоне означало заняться... писаниной, которой много у всех, кроме Васина. Он, как командир, этим не занимался, а только подписывал то, что ему услужливо подсовывали члены экипажа. Больше всего бумаг было у второго пилота, и их иногда называли бухгалтерами. Они считали количество керосина и багаж, количество почты и груза, количество пассажиров и ручной клади. Потом считали окончательный взлётный вес самолёта. Потом всё это заносили в полётное задание, напоминающее портянку средних
размеров или учетный лист трудодней колхозного бухгалтера. Сюда же вносилось количество налётанных за рейс километров, время взлётов и посадок в каждом аэропорту, время наработки двигателей на земле и в воздухе и многое другое. Заносилось также полётное и общее время работы экипажа. Дневное и ночное. Всё отдельно. Всё это надо считать. У механика была своя писанина, у штурмана - своя. Чем больше посадок за рейс -тем больше и писанины. После завершения рейса все эти бумаженции, подписанные командиром (как правило, за него расписывались, чтобы не создавать лишней суеты в кабине), сдавались второму пилоту. Он скреплял их, протыкая скрепкой, и сдавал в определённое место вместе с полётным заданием. Иногда, не успев оформить все бумаги в полете, они «долётывали» уже в штурманской. И этим вызывали ехидные насмешки коллег. Набиралась увесистая пачка из 30 и более бумаженций. К тому же в последнее время к заданию по указанию командиров стали прикреплять свои документы и проводники на бортовое питание. А это ещё 20 бумаг. Не прикреплялось к заданию разве что количество используемой пассажирами туалетной бумаги. Её-то и предлагал прикреплять к заданию Пашка в качестве рационализаторского предложения.
И не дай бог, если во всей этой макулатуре, пилот совершал ошибку. Или какую-то бумажку терял. Будут склонять на разборах эскадрильи и лётного отряда, занесут в месячные и квартальные отчёты. И всюду будут упоминать фамилию командира.
В дверь постучали, и Пашка открыл защёлку.
- Мальчики, кушать готовы? Принимайте!
- Всегда готовы, кормилица ты наша.
- Я волком бы выгрыз... - вздохнул Доронин, откладывая бумаги.
- Я тоже, - согласился механик. - Что там у нас? Опять курица?
- Я не жратву имею в виду, а бюрократические бумаги.
- Правильно, - поддакнул штурман, принимая поднос с ужином. - Это только
бюрократам непонятно, что если ветер северный, то дует он на юг. Так нет же, это написать надо, так не верят. Люся, а вместо чая кофе можно?
- Кому ещё вместо чая кофе?
- Всем давай. И покрепче, - распорядился Васин.
- Поняла, товарищ командир, - крутанулась в проходе кабины девушка, задержав на секунду взгляд на Доронине.
От Васина не укрылся этот взгляд, как и то, какими глазами смотрел на девушку бортмеханик.
- Нравится? - спросил Пашку, кивнув на дверь, где скрылась их кормилица.
- Кто? Эта?
- Эта, эта.
- Гм, мне все нравятся. А тебе, Эдик?
- Мне - тоже.
- Какой любвеобильный у меня экипаж. Жениться вам надо, друзья мои.
- Спасибо за совет, командир, - ответил Доронин, вгрызаясь в курицу. - Лично я один раз уже пробовал.
- Вот, вот, у него опыт, - поддакнул Устюжанин, - а я предпочитаю учиться на чужих ошибках.
- Ты где живёшь-то после развода? - спросил Васин, запивая соком никак не желавшую проваливаться в желудок курицу. Он знал, где обитает его стажёр, а спросил так, чтобы тот разговорился.
- А всё там же, - махнул Эдуард рукой с зажатой в ней вилкой в сторону форточки. Герард и Пашка проследили за его рукой.
- Понятно объяснил. Где это, там?
- Снимаю конуру у одной любвеобильной старушки.
- Любвеобильной, говоришь? Хм, - Васин почесал вилкой губу. - Годочков-то сколько старушке?
Доронин удивлённо посмотрел на командира.
- Да ты что, шеф? Старушке за семьдесят. К богу она любвеобильна.
Снова вошла проводница.
- Ваше кофе, мальчики.
- Спасибо милая, - поблагодарил Васин.
- Больше ничего не нужно?
- Разве что меня поцеловать, - предложил Устюжанин.
- Потерпишь.
Поужинали. Всё та же Люся унесла подносы и ещё несколько раз без видимой причины заходила в кабину. То справлялась о погоде в Краснодаре, то о температуре за бортом. Она обращалась к командиру - этикет есть этикет, но Васин кивал на Доронина. Дескать, командир сейчас он, раз в левом кресле сидит. А тот довольно равнодушно отвечал ей и отворачивался.
- Нравишься ты ей, - сказал Герард стажёру. Тот равнодушно пожал плечами.
- Мы все кому-то нравимся, - философски ответил за Эдуарда механик.
- Саня, сколько ещё лететь осталось?
- Через час двадцать будем на месте. - Погоду не слушали?
- Сейчас послушаем, - ответил Васин и включил КВ-станцию, настроив на региональный канал, который беспрерывно передавал погоду всех южных аэропортов.
Сквозь треск и шорохи эфира просочился женский голос, сообщающий метеоусловия: облачность, видимость, ветер, температура... Доронин с Пашкой закончили писание бумаг и тоже стали вслушиваться.
- Плюс пятнадцать, - вздохнул механик. - Это ночью. А днём? Живут же люди!
- Ты лучше послушай, какую видимость дают. Тысячу двести. А вылетали больше десяти было.
- А какой у нас запасной? - засуетился Пашка и стал замерять остаток топлива.
- Сочи. Там хорошая погода.
Штурман доложил, что попутный ветер стихает, и скорость упала до 830 километров.
- Ну и ладно, - принял к сведению Васин, - хорошим людям некуда торопиться.
И в это время резко постучали в кабину. Пашка открыл дверь, и снова вошла Люся, но не уверенная в себе, хозяйка салона, а какая-то испуганная.
- Герард Всеводолович, рожает!
- Кто? Штурман? - шутливо спросил он, не вникнув в суть доклада. - Он не может.
- Шуточки вам. Пассажирка у нас рожает. Господи!
Такого ещё не было. То есть и раньше, случалось – слышали - рожали в самолётах, но у них не было.
- Она что же, совсем рожает? - уточнил Васин. - Подождать не может?
- Товарищ командир! - укоризненно произнесла девушка. - Не совсем не рожают. Схватки у ней начались.
- Вот это номер! - отвисла челюсть у Устюжанина. - А какого хрена она в самолёт полезла, если ей в роддом было нужно?
- Вот этого я не знаю, - отмахнулась проводница и запричитала: - Товарищ командир, что делать-то?
- Принимать роды, - неуверенно проговорил Васин и посмотрел на механика.
- Кому? - ахнул Пашка. - Нам что ли? Ну и рейс подсунули!
Обычно в каких-то щекотливых ситуациях возникающих во время полёта в салон посылают разбираться механика, и Пашка решил, что Васин его сейчас и пошлёт. Он заныл:
- Командир, я лучше сам рожу, но роды не буду принимать. Пусть ждет до посадки.
- Люся, среди пассажиров врачи есть? - принял решение Васин.
- Есть, мы уже выяснили. Но один зубной, а другой ветеринар.
Пашка, сообразивший, что роды принимать его не пошлют, обрёл чувство юмора.
- Там, откуда дети появляются, не зубы растут, - рассудил он.
- Резонно, - согласился командир. - Но других нет. Люся, привлекай зубника. И ветеринара тоже. Они клятву Гиппократа давали, - привёл он, как ему показалось, веский аргумент.
- Ветеринар - вряд ли, - усомнился Доронин.
- Штурман, свяжись с Краснодаром, обрисуй ситуацию. Пусть скорую помощь к трапу подадут. Ну и всё остальное, что там положено. Когда начнем снижаться?
- Через полчаса.
- Понятно. А ты, Люся, из старых женщин привлеки кого-нибудь. Которые уже рожали. Они всё знают. Поняла? Другого выхода нет. Ну, иди, иди, командуй там.
- Боюсь я, Герард Всевдлч, - захныкала девушка.
- Иди, иди, милая. Не бойся. Тебе тоже предстоит это. Делай, как я сказал.
Люся вышла. Но минут через десять снова появилась в кабине. Все головы повернулись в её сторону.
- Рожает. Около неё две женщины и этот... ветеринар. Но он только у оленей роды принимал. Ой, что делается! Пассажиры уже и пелёнки нашли. Мы горячую воду
приготовили...
-Ну и хорошо, - прервал её Васин. - Ступай в салон, мы сейчас снижаться начнём.
- До аэродрома - двести тридцать, - проинформировал штурман. - Через три минуты расчётное снижение.
Быстро прочитали контрольную карту перед снижением. Далёкий голос диспетчера приказал сразу снижаться до эшелона перехода. Им давали зелёный свет.
- У нас видимость девятьсот метров, туман. Синоптики прогнозируют ухудшение. Ваш запасной?
- Запасной - Сочи, - ответил за штурмана Васин. - Но мы намерены садиться у вас при любой возможности. На борту нештатная ситуация.
- Извещён, - коротко ответил диспетчер. - Погода пока позволяет, но туман быстро сгущается.
Выключили большой свет, прибрали режим двигателям. Самолёт со скоростью 20 метров в секунду устремился к земле. На высоте трёх тысяч вошли в рыхлую облачность. Началась слабая болтанка. Доложили высоту эшелона перехода.
-Видимость на полосе 800 метров, - ответил диспетчер подхода. - Работайте с кругом.
Диспетчер круга подтвердил видимость и приказал снижаться до 500 метров к четвёртому развороту. Переставили давление на аэродром посадки и продолжили снижение. Земли не видно, внизу плотная пелена тумана. Теперь полетом полностью распоряжались лётчики. Систему управления самолёта штурманом отключили. Он сейчас мог корректировать курс, подавая команды.
- Пятьсот заняли, - предупредил Ипатьев. - До третьего разворота три.
- Шасси выпустить! - приказал Доронин, ни на секунду не отрываясь от приборов. - Стабилизатор - два с половиной градуса!
Внизу под полом кабины засвистело, словно там сидел доселе смирно соловей-разбойник. Это врывался воздух через открывшиеся створки передней стойки шасси.
- Третий разворот, курс сто сорок! - скомандовал штурман.
Выполнили разворот, выпустили закрылки. Теперь самолёт не несся, как на эшелоне, а как бы подкрадывался к посадочному курсу на малой скорости.
- Начало четвёртого, крен двадцать... поехали, - дал новую команду Ипатьев и подумал, что за это вырвавшееся «поехали» может получить дыню, когда начальники расшифруют фразеологию. Хотя, Гагарин вон сказал это слово при старте и ничего.
Перешли на связь с диспетчером посадки.
- Продолжайте заход, - разрешила земля. - Учтите, на полосе предельная видимость. Ваше удаление - восемнадцать, правее - девятьсот.
- Вас поняли, - с нажимом на последнее слово ответил Васин.
Подобный диалог означал, что видимость-то на полосе уже меньше минимума, но вас принимают, учитывая ситуацию на борту. Диспетчер как бы призывал их мобилизоваться на такую посадку. Ведь погоду меньше минимума он дать не мог, а если бы дал - обязан был бы отправить их на запасной аэродром. Конечно, командир может принять решение о посадке и хуже минимума, но только в чрезвычайной ситуации. К какой ситуации относить роды на борту, ни в одном документе не сказано. Доказывай потом инспекции, что ты не ишак. Чёрт бы побрал этот туман, наползший с недалёкого водохранилища!
А в этот момент в салоне появился нигде не зарегистрированный пассажир, заявив о себе громким «УА-А!». Кое-кто из пассажиров захлопал в ладоши.
Выполнили четвёртый разворот, выпустили закрылки в посадочное положение, прочитали контрольную карту перед посадкой.
- Эдик, пилотируешь до ВПР (высота принятия решения), - напомнил Васин. - Дальше - я. Нужно сесть с первого захода. Если не попадём на полосу с 30 метров - уходим на второй и в Сочи. Повторно при такой погоде нам зайти не дадут.
Всё это Васин произнёс, не нажимая кнопку внутренней связи. Для того, чтобы ничего не записалось на магнитофон. А «Марсами», слава богу, кабина не оборудована.
- Вошли в глиссаду, снижаемся, - скомандовал Ипатьев.
Доронин пилотировал по командным стрелкам, ведя самолёт по наклонной траектории к торцу полосы. Несмотря на работающий вентилятор, лицо его начало покрываться каплями пота, спина под рубашкой стала влажной. Такую посадку он на этом типе ещё не производил ни разу.
- Нормально идём, - сказал штурман, - на курсе, на глиссаде.
- Сто семнадцатый, шасси выпущены, к посадке готовы, - доложил Васин.
- Посадку разрешаю, - слегка затянув ответ, разрешил диспетчер.
Сейчас он впился глазами в экран своего посадочного локатора, контролируя движение самолёта по курсу и глиссаде. И стоит им выйти за предельные значения - тут же поступит команда уходить на второй круг. И повезут они новорождённого «зайца» в Сочи. Но они ещё не знали про зайца. Во время посадки проводникам запрещено отвлекать экипаж.
Резко зазуммерил динамик радиомаркера дальнего привода.
- Проходите дальний, на курсе, на глиссаде, - помогал диспетчер.
Самолёт тряхнуло в приземном слое инверсии. Сейчас будет смена ветра. В подтверждении этого тут же отреагировал штурман.
- Скорость падает. Ниже пошли... ниже десять!
Едва заметным движением штурвала Васин помог Доронину и добавил режим двигателей. «Надо было в автоматическом режиме зайти, - мелькнула запоздалая мысль. - Привыкли всё вручную делать». По команде Пашка включил фары, но тут же поступила команда переключить их на малый свет. Большой свет создавал световой экран прямо перед носом самолёта. Высота 80 метров - земли не видно. Со скоростью 280 километров машина подходила к невидимой пока полосе. Это самый ответственный этап полёта. Если собрать пот всех лётчиков за всю историю авиации только на этом этапе, то Арал приобрёл бы возможно прежние очертания.
- Правее шесть, на глиссаде, - подсказал диспетчер.
- Высота шестьдесят, решение? - затребовал штурман.
- Держу по приборам, - предупредил Доронин.
Васин огней полосы не видел. И поэтому тянул с командой «Садимся!».
- Решение? - настойчиво потребовал Ипатьев.
- До полосы - пятьсот, - проинформировал диспетчер.
И в этот момент Васин увидел огни полосы. Собственно это были ещё не огни полосы, а огни подхода, но это уже не важно.
- Немного левее идём! - заорал из свой конуры штурман.
- Садимся! - запоздало произнёс Васин, когда самолёт уже находился над торцом полосы.
-Полоса перед вами! - подтвердил диспетчер. И хотя из своего пункта он видел только размытое световое пятно, несущееся к полосе, но был уверен: полосу экипаж уже видит.
- Скорость двести восемьдесят, - забубнил Пашка. - Высота десять, пять, три, один метр. Касание! Реверс!
Взвыли двигатели, создающие обратную тягу. Добрую треть полосы пробежали за несколько секунд. Доложили о посадке и получили номер стоянки и условия руления.
- Ну и посадочка! - слегка охрипшим голосом сказал Устюжанин, убирая механизацию.
- Снимаю шляпу перед вами, лётчики.
- Посадка нормальная, - ответил Герард. - Бывает и хуже, но редко.
- Да уж! - промычал Доронин, и открыл форточку, украдкой смахивая пот с лица. В кабину пахнуло влажным и сырым южным воздухом.
- А видимость-то метров пятьсот, не больше. Ради беременной женщины, вы, отцы, урезали себе минимум на триста метров. Ждёт, не дождётся вас инспектор, - весело сказал Пашка.
- Не каркай! Ох, и рулить тут далеко. Второго родить можно.
С помощью машины сопровождения зарулили на стоянку. К самолёту катился трап, за ним скорая помощь и машина РП (руководитель полётов). Едва выключили двигатели, в кабину ворвалась проводница.
- Мальчики, у нас девочка!
- Ну вот, а ты боялась, дурочка! - многозначительно проговорил Пашка. - А это
оказывается не больно. Что же нам молодой маме на память подарить? А, командир? – Он огляделся. - Одни кнопки, да рычаги. Хоть штурвал откручивай.
Из своей кабины полез Ипатьев, волоча за собой опостылевший штурманский портфель и корзины под помидоры.
- Вот из-за этого портфеля мне всегда штурманов жалко, - продолжал болтать
Устюжанин. - У тебя, Саня, поэтому и руки такие длинные.
- Не длиннее твоего языка, - парировал штурман. - Чего расселся, дай пройти, приехали уже.
- Кстати в твоём портфеле не найдётся листочка хорошей бумаги?
- У меня всё найдётся. Зачем тебе?
- Давай, потом объясню. - И он пошёл открывать двери.
Вернувшись, вытащил ручку и на чистом листе написал:
Справка
Дана настоящая гражданке ---------------- в том, что она родила, а её дочь родилась ... мая 198... года в 23 часа 20 минут на высоте 1200 метров в самолёте Ту-134А, выполняющего рейс по маршруту Бронск - Краснодар.
Командир корабля Г. В. Васин.
Дальше шли фамилии всех членов экипажа и проводников.
- Люся, быстро узнай фамилию матери, - распорядился Пашка и пустил справку по кругу. - Ваши подписи, господа. Санька, печать!
Ипатьев извлёк из кармана металлическую печать, какой опечатывают портфель с картами и навигационными сборниками. Механик размазал по ней синюю пасту и приложил на подписи. Чётко отпечаталось; «Бронский объединённый авиаотряд ...ого управления гражданской авиации».
- Ну, Павел, молоток! - похвалил Васин - А теперь пойдём поздравим молодую мать.
Довольный содеянным, Пашка прокомментировал:
- Без справки нельзя. Бюрократы свидетельство о рождении и то не дадут. Ведь она же ни в одном роддоме не рождалась. А с бумажкой сразу человеком будет.
- Поздравляю вас! - Васин подошёл к вымученно улыбающейся молодой женщине,
около которой уже суетились врачи. К ней они пустили только командира. Он нагнулся, взял бледную руку женщины и поцеловал. - Будьте счастливы.
- Спасибо, - тихо произнесла она. - Вы уж извините...
- Ну, что вы! Вас кто-то встречает?
- Мама должна. Я к ней рожать летела, да вот...
- Не беспокойтесь, её найдут. - Васин повернулся к старшей проводнице.
- Я всё поняла, командир, - кивнула девушка. - Если она встречает - мы её найдём.
А Пашка напутствовал одну из женщин в белом халате, которая с недоумением смотрела на него, не понимая, что хочет от неё этот лётчик с какой-то никогда не виданной ей справкой.
- Справка вполне официальная, видите: подписи, печать. Так вы уж на основе этой напишите свою, роддомовскую. А эту оставьте на память нашей крестнице. Не каждый день в самолётах рождаются.
К самолёту сбежались кому нужно и не нужно, чтобы взглянуть на родившую в воздухе маму.
Их обслужили и заправили без проволочек и обратно они взлетели почти по расписанию, сократив стоянку. Прибывающие самолёты уходили на запасной, видимость была только для взлёта. Сам руководитель полетов проводил их на машине сопровождения до предварительного старта.
Видимость дали триста метров. Пока прогревали двигатели, Доронин всматривался в мутную пелену ночного тумана по курсу взлёта. В лучах рассеиваемого туманом света фар окружающее казалось каким-то фантастическим. В кабине темно и только приборы и табло излучают мягкий успокаивающий свет, как угли костра в чёрной ночи.
В таких предельных метеоусловиях он будет взлетать впервые, как и сегодня садился. Но волнения уже не было. Он был уверен, что сделает всё, как полагается, Конечно, на Ан-2 приходилось взлетать и худших условиях, где-нибудь в полярной тьмутаракани. Но ведь это же совсем другой самолёт. На нём можно и при видимости 50 метров взлететь, если длина разбега у него около ста метров всего. Да и скорости там намного меньше.
Как-то весной работали они в приполярье. Возили на Ан-2 грузы для исследовательской экспедиции. Базировалась она у большого озера, на льду которого и организовали временный аэродром. Эдуард был тогда уже опытным вторым пилотом и готовился пересесть в кресло командира. А командиром самолёта был Иван Дягилев, ныне уже Иван Васильевич, командир Ту-134. Вот он-то и предложил как-то Эдуарду взлететь по приборам. Доронин сразу вспомнил своего первого командира Горюнова, любителя подобных экспромтов. Он потом перевёлся куда-то на Дальний Восток, но там за его чудачества его вытурили с лётной работы. Похожая перспектива Эдуарда не устраивала, и он прямо заявил об этом Дягилеву. Но тот сумел его убедить.
А делали они так. Дягилев выруливал на полосу и устанавливал самолёт точно на взлётный курс по ГПК (гирополукомпас), который, как известно, реагирует на малейшие отклонения и не подвергается магнитным помехам от северных сияний. По нему и выдерживал направление на разбеге, поставив штурвал нейтрально. Скорость нарастала и самолёт, согласно закону аэродинамики, отрывался от земли сам. После отрыва он немного придерживал штурвал, чтобы машина не вышла на большие углы атаки, и они спокойно уходили вверх. Эдуард же, страхуя каждое движение командира, контролировал взлёт визуально, как и положено. Они взлетали так несколько раз, и ни разу Доронину вмешиваться не потребовалось. А вскоре подобная тренировка им пригодилась.
Они прилетели на этот аэродром и сели при нормальной погоде. Пока самолёт разгружали, их пригласили пообедать. Покушали, попили чаю, покурили, вышли на свет божий и... света божьего не увидели. Погода на севере изменчива, словно избалованная кокетка. Откуда-то со стороны океана натащило густой туман. Он мог рассеяться через час, мог стоять и неделю. Оборудования для длительной стоянки на ледовом аэродроме не было. Печек для подогрева двигателей - тоже. Возникла перспектива заторчать на этом аэродроме неопределённое время. Лётчики знают, что значит ждать лётной погоды по 5-6 дней. И Дягилев решился.
Запросили погоду на базе. Она была хорошей.
- А что туман возник, передашь через пол часа после нашего взлёта, - напутствовал он
радиста аэродрома.
Эдуард тогда признался себе, что он на такое бы не решился. В условиях сильного тумана и белой полярной мглы видимость не превышала полтора десятка метров.
- Конечно, какой-то риск был, - сказал после полёта Дягилев. - Но он основан на трезвом расчёте. Я был уверен, что взлечу, ведь уже не раз пробовали.
Из-за этого тумана тогда не летали в этот район четыре дня.
Как-то Эдуард, уже летая с Васиным, рассказал ему о том памятном взлёте.
- Дягилев, несомненно, классный лётчик, - выслушав, сказал Васин. - Для него особого риска, может, и не было. Тем более, если уже взлетал подобным образом. Да в нашем деле и нормальный полёт не без риска. Дело в другом. Иные люди не знают границы между обдуманным, здравым риском и необдуманной бесшабашностью. Напролом прут. Вот как твой Горюнов. Зачем ему нужно было под провода лезть? Себя показать? Дескать, чем мы хуже Чкалова? Но сейчас за чкаловщину в тюрьму сажают. Из-за таких вот и говорят, что наставление по полётам кровью написано. Конечно, мало кто в эти слова высокий смысл вкладывает, но согласись, что много происшествий происходит по недисциплинированности. Дурак и на самокате шею свернёт. А риск в вашем том взлёте был. Хотя бы потому, что такой взлёт не диктовался необходимостью и нужен был только вам. Вы не захотели ждать. А в авиации терпение, выдержка и умение ждать порой многого стоят.
- И сидели бы там четыре дня? - возразил Эдуард. - А потом ещё техническую бригаду пришлось бы туда везти с подогревателем.
- Таков наш удел. Конечно, на Ан-2 и вертолётах минимумы для взлёта и посадки неоправданно высоки. Два, три километра - это много. Да любой, далеко не лучший лётчикспокойно взлетит при тысяче метров. Ведь летают же при таком минимуме по санитарным заданиям. А вот грузы почему-то возить нельзя. Перестраховка всё это.
-Так ты считаешь, Герард Всеводолович, что нам не нужно тогда было взлетать?
- Я бы не полетел, - ответил Васин. - В нашей работе даже минимальный риск должен быть сведён к нулю. Дождался бы видимости метров двести и спокойно взлетел. Без всякого риска. Вы тогда просто не захотели ждать.
- Двигатели прогреты, можно взлетать, - доложил Устюжанин.
- Экипаж, взлетаем! - Доронин вывел двигатели на взлётный режим и отпустил тормоза.
И сразу же отсчёт времени пошёл на секунды. В размытом туманом свете фар полоса казалась какой-то громадной лентой всё быстрее вращающегося транспортёра.
Завибрировала на стыках бетонки кабина. Полёт начался.
На эшелоне Ипатьев привычно взял управление на себя. Они шли параллельно линии терминала, которая отступала всё дальше на запад. На востоке небо было аспидно-чёрным. Там вступала в свои владения ночь. А на западе горизонт светился ещё красно-багряным светом, постепенно затухая и причудливо меняя тона и скоро, блеснув последним всполохом преломлённых в атмосфере лучей, исчез. После Камышина штурман подвернул самолет на северо-восток, и они стали уходить навстречу ночи. Полёт был спокоен. И только вспыхивающие проблесковые маяки излучали в мёртвое холодное пространство красный мерцающий свет, который оставлял на крыльях неземные фантастические блики.
В салонах проводники накормили людей и выключили большой свет, оставив дежурное освещение.
- На обратном пути никто не родит? - спросил Пашка проводницу Люсю, когда она принесла питание. Та осуждающе посмотрела на него и ничего не сказала.
Домой прибыли ранним утром. По прежнему шёл дождь с мокрым снегом, дул сырой западный ветер. За машиной сопровождения зарулили на стоянку, быстро провели разбор, который нужно наговаривать на магнитофон. Стандартные фразы, никому не нужные и ни к чему не обязывающие. Настоящий разбор бывает за бокалом пива, когда можно поговорить не спеша. А тут... какой к чёрту разбор в четыре утра!
Трап подошел сразу же. Покидали самолёт, как и положено, соблюдая никем не писаный порядок. Командир, за ним второй пилот, затем штурман. Это в аварийной обстановке командир уходит последним. Механик остался сдавать самолёт наземным службам. Автобус за пассажирами не подошёл (спят, гады!), и они цепочкой, поёживаясь от холода, потянулись к вокзалу.
В Краснодаре они всё-таки успели сбегать на рынок на привокзальной площади и купили всё, что им заказывали. Но в это время их никто не встречал, и все коробки ребята оставили в штурманской комнате. Утром разберутся сами, кому там и что.
- Ну что, братцы-кролики, наш резерв досрочно закончился. Можно и по домам, - сказал Васин. - Правда, автобусы ещё не ходят.
- А такси слабо нам? - спросил штурман. - Только Пашку подождём.
В машине, лязгая зубами от холода, механик спросил:
- График на завтра смотрели? Опять в ночь улетаем.
- Не на завтра, а уже на сегодня, - поправил Эдуард. - Вот приедем домой
отоспимся - и снова сюда.
- Так я никогда не женюсь, - проворчал Устюжанин.
- Почему?
- А когда же даму сердца искать? Они днём работают, я - ночью.
- А-а, - зевнул Доронин, - ты ищи такую, которая по ночам работает.
Через полчаса они въехали в ещё спящий город. Первым вышел Доронин.
- До завтра, мужики, - прощаясь, хлопнул дверцей.
- Будь здоров! - ответил за всех Пашка.
Вторым вышел у своего подъезда Ипатьев и, задрав голову вверх, где на шестом этаже была его квартира, сказал:
- Прихожу - спят. Утром они уходят - я сплю. Вечером ухожу - они спать ложатся. Так и живём. Ну, пока!
- Не кашляй! - попрощался Устюжанин. - Деньги будут - звони.
Васин попросил остановиться метров за четыреста до дома.
- Не доехали ещё? - удивился Пашка.
- Прогуляюсь перед сном немного.
- Неужели бессонница, командир?
- Да нет, просто размяться перед сном нужно. Всю ночь ведь просидели.
- Тогда до завтра, спокойной ночи. Вернее, утра.
- Странный ваш командир, - сказал таксист, трогаясь с места. - Кто же в пять утра гуляет, да ещё в такую погоду.
- А-а, - зевнул Паша, - хороший у нас командир. - А вообще-то, друг, тормозни, я тоже пройдусь. Тут недалеко.
Он положил деньги на сиденье и, уже выйдя из машины, пояснил водителю:
- Людям иногда нужно одиночество, только не все об этом знают. - И захлопнул дверцу.
Таксист молча пожал плечами - ненормальные - и дал газ. Через несколько мгновений огни автомобиля стали расплывчатыми, на прощание мигнули Пашке стоп-сигналами и исчезли за углом.
------------------------------------------
Над тайгою небо щупают радары,
По курсу где-то слева всполохи зарниц
Облака над нами словно пух гагары,
Звёзды в лунном небе, словно стаи птиц.
Млечный путь искрится ёлкой новогодней,
И созвездья гроздьями в небе мельтешат.
Снизу к нам зарницы, как из преисподней
Тянут свои щупальца, и обнять спешат.
Иногда над нами росчерк метеоров.
Пролетавших в Космосе миллионы лет.
Где-то за спиною ровный гул моторов,
Да пурпурно - белый инверсионный след.
Из цикла «Ночной полёт».
Командир корабля, пилот - инструктор Герард Всеводолович Васин имел безаварийный налёт 17000 часов, о чём свидетельствовал нагрудный знак на форменном пиджаке. Рядом был приколот не менее красивый знак «Отличник Аэрофлота». Оба знака эти летчики любили за их красоту и оригинальность и носили с удовольствием и некоторой гордостью. Официальная должность Васина - пилот-инструктор. Это особая элита командиров кораблей, профессионалов высшей квалификации, на которых всегда держалась любая авиация. Именно они, уходя с возрастом с лётной работы, оставляли себе на смену подготовленных лётчиков. Кто-то подумает, что их готовят командиры эскадрилий или отрядов. Нет, это администраторы. Они призваны стоять на страже порядков системы, и проверяют и допускают к самостоятельным полётам уже обученных пилотов, которых в принципе нечего проверять. Это просто юридические формальности.
Долгое время Васин летал на самолётах Ан-2 и Ил-14 в качестве всё того же пилота-инструктора, прежде чем пересел в кресло тогда ещё новых реактивных Ту-134. Ему, имеющему богатый опыт, не раз предлагали командные должности, и он даже проработал три года командиром эскадрильи. Но потом написал рапорт с просьбой перевести его в пилоты-инструкторы. Кабинетно-бумажная работа была не для него. Дело лётчика - полёты, а не перетряхивание бумаг. А бумаг с каждым годом становилось всё больше и больше.
В гражданской авиации создали свою академию и скоро оттуда посыпались выпускники. Не особые мастаки летать они оказались большими мастаками создавать всяческие бумаги. Им отдавались приоритеты на командные должности. Профессиональный опыт почти не учитывался.
Как-то так складывалось в авиации, что на эти должности не очень-то шли лётчики толковые, умеющие летать и в то же время понимать людей и работать с ними. А шли всё люди, жаждущие карьеры и власти, закончившие академию или просто имеющие любое высшее образование. Неважно какое. Так КЛО Байкалов имел высшее образование, закончив заочно институт советской торговли. Неизвестно, помогало ли это ему в лётной работе, но лётчики смеялись, говоря, что оно нужно ему, как северному оленю лисий хвост.
Были в ОАО лётчики-экономисты, лётчики-юристы, лётчики-педагоги, лётчики-агрономы и ещё много других. Образование было бесплатным, учись - не хочу. Таланта летать это не прибавляло. Уж отчего - непонятно, но лучшие лётчики не имели этих образований. Одно время в Аэрофлоте появился девиз: командиром корабля может стать только лётчик, имеющий высшее образование. По сути-то все его имели, ибо в лётных училищах преподавалось многое, чего не преподавали даже в институтах. Но почему-то летные училища ГА не считались высшими учебными заведениями. И вот в ВУЗы, за исключением медицинских, рванулась целая орда гражданских пилотов. Кто куда мог, где можно не учиться, а только числиться. Самые предприимчивые просто слетали в южные края и купили дипломы на выбор. Где и когда ты учился никто и не думал интересоваться.
И вот таких, несмотря на посредственную технику пилотирования, начали вводить в командиры в первую очередь, оттесняя на задний план наиболее способных к летанию, но этих пресловутых высших образований не имеющих. Но через несколько лет порочная практика сия после серии крупных лётных происшествий себя изжила и потихоньку угасла. Поняли: вводить надо достойных, а не шибко учёных. Летчику не надо быть ни академиком, ни кандидатом наук. Ему надобно грамотно эксплуатировать материальную часть и иметь уверенную технику пилотирования, чтобы успешно выполнять полеты. А как раз этому и обучают опытные пилоты-инструкторы, каковым и был Герард Васин, высшего образования не имеющий.
Всё со временем вернулось на круги своя. Лётчики летали. Тот, кто умел летать. Кто особенно этим не блистал - руководили. Из поколения в поколение в авиации бытует пословица: кто умеет - летает, кто не умеет - руководит. Короче, творили мастера, но руководили подмастерья. В авиации таких людей сразу видно стоит им сесть в кабину. Тот же Бобров, не имеющий высшего академического образования. Но мог и летать и руководить. Летчик той ещё, старой гвардии. А вот его первый заместитель по летной подготовке не умел делать ни того, ни другого. Зато развёл массу всяческих бумаг. И имел не какое-то там, а высшее академическое образование. Но он не годился и в подмастерья. К тому же оказался редкостным буквоедом и занудой. Таких людей особенно не любили лётчики. Конечно, не все были в Аэрофлоте таковыми, но их было больше, чем хотелось бы.
17 000 часов, (два года!) которые налетал Васин, по праву считались безаварийными. Но это не значило, что у него не было никаких происшествий, экстремальных ситуаций, вынужденных посадок и прочих встрясок, которыми так богата жизнь летчика.
Позвольте, спросит кто-то, у человека были аварии, а его налёт безаварийный? Действительно, где начинается авиация - там кончается порядок. Но, тем не менее, знак за безаварийный налёт Васин имел заслуженно. Дело в том, что по его, Васина, вине за почти тридцать лет работы происшествий не было. Случались они по независящим от него причинам.
Первый раз Герард подумал о смерти, когда летал на самолете Ан-2. Они тогда выполняли заказной полёт лесоохраны над горами Урала. Истинная высота - 500 метров, барометрическая - 2100 метров. Уже несколько часов барражировали в заданных квадратах. Пожаров внизу нигде не видели, небо было абсолютно ясным и полёт спокоен. И вдруг при пролёте очередного горного хребта их самолёт нежно и плавно с вертикальной скоростью 10 метров в секунду потянуло вниз. Снижение было настолько плавным, что сначала ни он, ни второй лётчик, ни штурман, сидящий между ними, его и не заметили. Герард случайно бросил взгляд на вариометр и обнаружил, что его стрелка застыла не на нуле, где ей положено быть в горизонтальном полете, а на цифре минус 10. Отказ прибора, подумал он и бросил взгляд на прибор второго лётчика. Тот показывал то же самое. Чертовщина какая-то. А в ушах уже начал сказываться перепад атмосферного давления. Едва бросил взгляд на высотомеры - понял всё. Их стрелки показывали, что машина потеряла уже двести метров высоты и продолжает снижаться.
Герард передвинул рычаги управления двигателем с крейсерского режима на номинальный, взял штурвал на себя, пытаясь перевести самолёт в горизонтальный полёт, а затем, разогнав, и в набор высоты. Не тут-то было. Самолёт, потеряв скорость до минимально безопасной, продолжал снижаться на предельном угле атаки.
- Это мы куда? - удивлённо спросил штурман.
Вдруг резко и беспорядочно затрясло. Герард, вцепившись в штурвал, выправлял опасно кренившуюся с борта на борт машину.
- Взлётный режим! - приказал он второму пилоту.
Положение становилось угрожающим. Болтанка не прекращалась, а становилась всё сильнее. Чтобы не столкнуться с горами он направил самолёт в ущелье. Вдвоём, в четыре руки боролись они с взбесившимся штурвалом. Побелевший штурман, воспарив в невесомости, схватился за привязные ремни.
В детстве Герард не раз видел, как, озорничая, ребята ловили голубя, привязывали к ноге длинную суровую нитку и отпускали. Обретя свободу, испуганная птица на форсированном режиме спешила убраться от своих мучителей. И тут с ним происходило непонятное: чем сильнее он махал крыльями, тем меньше становилась его скорость и скоро птица не в состоянии держаться в воздухе, беспорядочно махая крыльями, падала на землю. Тогда нитку ослабляли, и голубь снова взлетал. Потом нитку плавно притормаживали и голубь, не понимая, что с ним, снова оказывался на земле. Без поступательной скорости птица в воздухе держаться не могла.
Их самолёт походил на этого голубя. Словно кто-то гигантский схватил их за хвост и тянул к земле. И ничего нельзя было сделать. Надрываясь, ревел двигатель на взлётном режиме. Бесполезно. Разорвать державшую их «нитку» он был не в состоянии.
- Если это будет до земли, то нам хана, - сказал второй пилот. - Одни скалы кругом. Васин бросил взгляд за борт. Всюду крутые склоны, покрытые лесом. И только впереди, куда они падали, на самом низком месте горной долины можно было как-то приземлиться. Но там всюду были... дома какой-то горной деревни. Самолет продолжало страшно болтать, и опасность сваливания в штопор от этого увеличивалась. Герард, обливаясь потом, едва удерживал машину. Иногда штурвал вставал на упоры, а самолёт продолжал заваливаться в крен. Но потом, послушный рулям, выравнивался. И сразу же резко заваливался в противоположный крен так, что они едва успевали перекладывать элероны в другую сторону до упора.
И ничего сделать было нельзя. Самолет падал. До земли оставалось совсем немного. И вдруг Герард резко отдал штурвал от себя. Машина устремилась к земле ещё быстрее.
- Ты чего, командир? - заорал второй пилот. - Разобьёмся! - И он попытался вмешаться в управление.
- Не трогай, - спокойно сказал Васин, удивляясь собственному спокойствию. – Держи взлётный режим.
«Наберём скорость - уйдём над крышами. Не может быть, чтобы до самой земли. Вон там вдоль склона должен быть восходящий поток». Но объяснять это второму пилоту было некогда. Справа и слева вершины гор были намного выше полёта. Болтанка вдруг резко прекратилась. Их истинная высота не превышала уже метров 40-50. Радиовысотомер так и показывал. Краем глаза он заметил, что идущие по улице деревни пешеходы останавливаются и, задрав головы, смотрят на взбесившийся самолёт.
Снижение почти прекратилось, скорость начала нарастать. Пора. Герард отвернул машину вправо от посёлка, где местность была немного пониже, и взял штурвал на себя. Самолёт послушно перешёл в горизонтальный полёт.
Из котловины, в которой лежал неведомый посёлок, и где они едва не закончили свой полёт, их выбросило, словно пробку из бутылки шампанского. Теперь он попали в восходящий поток. Рискуя переохладить двигатель, убрали режим до малого полётного газа, а самолёт продолжал с такой же скоростью, с какой только что падал, набирать высоту. Они уходили на юго-восток от затерянного в горах посёлка. Для страховки набрали три тысячи метров, связались с диспетчером и доложили о происшедшем. В ответ тот дал азимут и удаление и поинтересовался условиями полета. Ответили, что теперь нормально.
- Чёрт возьми, Герард, что это было? - звонким от пережитого волнения голосом спросил штурман. - Я уже со своими родными на всякий случай простился.
- Чёрта не клич, а то снова явится, - посоветовал второй пилот и дрожащими пальцами сунул в рот сигарету.
- Тьфу, тьфу! - сплюнул штурман и завертелся, отыскивая что-нибудь деревянное, чтобы постучать три раза. Но в кабине ничего деревянного не было, и он постучал по кожаному подлокотнику. - Дай и мне сигарету?
- Так что же это всё-таки было? - снова спросил он, закашлявшись от слишком сильной затяжки. - А ты мастак, Герард! Если бы скорость не разогнал - валялись бы сейчас там, - кивнул он себе за спину.
- Это была сильная нисходящая струя. В горах это, хоть и не часто, но бывает. Где-то недалеко под Инзером кажется в такою же ситуацию попал экипаж аэрофотосъёмщика три года назад. Им не повезло. Все погибли.
Тогда за этот полёт Васин получил устный выговор от командира отряда за то, что вляпался в такую ситуацию. Ведь синоптики прогнозировали болтанку, надо было выше лететь. А когда они её не прогнозируют?
А благодарность получил от того же командира за то, что благополучно и грамотно из этой ситуации выбрался. На том всё кончилось.
Второй памятный случай у него произошёл, когда он уже летал командиром на Ил-14. Они тогда шли из Гурьева домой. Дело было поздней осенью: сыпал дождь вперемешку со снегом, дул сильный встречный ветер. Полёт проходил в облаках, где ощутимо болтало. За сорок минут до посадки попали в зону сильного обледенения. Стала падать скорость. Механик то и дело переводил лопасти с большого шага на малый и обратно. Двигатели взвывали, стряхивая с лопастей налипший лёд, который, слетая, звонко колотил по обшивке фюзеляжа. Леденели крылья и хвостовое оперение. И в этот момент механик доложил о падении давления масла левого двигателя. Во избежание пожара его пришлось выключить. Скорость тут же упала до минимально допустимой. Стало ясно, что при сложившихся обстоятельствах продолжать полёт в облаках в условиях обледенения было равносильно самоубийству. И он принял единственно верное решение: снизиться ниже безопасной высоты полёта и выйти из облачности, где обледенения не было. Конечно, был большой риск столкнуться с землёй или препятствиями, но помогло хорошее знание трассы. Из облаков вывалились метров на сто. До дома они тогда дошли. Зашли на посадку с бреющего полёта, с прямой, не убирая режим работающего двигателя до приземления.
Потом были комиссии и разбирательства. Признали, что в сложившейся ситуации их действия были грамотными.
Отличника Аэрофлота Васин получил за вынужденную посадку на самолете Ту-134. Тогда у них в наборе высоты на семи тысячах метров задымился двигатель из-за разрушения опорного подшипника вала компрессора. Пожар мог привести к печальным последствиям, если бы они затянули полёт ещё на пару минут. Да и какие там минуты, когда счёт шёл на секунды.
Работа пилота-инструктора Васину нравилась. Нравилось наблюдать за работой экипажа в кабине, открывать в людях что-то новое, о чём они и сами раньше не знали, воспитывать личным примером: делай, как я. Иногда и поспорить с лётчиками, доказывая пользу или вред какого-нибудь корявого бюрократического документа. Или досконально разобрать какое-то лётное происшествие, так, чтобы подобное не повторилось. Ведь в авиации, как нигде, нужно учиться на ошибках других, зачастую уже мертвых. Чтобы самому не стать таким же.
Постепенно экипаж начинает смотреть на всё глазами своего командира, становясь, как бы его вторым Я. В сущности это и есть то, что называют слётанностью экипажа. Хороший морально-психологический климат, дисциплина плюс отличное знание своих обязанностей в сочетании с разумной инициативой - это и есть слётанность. И многое тут зависит от командира, его умения работать с людьми на земле и в полёте, понимать их. Осмелюсь привести пример непонимания в кабине. Взлетал в том же Бронске самолёт Ан-24. Погода была хорошая, но дул предельный боковой ветер, как известно, стремящийся стащить самолёт с полосы во время разбега. По инструкции оба лётчика держат ноги и руки на органах управления в любое мгновение готовые страховать друг друга. Но перед взлётом командир объявляет экипажу, кто будет вести активное пилотирование, а кто страховать. В данном случае взлетал командир. Ветер был порывистый, и чтобы удержать самолёт на полосе приходилось довольно энергично работать педалями. И вот на какое-то мгновение нагрузка на рули поворота от порыва ветра значительно возросла. Естественно это передалось на педали. И тогда командир заорал: «Лапти!». Что бы это значило? Что за команда, не предусмотренная никакой технологией? Оказывается, командиру показалось, что педаль надавил второй пилот и «Лапти!» означало: убери ноги с педалей и не дави. Но второй летчик и не давил. Давил значительно возросший порыв ветра. Сидящий же рядом бортмеханик понял фразу «Лапти!», как команду «Убрать шасси» и, не раздумывая, хватанул рычаг на уборку. А они не набрали ещё скорости подъёма. Что в таких случаях происходит? Самолёт садиться на полосу, но уже без шасси. Это и произошло. Тридцатитонная машина просела и коснулась брюхом бетонки. Жуткий скрежет, фонтаны искр и огня. От трения о бетонные плиты полосы мгновенно вспыхнул пожар. Никто ничего и понять не успел, у всех глаза, как говорят, во флюгер. Остановились, началась экстренная эвакуация пассажиров. Пожар, слава богу, быстро потушили, не дав ему разгореться. Пассажиры отделались испугом. Их пересадили в резервный самолёт и отправили по назначению. А экипаж несколько недель ходил по всяким комиссиям и разборам. В итоге им вырезали талоны нарушений из пилотских свидетельств, вкатили по строгому выговору и удержали часть заработка в счёт погашения ущерба. А потом они долго и мучительно сдавали зачёты. Самолёт же простоял около года.
Оказалось, механик где-то прочитал, что в войну немецкие самолёты Ю-88 (Юнкерсы) за их неубирающиеся, длинные шасси прозвали лапотниками. Шасси, естественно, назывались лаптями. Шасси на Ан-24 тоже длинные, но, увы, убирающиеся.
---------------------------------------------------------------
Второй пилот (на данный момент уже командир-стажёр) Эдуард Доронин был из поколения лётчиков семидесятых годов. В свои тридцать два года он имел солидный налёт на Ан-2, Ан-24 и вот теперь на Ту-134. Лётных происшествий по личной вине не имел, о чём свидетельствовал нагрудный знак за безаварийный налёт. Но это опять таки не означало, что в лётной деятельности его были тишь, гладь и, как говорится, божья благодать. Да и бывает ли такое в жизни пилота?
Сам Эдуард мысленно расставил на своём более, чем десятилетнем пути по дорогам пятого океана несколько вех, когда он мог или лишиться жизни, или лишиться авиации в этой жизни. Первый раз его пытался убить на АХР его первый командир Жора Горюнов, когда они работали на дефолиации хлопчатника в Узбекистане. Как и все недавние выпускники лётных училищ, он почти не представлял себе работу в сельскохозяйственной авиации. Позже понял: представить нельзя, это нужно испытать. В кабине жара ничуть не меньше, чем в полдень в сахаре. Но ладно бы, только жара. Вдыхаемый воздух, пропитанный ядохимикатами, изнурял больше всего. Полёты в пересечённой местности с массой наземных препятствий на пяти метрах над землёй требовали неимоверного внимания. Эдуард уже подумывал, отработав положенные три года, уйти с миром подальше от этого весьма вредного для здоровья и опасного дела. За такие же деньги можно было найти работу менее вредную и опасную. Но в те годы из авиации добровольно мало кто уходил.
Так вот этот Жора Горюнов был отчаянный малый. Летал он красиво, но бесшабашно. Взлетит, бывало, выйдет на гон и давай утюжить хлопковое поле на высоте одного метра, поливая его вихрем ядохимикатов и пугая узбеков сигнальщиков, которые при приближении самолёта в ужасе плашмя падали на землю и закрывали голову руками. Хотя ниже пяти метров всякие полёты запрещались. Но это ничего, это привычно. Иногда возникала необходимость работать и на метре. Хотя тут уж возникал вопрос; быть или не быть.
А вот не захочется Горюнову высоту набирать, чтобы перелететь высоковольтную линию так он ныряет под неё. Вот бы Чкалов посмотрел! Умер бы от зависти. Это не под мостом пролететь на маленьком одноместном самолёте, который весит с полтонны. А тут многотонная машина на скорости 200 километров несётся на метре над землёй, оставляя за собой сорока метро вый бурунный след химикатов, и ныряет под провода с напряжением каких-нибудь 200 тысяч вольт. Зрелище, скажу вам, не для слабонервных. Тем, кто с земли за этим наблюдает, дурно становится. Не-ет, Чкалов бы точно умер от зависти. И вот в одном из полётов Жорка чего-то задёргался. Слишком уж низко провисали к земле провода. В последний момент он рванул штурвал на себя, но поздно.
Колёсами шасси они зацепили так называемый нулевой провод и оставили весь район без света. По всему району потекли холодильники, жара-то на улице за тридцать. Провод они зацепили очень филигранно самым краем колеса, даже не повредив самолёта. Повезло.
После бурных объяснений с упоминанием отцов и матерей, Эдуард, остыв немного, напомнил Горюнову, что ещё хочет немного пожить на этом свете, и клятвенно заверил: если полёты в подобной аранжировке не прекратятся, он вместо кабины самолёта сядет в автобус и уедет. Горюнов с перепугу обещал чкаловщиной больше не заниматься.
Им тогда здорово повезло. Нимало подобных случаев закончились трагедиями.
Вторая веха на жизненном пути уже командира Ан-2 Доронина осталась стоять на осеннем, только что скошенном колхозном поле, куда он весьма удачно пристроил свою загоревшуюся машину. Комиссия разбиралась недолго, ибо причина - сорванный со шпилек крепления цилиндр - была очевидна. Приказом начальника управления его наградили именными часами, а благодарные пассажиры - это были нефтяники - подарили медвежью шкуру. А ещё он получил право внеочередного переучивания на самолёт Ан-24. Но пролетал на нём не долго, вскоре перейдя на реактивную технику. Не без посторонней помощи.
Ну а о третьей вехе Эдуарда нужно сказать особо. Правда к работе она отношения не имела. На двадцать шестом году жизни он влюбился. Влюбился отчаянно, до крика, до боли в сердце.
Элеонора Лепковская была из семьи давно обрусевших поляков. Отец её занимал важный пост в руководстве областью, мать была директором школы. Увидел он её впервые на пляже, когда в один из немногих жарких дней, совпавшим с его выходным, грел кости на местном пляже, лениво оглядывая окрестности. Через некоторое время недалеко от него устроилась на песке обворожительная девушка. Она курила длинные импортные сигареты и слушала музыку, льющуюся из импортного магнитофона. Ни таких сигарет, ни магнитофона в магазинах нельзя было найти днём с огнём. Но главное фея была одна. Белокурая и длинноногая она мгновенно пленила Эдуарда. И некурящий Доронин ощутил мгновенную потребность закурить. Красавица величественным жестом указала на пачку сигарет и отвернулась. Он попытался заговорить, но фея, привстав с песка и грациозно изогнув шею, посмотрела на него таким взглядом, что он почувствовал себя не атлетически сложенным парнем, а каким-то пигмеем. И отошёл на своё место. Но поскольку красавица нравилась ему с каждой минутой всё больше, снова подошёл к ней. Тем более, попытки делал уже не он один.
- А, это опять вы? - пропела фея, приподняв головку. - В следующий раз берите сигарету молча. - Взмахнув длинными ресницами, опустила голову и отвернулась.
В третий раз, когда он подошёл к ней, ехидно осведомилась:
- Опять за сигаретой?
- Да нет, я курю очень редко.
- Нетрудно было догадаться.
- Я хочу предложить вам вместе пойти домой. Скоро начнётся гроза, он показал на мощную кучевую облачность. - Через десять минут здесь здорово польёт. И вы уже не позагораете сегодня.
- А я только что об этом подумала.
Девушка на удивление легко согласилась, и Доронин почувствовал себя счастливым и неотразимым. Они шли, оживлённо болтая. Встречные мужчины бросали на неожиданную любовь Эдуарда плотоядные взгляды и ему хотелось всем им набить морды. У подъезда своего дома она сказала:
- Прощайте, милый попутчик. Вы оказались интересным собеседником. Даже не ожидала.
- Почему прощайте? «До завтра» лучше звучит.
- Завтра я не смогу попасть на пляж.
- Так давайте встретимся в парке?
- Ах, вон вы о чём. Это уже не интересно. - И фея растворилась в подъезде.
Четыре месяца он околачивался у этого подъезда, пока, наконец, фея не обратила на него внимание. А ещё через месяц они уже не могли жить друг без друга. Ещё два месяца ходили, ошалевшие от счастья, а потом, как-то поздним вечером, она затащила его домой, подняла с постели родителей и объявила, что выходит «вот за него» замуж.
Дородная маман Элеоноры, нацепив на нос очки, оценивающе оглядела Эдуарда и внешним видом оказалась довольна. Но смотрела на него так, как смотрят на какую-то мебель, собираясь её купить. Потом глаза её повлажнели, она сказала «Давно пора» и ушла прослезиться в спальню. Младшая сестра Элеоноры - школьница старших классов, захлопала в ладоши и сказала:
- А я вас знаю, вы лётчик.
Папа, как и подобает обкомовскому работнику, сурово и сдержанно пожал ему руку и пригласил поговорить на кухню. Там за рюмкой коньяка Эдуард поведал будущему тестю, что он лётчик, что родителей у него нет - погибли в авиационной катастрофе, когда ему было четырнадцать лет, а других родственников нет. Но что самое главное - он любит Элеонору и хочет на ней жениться.
- Если конечно вы не против, - добавил он и скромно потупил взгляд. Обкомовский работник был не против.
На следующий день они пошли в ЗАГС подавать заявление, и там он узнал, что его фея старше его на три года. А когда возвращались обратно она, прижавшись к нему и, скромно потупясь (я должна предупредить), рассказала, что ещё «давным-давно», когда училась в МГУ, была замужем.
- Он был дипломат, имел шикарную квартиру и очень любил меня. Я жила у него два года. А когда закончила учёбу, ему не разрешили взять меня за границу из-за какой-то там секретности.
И предупредила, что родители об этом ничего не знают и знать не должны. Тут бы нажать Доронину на тормоз, остановиться, оглядеться. Но любовь слепа. И удручённый рассказом Элеоноры, он, тем не менее, погладил её по щеке и сказал:
- Успокойся, твой дипломат был дурак.
Свадьба была пышной и весёлой. На следующий день он перебрался из общежития в одну из комнат четырёхкомнатной квартиры её родителей, прихватив с собой чемодан и порядком потрёпанную медвежью шкуру, от которой тёща пришла в ужас.
Громадная квартира была набита коврами, паласами и всевозможной импортной мебелью. Ничего этого в магазинах он никогда не видел. Медвежьей шкуре нашлось месте в кладовке, которая по размерам была больше, чем комната Эдуарда в общежитии.
Первое время он передвигался по этой квартире так, как ходят вокруг гроба покойника во время панихиды. Друзья его теперь навещали редко, а потом и вообще перестали приходить. Даже лучший друг Сашка Ожигалов и тот только иногда звонил по телефону.
На втором году семейной жизни он сделал открытие; его очаровательная жена абсолютно не приспособлена к семейной жизни. А интересовали её только вещи и зарплата Эдуарда. Из-за этого они несколько раз ругались. Родители в их дела старались не вмешиваться, а мирила их всегда сестра Элеоноры Карина. Вскоре он, не без протекции тестя, уехал переучиваться на Ту-134, а когда через три месяца вернулся, Элька была такой радостной и неподдельно счастливой, что на время забылись все ссоры и размолвки.
Так прошло ещё два года. Теща уже не раз намекала, что не против была бы стать бабушкой. Но оказалось, что Элеонора не может забеременеть. И тогда тёща договорилась об аудиенции с каким-то медицинским светилом в звании профессора. Через несколько дней профессор позвонил на работу Эдуарду и попросил заглянуть к нему. Начал издалека.
- Я очень уважаю вашего тестя, - сказал он, - и поэтому не хочу, чтобы о его дочери и вашей жене ходили по городу разные слухи. Дело в том, что ваша жена вряд ли когда сможет родить. Сколько лет вы с ней живете?
Он ответил, что почти четыре года.
- А она ни разу не решалась на аборт?
- Нет, - ответил он. - Я бы знал об этом. Да и зачем ей это?
- Странно. Она мне сказала то же самое. Но я должен вам сказать; мне кажется,
что когда-то у неё было неквалифицированное вмешательство, возможно лет 8-10 назад. И только крепкий организм спас её от неприятных последствий. Вы меня понимаете?
Эдуард молча кивнул. Он вспомнил, что ему рассказывала Элька о своей прошлой московской жизни.
- С вашего общего согласия мы можем сделать операцию, но, предупреждаю, успеха может и не быть, - продолжал профессор. - И потом, я должен знать правду о прошлом вашей жены, чтобы решиться на это.
- Спасибо, профессор, мы подумаем об этом.
Резко затормозив у подъезда, он выпрыгнул из машины и, не дожидаясь лифта, побежал на третий этаж. Элеонора только что пришла с работы и переодевалась. Карина, уже студентка Бронского университета, занималась в своей комнате. Родителей, как всегда, не было дома, с работы они возвращались поздно. Немного успокоившись, он спросил жену:
- Ты не могла бы дать мне адрес твоего московского дипломата?
- Зачем он тебе? – искренне удивилась она. – Я его уже забыла.
- Адрес или дипломата?
- И то, и другое, - беззаботно ответила Элеонора. – Да зачем он тебе?
- В Москве у нас смена экипажа. А он всё же дипломат. Может, поможет достать импортную аппаратуру для машины, - солгал Доронин.
- Я попрошу папу, он достанет. Это не проблема.
Он смотрел на красивую фигуру жены и вдруг первый раз поймал себя на мысли, что красота эта его не волнует, как раньше. Да и красота её какая-то холодная, восковая, словно вылепленная искусным ваятелем, но по каким-то причинам не захотевшим вдохнуть в неё душу.
- Нет, - жёстко произнёс он. – Отца просить не надо. Хоть что-то мы должны сами делать? А сейчас расскажи мне всё, что было у тебя с этим дипломатом? Только честно.
- Да ничего особенного. Я же давно тебе всё рассказала.
- Ты рассказала далеко не всё. А о многом просто лгала. Как же нам дальше-то жить, Эля?
Поняв, что он узнал больше, чем хотелось бы ей, она молчала, не зная, что ответить. А он вдруг подумал, что ему до конца жизни предстоит прожить с этой не очень приспособленной к семейной жизни, да к тому же ещё и лживой женщиной. Хотя, чего греха таить, красивой. Но красота её какая-то холодная, она не греет, не волнует душу и кровь. И с равнодушием, удивившим самого, подумал, что вполне может обходиться без неё.
Четыре года он прожил здесь, как бесплатное приложение к этой шикарной квартире то ли в качестве домашнего работника, то ли квартиранта. Правда, опять же не без протекции тестя он уже внёс деньги на кооперативную квартиру. Но что это изменит? Вероятнее всего только ускорит разрыв. А У Саньки Ожигалова скоро второй ребёнок родится. Живёт он, как и раньше, в общежитии в комнате, площадь которой меньше, чем здесь кладовка, где лежит его медвежья шкура. И ведь счастлив Санька.
«А я ведь толком и не знаю, где работает в своём НИИ Элеонора. Кажется, каким-то научным сотрудником», - подумал он.
И вдруг пришло решение. Пришло так быстро, как могут принимать его только лётчики в критической ситуации. Он встал, прошёл в кладовку и нашёл старый свой чемодан.
- Ты... никогда не брал в командировки чемодана, - упавшим голосом, уже догадываясь, что происходит, но, не желая в это верить, произнесла она.
- Ты когда-нибудь бросишь, наконец, курить? - усталым голосом вместо ответа спросил он.
Элеонора шагнула к нему. Сигарета в ее руках немного подрагивала. Она швырнула её в пепельницу.
- Брошу! Я уже бросила. Эдик, не... уходи. Ведь всё же хорошо было. А адрес этого дипломата я тебе дам. Но он, кажется, вовсе никакой не дипломат. Я не знаю...
Открыв ящик стола, она стала лихорадочно выбрасывать из него какие-то брошюры, бумаги и пачки фотографий. Извлекла старую, времён студенческих, записную книжку, полистала её.
- Вот адрес, возьми. Вот. Проспект Вернадского...
Машинально он выдрал из блокнота листок с адресом и сунул в карман. Затем взял чемодан и молча направился к двери. Хорошо, что нет дома родителей. Уже выходя из квартиры, услышал:
-Карина, верни же его!
Карина за ним не вышла.
Неделю он прожил в гостинице аэропорта. Проситься снова в общежитие было неудобно, да его бы туда вряд ли приняли. А потом пошли бы всевозможные слухи, чего ему вовсе не хотелось. А кооперативная квартира будет ещё неизвестно когда. Дом вроде строится. И он, не торгуясь, снял комнату в старом городе. Комната была абсолютно пуста. Он поехал и купил раскладушку. На первое время сойдёт. Постельные принадлежности дала хозяйка.
Так Эдуард начал новую жизнь. У Элеоноры хватило мужества не жаловаться ни в партком, ни командирам. Да и тесть, похоже, не звонил по этому поводу Боброву, иначе бы его обязательно начали воспитывать замполиты.
Ему было плохо. Но возвратиться обратно он не смог бы. Черта подведена. Он снова один в этом большом и чужом городе. И никто, даже дружище Ожигалов не может помочь.
Уже поняв, что жить с Элеонорой не сможет и, решившись на развод, он, повинуясь желанию всё доводить до логического конца, слетал в Москву и разыскал дом на проспекте Вернадского. Дверь открыл неопределённого возраста патлатый мужчина с заметным брюшком. Появление человека в летной форме его не удивило.
- Простите, здесь живёт дипломат Полежаев?
- Полежаев живёт здесь, - сверкнул мужчина крепкими зубами, - но кто вам сказал, что
он дипломат? Он художник, - и, приглашая пройти, извинился. - У меня мало времени, предстоит деловая встреча. Вы вероятно насчет картины?
- Я задержу вас не надолго, - ушёл от прямого ответа Эдуард, проходя в квартиру.
У художника было неплохо. Даже очень неплохо. Шикарная мебель, ковры, импортные вещи.
- У вас изысканно, - оглядывая обстановку, произнёс Доронин.
- Не жалуюсь, - хозяин кивну на кресло, предлагая сесть. - Так вы насчёт картины или... насчёт икон? Кто вас послал?
- Нет, я пришёл передать вам привет.
- Привет? - искренне удивился художник. - От кого же?
- От Элеоноры Лепковской.
- Элеонора, Элеонора, - красиво изогнув бровь, напряг память Полежаев. - Ах, Элька! Сколько лет! И где же она сейчас?
- В Бронске.
- Да, да, припоминаю. А вы откуда её знаете?
- Мы земляки с ней, в школе вместе учились.
- Ясно, - произнёс художник. - Значит, ещё не забыла. Хороша была кошечка, хороша, - причмокнул он губами.- Жила она здесь, квартиру снимала. Я часто в отъездах был, на творческих промыслах, так сказать. Хорошие иконы искали по всей стране. Поэтому ей и представился дипломатом. А потом это безотказно на женский пол действует, особенно на студенток. Кстати, я вам сейчас покажу вашу землячку. Хороша!
Полежаев открыл шкаф и извлёк свёрнутый в трубку холст, тряхнул, разворачивая. С холста, призывно улыбаясь, смотрела обнажённая Элеонора, стоящая у окна. На полу около ног видны трусики и бюстгальтер.
- Ну, как она тебе, твоя землячка? - перешёл вдруг на ты Поливанов. - Несколько таких картин я продал любителям. Ещё кормит меня, - скабрезно улыбнулся хозяин квартиры.
Эдуард едва удерживался от желания врезать художнику между рогов, но рано ещё.
- Да, красивая девочка, - сказал он. - А чего же вы с ней расстались?
- Э-э, - махнул рукой художник, - такие девочки, как Элька, созданы для утех. И не больше. А она после больницы вдруг стала настаивать на женитьбе. А это... сам понимаешь. Пришлось сжигать мосты.
- В больнице-то она долго лежала?
- Долго. Что-то там не сложилось. Ладно, что врач знакомый, выходил. Так он сам же и виноват. Операцию ночью делал, один. Я ему тогда ящик армянского коньяка отвалил. Подождите, а она что же и ... это говорила? Кто ты такой?
Эдуард смотрел на художника уже с нескрываемой ненавистью.
- Сколько тебе лет, художник?
- Тридцать семь. Да в чём дело, чёрт возьми?
- Дело в том, что ты гнида, художник. Гнида и подонок. - Доронин встал с кресла. - И не хочется об тебя руки марать, но память нужно оставить.
И он снизу вверх ударил хозяина в челюсть. Кажется, не зря до училища боксом занимался. Вот где пригодилось. Полежаев отскочил к стене.
- Ты что делаешь, скотина? - взвыл он, хватаясь за челюсть.
- Скотина - это ты!
Во второй удар он вложил всю горечь своей неудавшейся жизни, всё накопившееся отчаяние. Художник распростёрся на ковре в свободной позе.
- Врача бы твоего ещё сюда, да нет времени.
Пошёл на кухню, набрал в бокал воды и плеснул художнику на лицо. Тот зашевелился и замычал.
- Ничего, очухаешься через пять минут. Извини, что деловое свидание сорвал.
И он направился к двери. Но вернулся, взял полотно с изображением жены и некоторое время молча смотрел. А затем с треском разорвал полотно на куски и швырнул на пол. Больше кормить она его не будет.
Через минуту он уже садился в поджидавшее его у подъезда такси.
Разрыв с женой сказался на работе. Веха эта на его жизненном пути тем и характерна. Он едва не расстался с авиацией. От него, как и от всех других лётчиков требовалось одно: нормально работать. Но его словно подменили. От тоски, одиночества и какой-то щемящей безысходности начал прикладываться к бутылке. Собутыльники не заставили себя долго ждать. Деньги у него были.
Опоздал на вылет раз, другой. Потом проспал и вообще не поехал на работу. Ему прощали, зная, чей он зять. Но терпение приходит всему. От него отказался один командир экипажа, затем другой.
Вызвать бы eго командиру эскадрильи или замполиту, побеседовать по душам, спросить; что волнует тебя, летчик, что случилось с тобой? Как ты живёшь, и почему вдруг покатился под откос? Ведь есть же какая-то причина. Но не принято это в авиации. Считается, что мужчина сам должен справляться со своими бедами. А собутыльники, вот они, тут, как тут. Психологи доморощенные. Наливают. Пей, парень, это от всех болезней, особенно от душевных.. Испытано. Всё пройдет, пей!
И потекли пьяные «задушевные» беседы. И действительно легче становится. Наливайте, вы настоящие друзья. Всё пройдёт! Но болото, как известно, засасывает.
А командирам где же взять время для задушевных бесед. Известно, бумаги заели; планы, графики, наряды, разборы, отчёты, анализы...
Пришло время, и его отстранили от полетов. А чтобы не скучно было, послали в колхоз копать картошку. После колхоза ходил ещё неделю никому не нужный. Про него словно забыли. Но не забыли друзья собутыльники.
И возможно была бы эта веха последней на авиационном пути Эдуарда, если бы не Герард Васин. Он пришёл к командиру эскадрильи и заявил, что хочет взять Доронина в свой экипаж.
- От него все командиры отказываются, - счёл своим долгом предупредить командир. – У парня или с крышей что-то случилось или, - щёлкнул себя по горлу, - передозировки начались. Я уже подумываю досрочную аттестацию писать.
- Но ведь он много лет нормально работал. Не бывает, чтоб вот так взял вдруг и стал плохим. Причина должна быть. В душу-то человеку смотрели?
- А я не нянька в детском саду, - вспылил комэска, - не поп и не психолог. И даже не замполит. Я лётчик, Герард. Тебе-то вот почему-то в душу не надо заглядывать.
- Мне - нет, а вот молодым иногда надо в душу заглядывать.
- Э, - отмахнулся командир. А для чего у нас замполиты?
Настала очередь махнуть рукой Васину.
- Понятно, - улыбнулся комэска. - Если хочешь, забирай к себе Доронина. Может, и выведешь на путь истинный. Опыт у тебя громадный. Это будет его последний шанс. Я и приказ сейчас подготовлю. Мне его тоже, честно говоря, жалко. Парень хороший, грамотный, общительный.- И, вздохнув, добавил: - Был таковым.
На следующий день Васин затащил Эдуарда к себе домой. Выпили бутылку коньяка. Тут и узнал он историю Эдуарда. Морали никакой не читал, спросил только:
- Дальше летать хочешь?
- Хотеть не вредно, - грустно улыбнулся Доронин. - С кем?
- Со мной летать будешь. Вопрос решён. А насчёт остального скажу: душа человека – не котелок, сразу не выскоблишь из неё всю накипь. Такую рану, как твоя, только время лечит. Придёт оно, сам поймёшь. А сейчас держись. Твоё спасение в полётах. Не картошку копать, а летать надо. И брось увлекаться водкой, не показывай слабость свою. Ты же, чёрт возьми, мужчина, лётчик.
---------------------------------------------------------
Жизненный путь бортмеханика Павла Устюжанина был прямой, как полёт стрелы. И центральное место на этом пути занимали самолёты. В свои тридцать лет он был холост и к женскому полу относился довольно равнодушно. Но это вовсе не означало, что он чурался женщин и не встречался с ними. Напротив, всё свободное от работы время и законные выходные он посвящал слабому полу. Равнодушие же его заключалось в том, что он, сколько ни пытался, не мог мало-мальски кого-то полюбить, а коль так - какой толк жениться. И он через некоторое время с лёгкостью расставался с очередной подругой или без боя уступал другому.
Павел родился и вырос в Бронске и поэтому имел в нём множество знакомых, начиная от вытрезвителя и кончая ЦУМом и станцией обслуживания автомобилей. Его всегда кто-нибудь искал. Он был нужен, чтобы что-то достать или кого-то с кем-то познакомить. Он был настолько нужен, что иногда его снимали с полётов и заменяли другим. Он знал: будет нужен своему начальству. И тогда Устюжанин отправлялся или в автоцентр доставать дефицитные запчасти, или в какой-нибудь мебельный или хозяйственный магазин. А случалось и в детский сад. Дефицит в стране на всё и вся делал Пашку с его обширными связями в эскадрилье незаменимым. Члены экипажа, в котором он летал, понятия не имели, как достаются, например, те же запчасти для «Жигулей». За всё это он без стеснения просил у командиров лучшие рейсы, и ему никогда не отказывали. Иногда он садился за телефон прямо за стол командира эскадрильи, и тогда можно было слышать такой диалог:
- Серж, привет! Это я. Ты ещё замдиректора? Что? Уже директор! Поздравляю! Я-то? Летаю. Нет, от тебя мне пока ничего не надо. Что? Я обещал тебе персики? Ещё в прошлом году? Вот, бля! Забыл. Привезу обязательно. Понимаешь, ни в Сочи, ни в Анапу меня не ставят. А в Новосибирске они ни хрена не растут. Но вот завтра как раз должен быть Сочи, - безбожно врал он. - Серёга, выручай. Командиру нужна стиральная машина. Не достану - сгноит в резервах и не видать тебе ни персиков, ни абрикосов. Да знаю, что у тебя нет. Ты позвони Людочке Саниной из параллельного класса. Помнишь её? Она завсекцией в ЦУМе, как раз в этом отделе. Почему сам не звоню? Так она же не ведро персиков потребует, а целую тонну. Лучше я тебе привезу. Да и проще тебе договориться, вы же коллеги. А ворон ворону, как говорится, не откажет. У вас же всё: ты - мне, я - тебе. Хорошо, договорились. Персики? Будут, конечно. Как раз завтра в... Анапу лечу. Так я засылаю к Людочке человека? Хорошо, будь здоров!
В результате такого диалога Пашка лишний раз подтверждал репутацию доставалы, а командир становился обладателем дефицитного чудо агрегата. Ну, а уж Сочи и Анапа были ему обеспечены.
Устюжанин редко бывал в плохом настроении, ибо даже на личную жизнь смотрел с юмором, считая, что всё должно идти и катиться своим путём, а насильственное вторжение в неё создаёт только лишние проблемы, портит цвет лица и расшатывает нервную систему. Серьёзно он относился только к работе, и своё дело знал отлично. Любой командир самолёта хотел иметь в экипаже такого бортмеханика. Но он уже несколько лет летал с Васиным и командир ему нравился. Других механиков, бывало, тасовали по экипажам, словно карты, но Пашку без особой необходимости не трогали.
Летных происшествий он не имел. У него - тьфу, тьфу! - не прекращали взлёт самолёты, не загорались в полёте двигатели, всегда нормально выпускалось и убиралось шасси и прочая механизация. Ему ни разу не пришлось побывать в экстремальной ситуации, и он только по рассказам других лётчиков знал, как за несколько мгновений можно покрыться липким потом. А в голове прокрутить столько мыслей, на которые в спокойной обстановке понадобиться не один час.
Он на всю жизнь запомнил свой первый самостоятельный полёт, из которого сделал важный и простой, но почему-то не укладывающийся в некоторые головы вывод: учиться надо на ошибках других, а не на своих, и тогда пролетаешь долго и безаварийно. А поводом, подтолкнувшим бывшего авиатехника на подобные умозаключения, был, казалось бы, незначительный случай происшедший в кабине, когда экипаж уже находился на своих рабочих местах. Перед первым самостоятельным полетом волнуются все, и он не был исключением. Получив команду запустить ВСУ (вспомогательная силовая установка), Устюжанин пощёлкал тумблерами, приведя их в нужное положение, и нажал кнопку запуска. Но стрелки приборов не сдвинулись со своих мест. Это был единственный «экстремальный» случай.
- ВСУ не запускается, командир, - доложил он.
- Бывает, - спокойно ответил тот. - Проверь всё ещё раз на своём пульте.
- Да вроде всё нормально.
Второй пилот, повернувшись в своём кресле и вытянув шею, всматривался в пульт бортмеханика.
- Она от святого духа не запустится, - сказал он. - У тебя же питание отключено.
На послеполётном разборе командир даже не упомянул этот пустяковый случай, но Пашка, имея аналитический склад ума и мысленно прокрутив в деталях весь свой полёт, сделал вывод: в авиации мелочей нет. А если бы он забыл что-то включить не на земле, а в полёте? И он долго ещё переживал свою попытку неудачного запуска двигателей.
На земле он мог болтать и смеяться без умолку, но как только садился в кабину становился серьёзным и озабоченным. Движения его были выверены и расчётливы, все команды выполнялись быстро и чётко с хорошо отрепетированным докладом. Он весь уходил в работу, и ничто не могло отвлечь его от своих обязанностей. Чувствовалось, что человек этот пребывает в кабине не только по необходимости, но и по призванию.
-------------------------------------
Штурман Александр Ипатьев очень любил своего отца. Любил той любовью, неподвластной времени, какой могут любить только очень близкие друг другу люди. О том, что он родился в день гибели своего отца, рассказывать не любил, так как знал, что найдутся люди, которые усомнятся в таком совпадении, а также в другом: можно ли любить человека, которого ни разу не видел? Но ведь любим же мы героев полюбившихся книг. Нет, что бы там не говорили, но такая любовь есть. Любовь, нежность, грусть и гордость переплетаются в душе Александра, когда он смотрит на фронтовые фотографии отца. А одну, самую любимую, он достаёт в свой день рождения и ставит на стол. И рядом с ней - стакан с фронтовыми ста граммами, накрытый куском хлеба. Всё, как тогда. Потом включает магнитофон и звучит голос Высоцкого: «Он не вернулся из боя...». И два его сына с гордостью смотрят на фотографию деда. Жизнь продолжается.
Как-то пару лет назад забрёл Ипатьев в универмаг. Незадолго до этого он получил после долгой жизни в общежитии двухкомнатную квартиру. Она была совсем маленькой, но после обшаги показалась царскими хоромами. Естественно нужно было её обустраивать. Благодаря стараниям Пашки Устюжанина он разжился минским холодильником и кое-какой мебелью.
Потолкавшись среди покупателей, обнаружил, что в одном из отделов продают белоснежные наволочки простыни и другие постельные принадлежности. О том, что это жуткий дефицит, говорила длинная очередь. Уже изрядно постояв в ней, он обратил внимание: стоят здесь только люди преклонного возраста и в основном мужчины. Это его озадачило.
- Вы, молодой человек, вряд ли тут что-то купите, - сказал ему сосед. - Это дают олько участникам войны.
Раздосадованный Ипатьев всё-таки протолкался к продавцу, чтобы узнать, так ли это. Оказалось, что так. Для покупки необходимо удостоверение участника войны. Мало того, там были ещё какие-то списки. Если ты даже и фронтовик, но из другого района и тебя нет в списках - тоже ничего не купишь.
- Но мне бы тоже хотелось на белой наволочке спать, - неуверенно проговорил он, собираясь уйти.
- Мы, молодой человек, в окопах не на наволочках спали, - сказал ему кто-то из очереди.
- Но ведь я же не в окопе живу, - возразил Александр. - И семья не в блиндаже спит. Да и вообще война-то давно закончилась. - Кстати, - показал он на стиральную машину, на которой красовалась табличка «Только для участников ВОВ», - вы для кого их берете?
-Я дочери беру, - проскрипел старикан лет семидесяти с орденскими планками на пиджаке. - Мне она ни к чему.
- Жаль, что я на вашей дочери не женат, - пошутил штурман. - Она тоже на фронте была?
Вопрос вызвал шквал возмущённых реплик среди ветеранов.
- Каков наглец, а ещё лётчик! - выкрикнул кто-то.
- Вот она, какова наша смена!
- Его бы в окопах заставить посидеть!
- Милицию нужно вызвать!
Фронтовики дружно набросились на Ипатьева, заодно досталось и всей современной молодёжи.
А он вспомнил отца, и подумалось ему, что будь он живой, неужели вот так же шумел бы в этой очереди? И так горько на душе стало. И он сказал с обидой в голосе, с какими-то отчаянными нотами:
- Вот он дочери что-то берет, другой - сыну. А я такой же сын фронтовика, только две недели до Победы не дожившего. За что же меня в милицию?
И вдруг тихо стало в очереди. Он повернулся, чтобы уйти, но его окликнули:
- Подожди, лётчик. На каком фронте отец воевал?
- Не знаю. Я не помню его. Он погиб, когда я родился. Штурмовиком он был.
Те, кто только что ругали его, начали сочувствовать.
- Да, долго ещё эта война нам отрыгаться будет.
- Я танкистом был. Без штурмовиков было бы совсем худо.
- Каждый мог там остаться.
- А ты бельё-то возьми, - протиснулся к нему дед, минуту назад предлагавший вызвать милицию. - И-эх, за что воевали!..
- Пусть берёт, чего мудрить.
- Выдайте, девушка.
- Проходи без очереди. - Его протолкнули к прилавку.
- Не положено, - упёрлась продавец. - У меня список.
Но деды не думали сдаваться. Вызвали заведующего секцией и подняли такой гвалт, что та приказала продать один комплект «этому лётчику». Через несколько минут смущённый и даже вспотевший Ипатьев вышел из магазина с увесистым пакетом. Он думал, что старые люди, хотя и ворчливые, но всё же добрые, отзывчивые и справедливые, а что ворчливые, так это от неустроенной жизни в стране. От дефицита на всё и вся. И вспомнилось горькое: «За что воевали?».
Но, тем не менее, жизнь продолжалась.
------------------------------------
С шести вечера до шести утра экипаж Васина находился в резерве. Пройдя медицинский контроль, все собрались в штурманской комнате. Это специальное помещение с картами во всю стену, маршрутами, схемами полётов. Тут экипажи проходят предполётную подготовку. А заодно узнают и свежие новости, которые доходят сюда быстрее любых официальных телеграмм. Например, в Ташкенте загорелся самолёт прямо у телескопического трапа во время заправки. Экипаж из Бронска в это время был неподалёку и всё видел. А через три часа он был уже в Бронске и рассказывал коллегам о происшествии. Так новость распространялась по всему Союзу. И только на второй или третий день появлялась официальная радиограмма из МГА с засекреченной информацией о происшедшем.
На стенах штурманской комнаты были развешаны секретные приказы о характерных тяжёлых лётных происшествиях, причины которых обязаны были знать лётчики, чтобы не допускать их повторения. Редок был день, чтобы где-то что-то не случалось в громадной стране.
Васин прошёл в АДП (аэродромный диспетчерский пункт) и доложил, что экипаж в полном составе приступил к дежурству.
- Пока всё идёт нормально и резерв не нужен, - сказал диспетчер. - Вот направление в гостиницу. Отдыхайте. Понадобитесь - вызовем.
Но в гостиницу, как всегда, идти не торопились, остались в штурманской комнате, где редки были минуты затишья. Здесь постоянно толпился лётный люд. Одни только что прилетели, ещё возбуждённые, не остывшие от полёта, другие готовились к вылету, третьи просто коротали время, задержавшись по какой-то причине с вылетом. Помимо этого тут собирались люди, ожидавшие прибытия каких-нибудь рейсов. В основном это были рейсы южного и московского направлений. В Москву заказывали мясные изделия, с юга везли всевозможные фрукты. Излишне напоминать, что в описываемый период построения социализма ни того, ни другого в магазинах невозможно было найти ни при каких обстоятельствах. Гигантской стране было не до снабжения своего населения. Были задачи поважнее. В день - шесть танков, в квартал - три подлодки. Ну а ракеты...
В этом деле нет у нас приписок,
Вмиг дадим агрессору ответ.
Ракеты мы клепаем, как сосиски.
Ракеты есть. Сосисок, правда, нет.
Так было. Открылась дверь и в комнату, тяжело отдуваясь, протиснулся командир самолёта Дягилев. В его руках, вытянутых до колен, висело несколько сумок, свёртков, сеток и баулов. За ним, придерживая дверь ногой, протиснулся ещё более нагруженный второй пилот Кукушкин. Штурмана с его грузом прижало дверью и тот, чертыхаясь, пытался освободиться. Две сумки висели у него ещё и на плечах. Он был высок и под тяжестью груза изогнулся, словно коромысло. От него валил пар, как от взмыленной лошади. Из-под сползшей на ухо фуражки катились струйки пота, хотя на улице было совсем не жарко: шёл дождь вперемешку с мокрым снегом.
- Привет честной компании, - поздоровался Дягилев. - Эко, сколько тут бездельников. Нет, чтобы помочь.
- Как там Ташкент? - спросили его.
- Плюс 26, улетать не хочется.
Он снял фуражку, тщательно вытер вспотевший лоб и с негодованием произнёс:
-Зарулили нас на дальнюю стоянку, минут десять трапа дожидались, потом столько же ждали автобус для пассажиров. Но он так и не пришёл. Говорят, пересменка, твою мать! И потащили бедные пассажиры на своих двоих коробки и баулы. И мы тоже. Послушали бы вы, что они говорили.
- Не раз слышали, - ответил Васин. - Это не ново.
- Бардак он и есть бардак, - подтвердил Кукушкин, привел себя в порядок и как заправский коробейник разложил на столе коробки, сетки и баулы. Достал список с заказами: кому чего и сколько.
- Подходи по одному.
Вскоре все любители фруктов, получив свои заказы, разбежались. Но остались те, кто ждал самолета из Москвы, который должен приземлиться через десять минут. В ожидании его повели разговор о беспорядке в наземных службах. Едва поделились мнениями, в дверь ввалился экипаж, прибывший из Москвы, тоже обвешанный свёртками, сумками и коробками. Их самолёт зарулили рядом с АДП и они за несколько ходок перетаскали всё привезённое из Москвы. Помогали им добровольные помощники из числа встречающих. Запах фруктов в помещении сменился запахом мяса и колбас.
- Смотрю я на вас, лётчики, и стыдно мне становится, - притворно вздохнул дежурный штурман Ерофеев. - На кого вы стали похожи? Мешочники, а не пилоты. Вот раньше – ого! - лётчики были!
Раньше - это когда летал Ерофеев, ещё до его ухода на пенсию. Кстати, когда он летал, было также. Поэтому на его реплику не обратили внимания, не до него.
Рейс в Москву был запланирован со стоянкой четыре часа. Это сделали специально, чтобы успеть съездить в магазин и купить всё необходимое. По прилёту сразу же ехали в мясной магазин. Рубщики мяса запускали экипаж с чёрного хода, поскольку знали многих в лицо и знали другое: эти покупатели оптовые и скупиться не будут. За дополнительную плату они вырубали им лучшие куски, оставляй остальное зажравшимся москвичам. Потом всё грузилось в нанятую машину. В аэропорту мясо и колбасы перетаскивались через служебную проходную в самолёт. Суета, спешка, перебранка с вахтёрами.
Случалось, что в известных магазинах мяса не было, тогда искали другие. Но там с чёрного хода уже не пускали. Что приходилось выслушивать от местных жителей, стоящих в очереди, чтобы купить «двести грамм на ужин». Каждому заказывали по 50-70 килограмм. Иногда и больше.
Взмыленные от перетаскивания этого мяса туда-сюда, уставшие от ехидных насмешек местных работников и придирок всяких контролирующих органов, садились, наконец, в самолёт. Фу, кажется всё! Взлетим, отдышимся и отдохнём в полёте. Зато все заказы выполнены.
В Советском Союзе городов, где можно было найти мясо в магазинах, было всего несколько. В основном, это столицы республик. А в других давно забыли, как выглядит сей «экзотический» продукт на прилавках магазинов. В результате титанических усилий партии по улучшению снабжения населения продуктами становилось всё хуже. Спросили бы вы про мясо или колбасу в магазинах Уфы, Перми или Ижевска. На вас посмотрели бы, как на ненормальных, а могли бы и поколотить за такие шутки.
В Москву свозили мясо со всей необъятной страны, чтобы показать видимость изобилия иностранцам. А народ как мог, вывозил всё это обратно. На электричках, поездах, самолётах, машинах. Такова была обстановка во время горбачёвской перестройки. А к концу этой перестройки практически на все продукты ввели талоны, как во время войны. И на водку тоже. О том, что страна в эти годы, как обещала партия, должна жить в коммунизме, никто не вспоминал. Даже смеяться над этим устали. Коммунизм - это был самый короткий анекдот.
Как всегда при делёжке мяса начались шутки.
- Максимыч, - обратился Устюжанин к Ерофееву, - тащи мангал, шашлыки будем жарить.
- Остряков развелось - пруд пруди, - огрызнулся тот и направился к прибывшему экипажу. - Где мои пять килограмм?
Открылась дверь и в комнату вошёл штурман третьей эскадрильи Игнатов, трепач и баламут. Громогласно со всеми поздоровавшись, он огляделся и увидел полусогнутого Ерофеева с солидным куском говядины в руках. После недавней рыбалки у него обострился радикулит, мешавший ему ходить вертикально.
- Максимыч, что это с тобой? - вскричал Игнатов. - Ты на первобытного человека похож с этим мясом. Рви его зубами, рви!
- Ещё один явился! - проворчал дежурный штурман и мелкими шажками направился к своему рабочему столу. - Иди отсюда, пойдёшь на пенсию, тогда сядешь, - вытолкал он из своего кресла, развалившегося там Устюжанина. От резкого движения боль отдала в поясницу, и Ерофеев поморщился. Положив мясо в полиэтиленовый пакет, схватился за поясницу:
- Замучил радикулит собачий!
- Собачий радикулит? - ахнул Устюжанин. - Да как же это ты умудрился, Максимыч? Я-то думал, что он на людей не переходит. Ой, беда! Хочешь, однако, совет давать буду?
- Ну, давай, давай свой совет. Только что ты дельного скажешь?
- Ешь редиску, лук и хрен - будешь, как Софи Лорен.
- Максимыч, запиши рецепт, а то забудешь, - посоветовал Игнатов. - Уже на десятом году лучше становится. Кстати, Пашка, ходят слухи, что ты жениться собираешься? – без перехода обратился он к Устюжанину.
- Кто? Я? - вытаращил глаза Пашка. - Ну, народ! Любит посплетничать. Я ещё не созрел, Константин Васильевич, для такого дела. Мой дед говорил, что лучшее времядля женитьбы - за неделю до смерти. Жена надоесть не успеет. А вдруг прожорливая попадется. Чем кормить? В магазинах пусто, а в Москву не налетаешься.
- Твой дед был гений, - сказал Игнатов и обратился к дежурному штурману:
- Максимыч, спроси-ка диспетчера, на Киев без задержки поедем?
- Семёныч, - нажал кнопку селектора дежурный штурман, - тут некоторые баламуты интересуются: на Киев по расписанию вылет или как?
- Здорово, Максимыч! - голосом Семёныча отозвался динамик. - Как здоровье?
- А-а, - промычал Ерофеев.
- Ясно, - подытожил динамик. - Так что ты у меня спросить-то хотел?
- Я уже спросил, Семёныч. Ты что, забыл?
- А, про Киев-то! На три часа задержка будет. Нет свободных самолётов. Как с Одессы сядет - на нём и полетят твои баламуты. Если самолёт будет исправен. А он только что вылетел из Одессы.
А Устюжанин, Васин, Ипатьев, Доронин и ещё несколько человек заразительно хохотали.
- Умора! Ой, труха! Рухлядь! Вам на печке сидеть надо, а вы всё работаете. Себя-то не забыли, как звать?
- Вот и приходи на работу во время! - сокрушался Игнатов. - Каждый день задержки. Тогда расскажи, Максимыч, как ты кота в Сочи возил. Помнишь?
Снова грянул хохот.
- Вот баламут! - выпрыгнул из кресла Ерофеев, забыв про радикулит. - Иди-ка ты в гостиницу, раз у тебя задержка. Не мешай работать. И архаровцев васинских забирай, особенно вот этого, - ткнул пальцем в Устюжанина и передразнил, - ешь редиску, лук и хрен. Нет, чтобы о чём-то серьезном поговорить.
- Например, о рыбалке?
- А хотя бы и о рыбалке, - согласился Ерофеев.
- Тогда поведай нам, Максимыч, как ты свой «Жигуль» на рыбалке в озере утопил?
И снова грянул смех. Доронин с Устюжаниным переломились пополам. Ухал филином Ипатьев. Даже серьёзный Васин, давно знавший эту историю рассмеялся. Ерофеев схватился за поясницу и медленно осел в кресле.
Тогда дежурный штурман был ещё летающим. Выпросив два выходных подряд, что было делом непростым, он и ещё два фаната подлёдного лова поехали рыбачить на одно из озёр. У берега не клевало и они, оценив ледовую обстановку и решив, что машину лёд уже выдержит, решили проехать к противоположному берегу, до которого было километра два.
Ну не идти же пешком на самом деле. Может, там повезёт. Проехав несколько десятков метров, машина стала проваливаться. Пришлось применить аварийное покидание. Выпрыгнули из кабины, а средство передвижения погрузилось на восьмиметровую глубину со всем, что в ней находилось. Водолазы вытащили машину за кругленькую сумму. Ещё почти столько же понадобилось на ремонт, ибо она здорово ударилась о каменистое дно в перевёрнутом кверху колёсами положении. Денег этих Ерофееву хватило бы, чтобы есть одну красную рыбу до конца жизни.
- Ладно, Максимыч, про машину-то что говорить, на рыбацкой ниве пострадали, а уж про кота Федю расскажи.
А дело было такое. Жил-поживал в штурманской кот по имени Федька. Теперь и не вспомнить, кто его сюда притащил ещё маленьким котёнком и дал ему такую кличку. Федя был чистюля и имел обострённое чувство собственного достоинства. Он ежедневно выходил на улицу, важно прогуливался по перрону и всюду совал свой нос не хуже дотошного проверяющего. Рёва самолётов он совсем не боялся. Техники, завидев приближение Феди, дурачась, отдавали ему рапорт, называя его «товарищ инспектор». Кот снисходительно выслушивал рапорт и махал хвостом. Бывало, он исчезал на несколько дней, но всегда возвращался. Зимой вёл паразитический образ жизни и во двор выходил только по кошачьей надобности. Спал под батареей отопления на маленьком коврике. Каждый считал своим долгом угостить его чем-нибудь вкусным. Дары Федя принимал снисходительно, но при попытке что-то отобрать шипел и царапался.
Старший инспектор по безопасности полетов Никита Петрович Кухарев не раз приказывал убрать из помещения животное, но никто не думал выполнять приказание, справедливо полагая, что на безопасность полетов животное не влияет, а если и влияет, то только положительно. Все так привыкли к коту, что считали его членом коллектива. Шутники предлагали зачислить Федьку в штат штурманской службы на должность дежурного штурмана, а всех остальных - уволить. Кухарева кот запомнил, ибо имел возможность убедиться в его агрессивности. Как только инспектор появлялся в дверях, Федька вскакивал, выгибался дугой и, шипя, пятился в самый дальний угол.
Вот этого кота какой-то неустановленный шутник и заснул перед вылетом в портфель с картами тогда ещё летающему Ерофееву. Федьке нора, видимо, пришлась по душе, так как он не подавал оттуда признаков жизни. Перед вылетом и в полёте Ерофеев портфель не раскрывал, так как он ему был без надобности. За свою более чем тридцатилетнюю летную деятельность он давно выучил наизусть все позывные, частоты и схемы заходов всех аэропортов Советского Союза. В Сочи же, готовясь к обратному вылету, он зачем-то открыл портфель. Соскучившийся по общению Федька выпрыгнул к нему на колени и, признав своего, нежно замурлыкал.
- Кио! - воскликнул кто-то из армянского экипажа. - Слушай, ты нэ можешь из свой партфел хароший девушка вынимать? Я жениться хачу.
Дежурный штурман сочинского аэропорта нацепил на нос очки, подошёл к Ерофееву и стал рассматривать мурлыкающее животное, словно видел кота первый раз в жкзни.
- Кажется и правда кот! - с изумлением произнёс он. - Но, чёрт возьми, зачем ты его возишь с собой?
Тут же нашёлся шутник.
- Да это его же стажёр.
От дружного хохота заколыхалась пальма, стоящая в углу комнаты.
- Сволочь какая-то перед вылетом подсунула, - пробормотал он. - Убью!
- У тебя случайно в портфеле мыши не завелись?
- Ого, это серьёзно. Мыши могут погрызть наши секретные карты. Как потом отчитываться?
Лётчикам только дай повод для зубоскальства. Минут пять в штурманской стоял хохот. А что касалось карт, то они действительно считались секретными. Не все, только пятикилометровки. Выпуска аж конца сороковых годов.
Выслушав с десяток острот и пожеланий, Ерофеев сгрёб кота с колен и попытался снова засунуть в портфель, но Федьке тёмная конура надоела, и обратно лезть он не желал, царапался и извивался, словно уж.
- Ладно, придётся тебя на руках тащить до самолёта.
- Зачэм на руках? Ашейник делать нада.
Снова содрогнулась пальма в углу. Все представили, как мужчина в форме ведёт по перрону на ошейнике кота. Ерофеев бы до Бронска не долетел, а вот сочинскую психушку посетил бы обязательно.
Схватил одной рукой портфель, а другой, подхватив кота, он под общий хохот покинул помещение.
Нет, что ни говорили бы, но закон подлости всё-таки есть. Если бы не было - не встретил бы штурман по пути к самолёту инспектора, как не встречал он его, прилетая сюда раз двести за последний год. Инспектор остановил Ерофеева у самого трапа, представился и поинтересовался, зачем он тащит в самолет животное. Штурман знал, что на допуск в самолет животных нужна справка ветеринара. Вот её-то сейчас страж авиационных порядков и потребует. А где её взять? Ведь не расскажешь ему, что Федька прилетел сюда зайцем. Бог весть, что подумает инспектор, помимо кота и ещё какие-нибудь нарушения найдет. Ерофеев представил, как будут склонять его на всех разборах и оперативках, и его осенило.
- Понимаете, товарищ инспектор, этот кот не простой. Он - циркач. Работает в цирке, то есть выступает. Вы не думайте, он не бродячий. Он учёный. Вот просили в Бронск передать в цирк.
- Учёный кот! - поразился инспектор. - Я думал, что они только в сказках бывают.
- Он не в том смысле, что учёный, - замямлил Ерофеев, - а в том...
- Да я понимаю, - перебил его инспектор. - А что он делать умеет?
- Не знаю, не сказали.
- Кис-кис-кис, - позвал инспектор Федю, - покажи, что ты делать умеешь?
В ответ Федька презрительно посмотрел на инспектора и отвернулся.
- Так вы мне разрешите идти, а то неудобно с котом-то.
- Конечно, идите, - улыбнулся инспектор. - Смотрите, довезите циркача без происшествий. Кис-кис-кис! –снова поманил он Федю.
Обратный полёт Федя проспал на чехле в переднем багажнике. Как член экипажа был накормлен проводниками курицей. В Бронске, едва подогнали трап, Федька, узнав знакомые места, задрав хвост, рванул в сторону штурманской комнаты.
Слухи про кота-путешественника разошлись по всему аэропорту, и не один месяц при упоминании Ерофеева восклицали:
- А, это тот самый, который кота в Сочи возил!
А Федька следующей весной, когда распустилась сирень, вышел на улицу и назад уже не вернулся. Видимо. соблазнила какая-то кошечка.
-----------------------------------------------------
В гостинице было очень холодно, так как отопление отключили, посчитав, что уже настала весна. Весна действительно наступила рано, но потом природа спохватилась и двинула на регион несколько циклонов подряд, сделав из погоды весенней осеннюю.
Да и номер им достался с видом на лётное поле, откуда с оглушительным рёвом каждые пять минут взлетали самолёты. Попробуй тут засни.
Васин все же пытался заставить себя заснуть, но сегодня годами выработанная привычка почему-то отказала. «Старею, - подумал он. - Вот и первые признаки бессонницы».
Статистика утверждает, что средний возраст лётчика - 49 лет. Если этому верить, то он уже и жить-то не должен. Каждый год ему всё труднее проходить врачебную комиссию на допуск к полетам. А она с каждым годом всё изощрённее. Вот и велосипед придумали, как космонавтам. Облепят твою грудь и спину датчиками - и круги педали. Крутить-то не трудно, но вот что выдадут там эти датчики? Не одного уже списали из-за этого. Но много ли знают эти врачи с их приборами? Не раз бывало, проходит человек без особых проблем все их инстанции, дают ему допуск к полетам, а через неделю его увозят в реанимацию.
А может уже пора уходить? И так отдано небу нимало. Вон уже и колени в непогоду ноют, и под лопаткой что-то покалывает. Да и усталость стала ощущаться после полётов, особенно после ночных. И ушёл бы с лётной работы, но куда? Стрелком в охрану на старости лет? В ПДСП - приют для списанных пилотов? Но там давно нет мест, заняли те, кто ушёл раньше. Да и не представлял он себе другой работы. Как можно всю жизнь работать с восьми до шести вечера? Делать одно и то же. Он привык вставать в любое время суток и ехать на работу тогда, когда все возвращаются с работы. Или наоборот. И такой беспорядочный график ему нравился. Ну а про однообразие работы и говорить не стоит. Одинаковых полётов для лётчиков не бывает. Это только со стороны так кажется. Вот и выходит, что остаётся только летать до конца, пока врачи подлянку не подставят. А это у них легко делается.
На медицинской комиссии они спрашивают, какой общий налет, и по этому признаку косвенно судят о здоровье. Но причём тут налёт? Нужно бы спрашивать, сколько у него было задержек по вине наземных служб, сколько он ругался, просил а, порой, просто унижался, чтобы ускорить вылет. В Аэрофлоте временем лётчика никто не дорожит. Вот они где, нервы, а не в налёте часов. Ведь не зря же говорят, что работают они на земле, а в полёте отдыхают.
Он ещё раз попробовал заснуть, но тщетно. Не вставая с кровати, дотянулся до своего дипломата и достал маленький томик стихов Рюрика Ивнева.
Из под ног уплывает земля,
Это плохо и хорошо.
Это значит, что мысленно я
От неё далеко ушёл.
Это значит, что сердцу в груди
Стало тесно, как в тёмном углу.
Это значит, что всё впереди,
Но уже на другом берегу.
Прочитал эти строчки и задумался. Поэт написал их за два часа до смерти. Вот бы тоже так, до последнего дня, часа...
Но ведь поэту не надо проходить медицинскую комиссию, чтобы писать стихи. Да и лет было Ивневу, кажется, уже за семьдесят. А летчики столько не живут. Не доживают до возраста мудрости. Да и что это такое, мудрость и когда мы становимся мудрыми в этой жизни? Когда получаем паспорт? Или когда образуем семью? Взрослыми, может, и становимся, а вот мудрыми - вряд ли. Скорее всего, она приходит тогда, когда с беспощадной ясностью начинаешь осознавать, что годы-то не медленно идут, а летят, словно реактивный лайнер, что лучшие - они уже позади, а впереди видно уже начало конца. И что жизнь дана человеку, как праздник, но в ней почему-то всё только будни, будни...
А, может, мы просто не умеем видеть в буднях праздники?
Несмотря ни на что, жизнь в авиации для Васина всегда была праздником. По крайней мере, всё, что касалось летания. Правда, праздничное настроение портили порядки на земле, особенно в последнее время. Разрослись бюрократизм, формализм, волокита. Постепенно на вершину лётной иерархии, где раньше были боевые опытные лётчики, не боявшиеся ответственности, взобрались люди иного склада. А непосредственно лётчик оказался в самом низу пирамиды, превратился в вечно недовольного и чего-то требующего. Взять грузовые рейсы. Если раньше командир самолета называл время вылета, то делалось всё, чтобы он так и взлетел. Сейчас же время вылета диктует попросту начальник грузового склада. Как загрузят - тогда и полетишь. А загрузить могут через час, а могут и через семь часов. И на всё находится объективная причина. То нет грузчиков, то сломалась машина, то водитель заболел.
Авторитет командира самолёта катастрофически падал. В налёте никто не был заинтересован, кроме лётчиков. Помогать им никто не желал, но уж если что-то случалось
по их вине - спрашивали на всю катушку. Ибо они - крайние, им и только им лететь. Желающих спросить с каждым годом становилось всё больше.
Да, будни - это когда ты на земле. В небе всегда праздник. В небе ты, лётчик, хозяин ситуации, ты мчишься к цели и уже никто кроме тебя не волен изменить ход событий. Ты хозяин этого праздника и даришь его сидящим за твоей спиной людям. И даже тем, кто смотрит за белым росчерком твоего следа с земли. Вот она, высшая философия полёта!
Васин считал, что сделал в авиации не так уж мало. Почти 20 000 часов налета, больше сорока лётчиков, которым он, инструктор, дал путёвку в небо. Они летают сейчас во многих городах. И в любой точке страны узнают его голос в эфире и здороваются, услышав, нарушая все каноны фразеологии радиообмена. И редкий диспетчер осмеливается сделать им замечание. Некоторые его воспитанники занимают ответственные руководящие должности. Но в авиации нет большей ответственности, чем ответственность пилота-инструктора.
Помнится, первый командир Васина Иван Семёнович Молодцов, ныне покойный, говорил, что лётчик тогда будет что-нибудь стоить, когда обучит хоть одного второго пилота и тем самым подготовит себе замену. Он всегда помнил эти слова, и когда ему предложили должность пилота-инструктора, не раздумывая, согласился.
Летать - это профессия, обучение летанию - это уже искусство и дано оно не каждому. Тут, как нигде, важен личный пример, важно умение быть тактичным и сдержанным. Не всем дано умение и терпение показать весь процесс полёта. Некоторые говорят, что легче его выполнить, чем объяснить. Но если летают ученики Васина безаварийно вот уже много лет, значит не зря он кушает свой не лёгкий хлеб. За это не дают наград. Да и вообще работа инструктора как бы в тени. Хотя для полётов это незаменимые люди. Уходя, они готовят замену, и тем продолжается дело лётное.
По разному сложились судьбы сверстников Васина. Одни погибли в катастрофах, другие в силу разных причин покинули авиацию. Третьи - их не много - стали большими начальниками. Они получали награды, звания заслуженных пилотов (а это и повышенные пенсии), шикарные квартиры и прочие блага, хотя налёт их был в два раза меньше, чем у Васина. Практически, они перестали быть лётчиками и садились в кабину от случая к случаю, как правило, в качестве проверяющих. Выпускать в воздух самостоятельно многих было просто небезопасно. А проверяющим - можно. Не мешай работать экипажу, и он всё сделает сам. Ну а уж замечания делай после полёта. На то ты и начальник.
Эти люди были организаторы производства. Ну что ж, и это бремя кому-то нужно нести. На земле стало много дел. Строились новые вокзалы, аэропорты, взлётные полосы, грузовые и пассажирские терминалы.
Но всё же нет-нет, да шевелилась в душе Васина какая-то ревность и обида. Как же так? Почему более важной заслугой летчика стало считаться строительство ангаров, взлётных полос, вокзалов и многого другого, чем оборудуются аэропорты? Васин считал, что звание заслуженного пилота нужно давать всем после 15 000 часов безаварийного налёта. Это было бы справедливо. Ведь почти у каждого лётчика Аэрофлота, проработавшего столько, сколько Васин, налёт был такой же, какой налётывает целый авиационный полк ВВС за… один год.
Он так глубоко задумался, что совсем перестал слышать рёв взлетающих самолётов и смех, доносившийся из смежной комнаты, где находился его экипаж. Ребята и не думали спать.
Он поднялся и вышел к веселящимся.
- О, командир проснулся! - воскликнул бортмеханик, давясь смехом.
- С вами поспишь. Над чем смеетесь?
- Вы не спали? А лицо у вас было книжечкой закрыто. Мы тут, как мышки, тихо сидели и если бы не Ипатьев...
- Чем же вас так рассмешил штурман?
- Сейчас и ты посмеёшься, командир. Саня, читай! Послушай, что пишут школьники в своих сочинениях. Вот. «Не успела доярка сойти со сцены, как на неё взобрался председатель».
- Куда он взобрался? - не понял Васин.
- Рассуждая логически - на доярку. И тут уместен вопрос не куда, а на кого? – хихикал Пашка.
- А не пора ли поужинать, весельчаки?
- Рассуждая логически - пора, - передразнил Устюжанина Эдуард.
Ипатьев заметил, что в столовой кормят отвратительно, особенно ночью.
- Как будто днём там лучше. Туда же ни Бобров не ходит, ни Агеев, ни Шилов. Партком и профсоюз - тоже. Для них в ресторане накрывают.
- Вот поэтому так и кормят. А мы сказать на разборах стесняемся.
- Эдик, не будь наивным. Ничего не изменится. Кстати, на разборах не раз об этом говорили. Система. Ты знаешь, что это такое? Кстати, когда-то Бобров там же обедал, и как кормили!
В летной столовой в этот час нет никого.
- Живые есть кто-нибудь? - прокричал Пашка.
Из недр кухни вышла неряшливо одетая женщина и недовольным взглядом осмотрела непрошенных гостей.
- Носит вас по ночам, - пробурчала она. - Чего хотите? Есть? Вовремя приходить надо! – громыхнула женщина кастрюлями.
- Вы, между прочим, круглосуточно работаете, - не выдержал Васин. «И этой мы мешаем работать, - подумал он. - Всем мешают лётчики. И никто не задумается, что не будь здесь нас - кому бы это всё было нужно: столовая, гостиница и прочее».
Слова штурмана насчет плохого питания полностью подтвердились. Быстро проглотив холодный и жёсткий, словно подошва, шницель и запив его, неопределённого цвета чаем, вышли на улицу. По прежнему моросил нудный дождь вперемешку со снегом. Вернулись в холодную гостиницу. На всех трёх каналах телевизора мелькал генеральный секретарь, которому из-за родимого пятна на голове дали кличку «Меченый». Он разглагольствовал о социализме с человеческим лицом. Интересно, а какое лицо у социализма было до него?
- Тьфу! - плюнул в сторону экрана Пашка. - Ох, и надоели! Чем больше болтают – тем хуже живём.
- Это ты на кого плюёшь, Павел Тимофеевич? На генерального секретаря? Человек о перестройке говорит. Слушать надо и запоминать.
- Ага, может ещё и конспектировать?
- Неплохая идея. Замполиту надо подсказать, - засмеялся Эдуард. - Ты скажи, Пашка, тебе по старому жить надоело?
- Мне хреново жить надоело, - огрызнулся Устюжанин.
- Так вот он как раз и хочет, чтобы тебе лучше жилось. А ты плюёшь на него.
- Он, может, и хочет, только я не уверен, что знает, как это сделать.
- Чего ж тут не знать? - сказал штурман. - Взять да отменить многочисленные «нельзя». Народ сам выплывет, только не мешай ему.
- Ай-ай-ай! Навигатор, твои слова отдают крамолой. Чему тебя в школе учили? Да если все «нельзя» отменить, что же тогда партия делать будет? Как руководить-то?
В гостинице стало ещё холоднее. Ветер свободно проникал через рассохшиеся рамы и раскачивал мерзко-зелёного цвета шторы. Здание было построено в начале шестидесятых годов, и с того времени никто не протыкал и не проклеивал рассохшиеся щели.
- Вот Горбачёв о перестройке распинается, - сказал Устюжанин, снимая плащ. – Для этого что ли, - кивнул на окна, - перестройка нужна? Не легче ли спросить с директора гостиницы? Или он ждёт, когда ему летчиков по наряду на хозработы дадут для проклейки окон?
- Не я Бобров, - поёжился Доронин, - уж спросил бы с директора гостиницы.
- Ты на втором этаже в комнатах для избранных был когда-нибудь? - спросил его Васин.
- Шутник, ты, командир! Кто ж меня туда пустит?
- Так вот, там всё иначе. Хорошая мебель, телефон, телевизор и прочие гостиничные блага. И шторы там красивые, и в окна не дует.
- Там же люди живут, а мы... лётчики, - сравнил Ипатьев.
- Всё правильно. Девиз социализма какой? - улыбнулся Пашка. - Не знаете? А
девиз таков: «Всем не хватит». Поэтому всё у нас в стране в дефиците. Вот на каждом разборе говорим: холодно в гостинице. Начальство реагирует: примем меры. И так из года в год реагирует. Нет, не перестройка нужна этой стране, а хороший кнут кое-кому.
- Да! - вздохнул штурман, - на капиталистов киваем, вот он где рай земной. Так они на этот рай и вкалывают.
- А мы что же, не вкалываем? - возразил Доронин. - Летом практически без выходных работаем.
- Вкалываем. Вся страна вкалывает, да толку мало. А всё потому, что на оборонку вкалывает, на войну.
- Война ещё в сорок пятом закончилась. От кого же обороняться?
- Тёмный ты человек, Доронин, - подражая замполиту Агееву, сказал Устюжанин. - Сразу видно, что сбегаешь с политзанятий. Как тебя стажёром утвердили? И как, скажи, Саня, - повернулся к Ипатьеву, - мы будем летать с таким командиром? От мировой буржуазии мы обороняемся, вот от кого. Иначе - проглотят. Вон только Афган шестой год на нас прёт.
- И что мы там потеряли, в этих диких краях? - пожал плечами Эдуард. - Командир, ты не знаешь?
- Геополитические интересы. Знаете, что это? Это когда у народа там нет абсолютно никаких интересов, а у зажравшихся политиков, потерявших чувство реальности есть. Делят мир на зоны влияния. Ну а страдает от этого, как всегда, народ.
В дверь постучала дежурная по этажу.
- Васин здесь? Экипаж на вылет вызывают.
- Вот так, сладко поели, красиво поговорили, - недовольно произнёс Ипатьев, уже приготовивший кровать для сна. - Куда полетим-то?
- Ну что же, по коням! - встал Васин. - Лучше провести ночь в тёплой кабине, чем в холодной гостинице.
Через две минуты собрались. От дежурной командир позвонил диспетчеру.
- Летим в Краснодар, - объявил он, положив трубку. - В основном экипаже механик не явился на вылет. Ты, Павел, сразу на самолёт. Уточни заправку и номер борта.
- Понял, - деловито кивнул Устюжанин.
Услышав, что они полетят на «юга», дежурная по этажу вытащила из-под стола дежурную корзину и заканючила:
- Ребята, привезите помидоров. Мне немного, килограмм десять.
Предполётная подготовка много времени не заняла, так как в Краснодаре бывали не один раз, и всё там было знакомо. Дежурный штурман Ерофеев, задав пару контрольных вопросов (всё пишется на магнитофон), подписал штурманский бортовой журнал. Эта бумажная процедура была данью традиции, придуманной чиновниками на заре авиации. При современной технике, когда даже дыхание лётчиков записывается в «чёрные» (на самом деле - ярко-оранжевые) ящики и современных системах навигации, это только нервировало людей. Но штурманы самолётов на земле и в полёте по прежнему занимались никому не нужной писаниной, которая только отвлекала от дела.
У диспетчера АДП подписали полётное задание, и пошли на самолёт. Около него, приплясывая от промозглой погоды, стоял Пашка. Как положено, доложил, что самолёт заправлен, исправен и к полёту готов. В салонах уже хлопотали проводницы.
- Герард Всеволодович, - пожаловалась старшая - первый номер - до вылета двадцать минут, а не питания, ни багажа ещё нет.
- Не переживай, - успокоил её Васин. - Разве это первый раз? Перекинувшись парой шуток с проводниками, прошли в кабину. Ипатьев, согнувшись вдвое, кряхтя, полез в свою отдельную тесную конуру, неуклюже волоча за собой громоздкий портфель с документами и корзинами. Их ему вручили прямо у самолёта. Всем хотелось свежих помидоров. Доронин устроился в левом командирском кресле, Васин - в правом, инструкторском.
- Я всё у себя включил, лётчики, - доложил из своей «конуры» штурман, имея в виду регистрирующую аппаратуру. - Можете проводить проверку.
С этой минуты все движения органами управления записывались в «чёрный» ящик.
Предполётную проверку провели за пять минут. Все остальные проверки будут проводиться после запуска двигателей.
Подошла машина с бортовым питанием, но у неё не работал подъемник. Водитель несколько раз включал его, но чудо техники только ревело на весь перрон, выбрасывая из выхлопной трубы чёрные сгустки дыма, и сотрясалось всем корпусом.
- Ничто не ново под луной, - прокомментировал Пашка - Сейчас она уедет.
Машина уехала, увозя продукты. Напоследок водитель проорал, что в гидравлической системе подъёмника нет жидкости. Доронин включил радиостанцию и настроил на частоту ПДСП. Связавшись с диспетчером, напомнил, что до вылета осталось десять минут.
- Знаем, ждите, - раздражённо ответил оператор. - Сейчас всё будет.
- У меня складывается впечатление, что всем мы мешаем работать, - сказал Паша. - Куда не прилети - одно и то же.
- У тебя оно только складывается, а у меня давно сложилось, - откликнулся из своей кабины штурман.
Станцию оставили включённой. Они слышали, как из соседнего самолёта, подрулившего минут десять назад, настойчиво просили подогнать трап, кто-то умолял утащить от самолёта заглохший маслозаправщик, так как он мешает выруливать, кто-то просил буксир, кто-то уборщиц.
- Всё, как всегда, - прислушиваясь к переговорам, произнёс Васин. - Неужели нельзя навести порядок в этом деле?
- Это же мелочи, командир. К этому мы давно привыкли. Да и порядок никто не спешит наводить. А потом тут же половина персонала работает с окрестных деревень. Они привыкли всё, как в колхозе делать. Чего с них спросишь? У них один ответ - не успеваем.
- Это только с нас умеют требовать, - подал голос снизу штурман. - Случись по вине пилота задержка, какой шум поднимется! А мы, между прочим, уже на исполнительном старте должны стоять.
Снова подошла машина с питанием, но уже другая. Продукты быстро перекочевали в кухню самолёта. Проводницы включили кипятильники, нагревая воду для предстоящего полёта. Привезли, наконец, и багаж. Грузчики, как попало, швыряли в открытый люк грузового отсека сумки, чемоданы и баулы.
- Да осторожней вы, - просила проводница, - это же не мешки с соломой.
На неё не обращали внимания. Подошёл автобус с пассажирами. Изрядно промёрзшие в холодном и мрачном, словно вытрезвитель, накопителе, они дружно рванули на трап, быстрее в тёплое чрево самолёта. Но были остановлены грозным окриком дежурной по посадке.
- Куда? - рявкнула она. - Всем предъявить билеты и посадочные талоны.
- Сколько же можно их проверять? - возмутился один из пассажиров.
- Сколько надо! - отрезала церберша в форме Аэрофлота.
Суетливо и бестолково началась посадка, сопровождаемая окриками дежурной.
- Проходите скорей! Чего топчетесь, как баран? Следующий. Не задерживайтесь. Женщина, вы там к трапу примёрзли? А вы вот с ребёнком, возьмите его на руки. До утра будете по трапу тащиться.
Проводники бегали по салону, пересчитывая пассажиров. Почему-то оказались места двойники. Таких пассажиров было двое. И Васин разрешил им остаться на откидных сиденьях. Но как их проводят на регистрации? Загадка. Впрочем, какая загадка. Если сейчас этих пассажиров снимать с рейса - они откажутся выходить из самолёта. Не раз так было. И задержка продлится ещё на час.
Наконец всех рассадили. Устюжанин закрыл двери и доложил, что всё к полёту готово.
- Ещё бы трап отогнал кто-нибудь, - всматриваясь через боковую форточку, сказал
Доронин.
После напоминания по радио прибежал водитель трапа. Началась работа.
- Экипаж, доложить готовность к полёту!
Быстро и чётко прошли сотни раз отрепетированные доклады.
- Бронск-руление, я шесть пять сто семнадцать, разрешите буксировку?
- Сто семнадцать, буксировку разрешаю. Курс взлёта 220, запуск по готовности, - отозвался диспетчер.
Буксир плавно выкатил самолёт на место запуска. Как заправский пономарь Ипатьев начал читать молитву - карту контрольных проверок. Ему отвечали: включено, установлено, проверено, согласовано, совмещено...
- Левому - запуск!
- Давление растёт, температура газов растёт, ВНА (входной направляющий аппарат) минус десять, - теперь забубнил механик, контролируя запуск. - Левый запущен.
- Правому - запуск!
Пашка, цепким взглядом осматривая поочерёдно приборы, отбубнил всё положенное и по правому двигателю.
- Двигатели запущены, параметры в норме.
- Выруливаем. Проверяем работу тормозов. Справа! Слева!
Читатель! Не буду утомлять тебя подробностями работы экипажа на рулении. Это нудно. Но это нужно. Та же молитва - контрольная карта по этапам. Тут у каждого много обязанностей и... болтовни. Всё записывается. И так тоже нужно.
Инструктор Васин выполнял сейчас обязанности второго пилота. Вырулили на полосу.
Прогрели двигатели, проверили их на виброскорость и прочитали контрольную карту.
-Доложить готовность к взлёту!
- Механик - готов!
- Штурман - готов!
- Справа - готов!
- Слева - готов!
- Сто семнадцатый к взлету готов! - доложил Васин диспетчеру.
- Взлёт разрешаю, - раздалось в наушниках и в динамиках громкой связи. - После взлёта - двести правым.
- Экипаж - взлетаем! Взлётный режим! РУДы - держать! Фары - большой свет! – подал команды Доронин. Самолёт начал разбег.
За самолётом - свит и грохот. Тридцать тысяч лошадиных сил впряглись в работу. Машина, сначала словно нехотя, потом всё стремительней понеслась по бетонке. Почерневшие от накатанной резины плиты и огни полосы слились в как бы вращающуюся ленту. Отсчёт времени пошёл по секундам.
- Скорость растет, - забубнил Ипатьев. - Сто пятьдесят... сто девяносто, двести
десять... двести пятьдесят... двести семьдесят...
Вибрация колёс на стыках бетонки на такой скорости уже не ощущается.
- Скорость - двести восемьдесят, - доложил штурман. - Решение?
- Взлёт продолжаем! - ответил Доронин, слегка прибирая штурвал на себя, чтобы разгрузить переднюю стойку шасси и приготовить самолёт к подъёму. Сейчас последует такая команда. К ней надо быть готовым и выполнить немедленно. Задержка на полосе чревата на такой скорости неприятностями. Превысишь скорость движения, и резина колёс может не выдержать и такого натворить. Достаточно вспомнить жуткую катастрофу французского «Конкорда». Впрочем, там и не в скорости дело было.
- Подъём! - проорал Ипатьев.
Доронин плавно потянул штурвал, и самолёт с готовностью отделился от полосы. С этого момента полёт осуществляется только по приборам. Скорее выше и прочь от земли. Васин страховал каждое движение стажёра, готовый вмешаться в управление, но такой необходимости не было.
- Шасси - убрать!
Пашка мгновенно выполнил команду. Высота и скорость стремительно нарастали. Мощные лучи фар, освещавшие полосу на разбеге, сейчас упёрлись в небо и отражались в тёмной кабине, наводя блики на стёклах приборов, и Эдуард дал команду их выключить.
- Высота - сто двадцать, скорость - триста сорок, - доложил штурман.
- Закрылки - убрать! Стабилизатор - ноль! Установить номинальный режим!
Ну, вот и весь взлет. И занял он всего секунд сорок, пятьдесят. И ради вот этих секунд лётчик учится годы. Теперь счёт пошёл на минуты.
Доложили диспетчеру круга о взлете, получили условия выхода и набора высоты. Упираясь левым крылом в небо, самолёт ложился на заданный курс.
- Занимаем на выход 7200 метров, - предупредил штурман.
Команду продублировали оба пилота. Пашка установил на высотомере задатчик высоты на заданное значение. Вошли в облачность, и тут же загорелось ярко-красное табло «Обледенение».
- Противообледенительные системы включить полностью, - приказал Доронин. Пашка пощёлкал тумблерами и доложил о включении.
- Штурман, как по курсу?
- Чисто, - отозвался Ипатьев. Это означало, что впереди нет мощной кучевой облачности, вход в которую категорически запрещён. - Готов взять управление.
Эдуард включил автопилот и нажал кнопку передачи управления.
- Управление взял! - тут же отозвался Ипатьев.
Теперь все эволюции по курсу с помощью автопилота выполнял Ипатьев. На высоте пяти километров вышли из облачности и табло «Обледенение» погасло. По команде механик выключил ПОС.
Большой свет в кабине не включали обычно до набора заданного эшелона. Тусклым светом светились только многочисленные лампочки и табло. В их рассеянном свете не рассмотреть лиц пилотов. Они сидели в своих креслах неподвижно и, казалось, что все спят. Это потому, что сейчас никаких движений делать не требовалось. Есть такие спокойные минуты полёта. Основная работа пилотов на взлёте и на посадке. Особенно на посадке. Да ещё ночью в грозу, когда за бортом - аспидно-чёрная ночь и вспышки молний, словно перед носом работает гигантская электросварка. Вспышки молний ослепляют так, что перестаёшь видеть приборы. Болтанка постоянно сбивает с заданного курса и штурман то и дело вносит поправки. Курс нужно выдерживать строго. Иначе никогда не попадёшь на полосу.
Невозможно описать состояние пилота, когда он, вцепившись в штурвал, пилотирует самолёт в такую погоду. Но можно сказать одно: никаких эмоций он в этот момент не испытывает - некогда. Всё отдано пилотированию. Эмоции будут потом. Ну а нервы? Да кто же знает, им не придумали единиц измерения. Напряжение колоссальное и его нельзя испытывать часами. Организм откажется работать, включив биоблокировку. Но заход на посадку скоротечен и это спасает от перегрузок. А потом не каждый раз ведь случаются такие ситуации. Может два-три раза в году. Но такие полёты не забываются.
Авиационная медицина утверждает, что после таких посадок давление и пульс (доходит до 200 ударов в минуту) восстанавливаются только через 30-40 минут. Это уже стресс. Меняется тембр голоса. А после длительных полетов через несколько часовых поясов «отходняк» может длиться сутки и больше.
Конечно авиация нынче совсем другая. Когда-то самолёты не умели летать в облаках. И горе было туда попавшему. Не умели они летать и ночью. Но находились смельчаки, которые влезали в облака. Вероятно, тогда и родилась пословица, что авиация - это удел тупых и храбрых. Ну, что храбрых - понятно. Но вот тупых? Даже обидно за коллег. Но никто остроумней пилота не скажет о своей работе, чем сами пилоты.
Да, были в авиации бесшабашные, храбрые, отважные и... тупые. Затрудняюсь сказать, к какому виду отнесла бы современная инспекция всем известного В. Чкалова, летающего под мостами. Или «химиков», ныряющих на высоте одного метра на многотонных машинах под высоковольтные провода. Да, всяких хватало. Путь в небе усеян костьми десятков тысяч лётчиков. Некоторых по собственной глупости и... тупости.
А всё дело в том, что в одно теперь уже далёкое время бытовало мнение, что пилоту не обязательно знать материальную часть, как не обязательно её знать владельцу личного авто. Научили ездить - и ладно. Дескать, гудит оно - пусть гудит, летит - ну и пусть летит. Твоё дело, лётчик, управлять машиной, а не задумываться над вопросами гудения и летания. За тебя это уже обдумали. И действительно нужна была особая храбрость (или тупость), чтобы подниматься в воздух на аппарате, который тебе и известен-то только тем, что способен летать. А на такую храбрость, по мнению лётчиков, способны только тупые. Не отсюда ли родилась присказка: «Было у матери три сына, два - нормальные, а третий - лётчик». Однако этот процесс закончился тем, что тупых в кабины самолётов пускать перестали. Но дров успели наломать нимало.
В наш век это даже невозможно представить. Нынче лётчик - это директор летающего завода со знанием метеорологии, электроники, спутниковой навигации, аэродинамики и термодинамики, медицины и химии. Конечно, перечислено далеко не всё. Чтобы освоить профессию пилота - нужны годы. И только тогда, как говорил незабвенной памяти преподаватель Краснокутского лётного училища Николай Михайлович Карпушов, ты можешь сказать: я - лётчик. И то пока шёпотом, из-за угла.
Высокопрофессиональными лётчиками становятся после восьми-десяти лет ежедневной практической работы. Как правило, это пилоты первого класса.
Набрали заданный эшелон 10600 метров. Доронин включил корректор высоты автопилота, потряс слегка штурвал - работают ли рулевые машинки - и откинулся на спинку кресла. Теперь можно немного отдохнуть. Двигателей, переведённых на маршевый режим, в кабине не слышно. Только приглушённый шум воздуха, обтекающего кабину со скоростью больше 800 километров в час. Полёт был абсолютно спокоен. Самолёт словно застыл в черном, словно печная сажа, небосводе.
Васин так ни разу и не вмешался в управление. Он отодвинул своё кресло назад до упора и вытянул насколько возможно ноги. Последнее время стало ломить колени, если они долго были в полусогнутом положении. Привычно пробежал глазами приборы. На это хватило секунды. Включил большой свет кабины, скосил глаза на стажёра. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла и лицо его было каким-то отрешённым, Казалось, он был далёк от полёта и думал о чём-то постороннем. Но Васин знал, что это не так. Эдуард всегда после набора высоты прокручивал свои действия, начиная от запуска двигателей. Сейчас он закончит свой мысленный анализ и заговорит с Устюжаниным. Молодёжь не может долго молчать.
А бортмеханик сосредоточенно уставился в лобовое стекло кабины, словно пытаясь там что-то рассмотреть. Видно там ничего конечно не было. Абсолютно чернильная пустота, за которой каким-то непонятным образом чувствовалось холодное дыхание ближнего космоса. Может быть, это от понимания того, что здесь, на этой высоте никакая жизнь ни одного существа уже невозможна.
Ну, механику теперь можно позволить себе и помечтать и забыться. Самолёт летит сам, без их участия. А управляет им полностью Ипатьев с помощью маленькой кремальеры своего навигационного прибора. Да и вообще сейчас работает только штурман. Он связывается с наземными системами навигации. Снимает показания приборов, сличает с заданными. И тем самым определяет своё место на трассе. Он же следит и за энергетикой самолёта, поскольку все приборы в его кабине. Там же стоит и локатор, в который нужно периодически поглядывать, чтобы не впороться в грозовую облачность. Всю радиосвязь с землёй, кроме взлёта и посадки, также ведёт штурман. На эшелоне у штурмана много работы. Это лётчики знают и без необходимости его не отвлекают.
Доронин закончил свой анализ и зашевелился в кресле.
- Саня, как путевая у нас?
- Девятьсот! Отозвался штурман. - Попутный дует. Когда жрать-то будем? Сил нет от нашего общепита.
- Скоро, - пообещал Эдуард. - Умереть не успеешь. Пашка, - толкнул локтем механика, - давай делом займёмся, пока девчонки кушать не принесли.
Заняться делом на эшелоне означало заняться... писаниной, которой много у всех, кроме Васина. Он, как командир, этим не занимался, а только подписывал то, что ему услужливо подсовывали члены экипажа. Больше всего бумаг было у второго пилота, и их иногда называли бухгалтерами. Они считали количество керосина и багаж, количество почты и груза, количество пассажиров и ручной клади. Потом считали окончательный взлётный вес самолёта. Потом всё это заносили в полётное задание, напоминающее портянку средних
размеров или учетный лист трудодней колхозного бухгалтера. Сюда же вносилось количество налётанных за рейс километров, время взлётов и посадок в каждом аэропорту, время наработки двигателей на земле и в воздухе и многое другое. Заносилось также полётное и общее время работы экипажа. Дневное и ночное. Всё отдельно. Всё это надо считать. У механика была своя писанина, у штурмана - своя. Чем больше посадок за рейс -тем больше и писанины. После завершения рейса все эти бумаженции, подписанные командиром (как правило, за него расписывались, чтобы не создавать лишней суеты в кабине), сдавались второму пилоту. Он скреплял их, протыкая скрепкой, и сдавал в определённое место вместе с полётным заданием. Иногда, не успев оформить все бумаги в полете, они «долётывали» уже в штурманской. И этим вызывали ехидные насмешки коллег. Набиралась увесистая пачка из 30 и более бумаженций. К тому же в последнее время к заданию по указанию командиров стали прикреплять свои документы и проводники на бортовое питание. А это ещё 20 бумаг. Не прикреплялось к заданию разве что количество используемой пассажирами туалетной бумаги. Её-то и предлагал прикреплять к заданию Пашка в качестве рационализаторского предложения.
И не дай бог, если во всей этой макулатуре, пилот совершал ошибку. Или какую-то бумажку терял. Будут склонять на разборах эскадрильи и лётного отряда, занесут в месячные и квартальные отчёты. И всюду будут упоминать фамилию командира.
В дверь постучали, и Пашка открыл защёлку.
- Мальчики, кушать готовы? Принимайте!
- Всегда готовы, кормилица ты наша.
- Я волком бы выгрыз... - вздохнул Доронин, откладывая бумаги.
- Я тоже, - согласился механик. - Что там у нас? Опять курица?
- Я не жратву имею в виду, а бюрократические бумаги.
- Правильно, - поддакнул штурман, принимая поднос с ужином. - Это только
бюрократам непонятно, что если ветер северный, то дует он на юг. Так нет же, это написать надо, так не верят. Люся, а вместо чая кофе можно?
- Кому ещё вместо чая кофе?
- Всем давай. И покрепче, - распорядился Васин.
- Поняла, товарищ командир, - крутанулась в проходе кабины девушка, задержав на секунду взгляд на Доронине.
От Васина не укрылся этот взгляд, как и то, какими глазами смотрел на девушку бортмеханик.
- Нравится? - спросил Пашку, кивнув на дверь, где скрылась их кормилица.
- Кто? Эта?
- Эта, эта.
- Гм, мне все нравятся. А тебе, Эдик?
- Мне - тоже.
- Какой любвеобильный у меня экипаж. Жениться вам надо, друзья мои.
- Спасибо за совет, командир, - ответил Доронин, вгрызаясь в курицу. - Лично я один раз уже пробовал.
- Вот, вот, у него опыт, - поддакнул Устюжанин, - а я предпочитаю учиться на чужих ошибках.
- Ты где живёшь-то после развода? - спросил Васин, запивая соком никак не желавшую проваливаться в желудок курицу. Он знал, где обитает его стажёр, а спросил так, чтобы тот разговорился.
- А всё там же, - махнул Эдуард рукой с зажатой в ней вилкой в сторону форточки. Герард и Пашка проследили за его рукой.
- Понятно объяснил. Где это, там?
- Снимаю конуру у одной любвеобильной старушки.
- Любвеобильной, говоришь? Хм, - Васин почесал вилкой губу. - Годочков-то сколько старушке?
Доронин удивлённо посмотрел на командира.
- Да ты что, шеф? Старушке за семьдесят. К богу она любвеобильна.
Снова вошла проводница.
- Ваше кофе, мальчики.
- Спасибо милая, - поблагодарил Васин.
- Больше ничего не нужно?
- Разве что меня поцеловать, - предложил Устюжанин.
- Потерпишь.
Поужинали. Всё та же Люся унесла подносы и ещё несколько раз без видимой причины заходила в кабину. То справлялась о погоде в Краснодаре, то о температуре за бортом. Она обращалась к командиру - этикет есть этикет, но Васин кивал на Доронина. Дескать, командир сейчас он, раз в левом кресле сидит. А тот довольно равнодушно отвечал ей и отворачивался.
- Нравишься ты ей, - сказал Герард стажёру. Тот равнодушно пожал плечами.
- Мы все кому-то нравимся, - философски ответил за Эдуарда механик.
- Саня, сколько ещё лететь осталось?
- Через час двадцать будем на месте. - Погоду не слушали?
- Сейчас послушаем, - ответил Васин и включил КВ-станцию, настроив на региональный канал, который беспрерывно передавал погоду всех южных аэропортов.
Сквозь треск и шорохи эфира просочился женский голос, сообщающий метеоусловия: облачность, видимость, ветер, температура... Доронин с Пашкой закончили писание бумаг и тоже стали вслушиваться.
- Плюс пятнадцать, - вздохнул механик. - Это ночью. А днём? Живут же люди!
- Ты лучше послушай, какую видимость дают. Тысячу двести. А вылетали больше десяти было.
- А какой у нас запасной? - засуетился Пашка и стал замерять остаток топлива.
- Сочи. Там хорошая погода.
Штурман доложил, что попутный ветер стихает, и скорость упала до 830 километров.
- Ну и ладно, - принял к сведению Васин, - хорошим людям некуда торопиться.
И в это время резко постучали в кабину. Пашка открыл дверь, и снова вошла Люся, но не уверенная в себе, хозяйка салона, а какая-то испуганная.
- Герард Всеводолович, рожает!
- Кто? Штурман? - шутливо спросил он, не вникнув в суть доклада. - Он не может.
- Шуточки вам. Пассажирка у нас рожает. Господи!
Такого ещё не было. То есть и раньше, случалось – слышали - рожали в самолётах, но у них не было.
- Она что же, совсем рожает? - уточнил Васин. - Подождать не может?
- Товарищ командир! - укоризненно произнесла девушка. - Не совсем не рожают. Схватки у ней начались.
- Вот это номер! - отвисла челюсть у Устюжанина. - А какого хрена она в самолёт полезла, если ей в роддом было нужно?
- Вот этого я не знаю, - отмахнулась проводница и запричитала: - Товарищ командир, что делать-то?
- Принимать роды, - неуверенно проговорил Васин и посмотрел на механика.
- Кому? - ахнул Пашка. - Нам что ли? Ну и рейс подсунули!
Обычно в каких-то щекотливых ситуациях возникающих во время полёта в салон посылают разбираться механика, и Пашка решил, что Васин его сейчас и пошлёт. Он заныл:
- Командир, я лучше сам рожу, но роды не буду принимать. Пусть ждет до посадки.
- Люся, среди пассажиров врачи есть? - принял решение Васин.
- Есть, мы уже выяснили. Но один зубной, а другой ветеринар.
Пашка, сообразивший, что роды принимать его не пошлют, обрёл чувство юмора.
- Там, откуда дети появляются, не зубы растут, - рассудил он.
- Резонно, - согласился командир. - Но других нет. Люся, привлекай зубника. И ветеринара тоже. Они клятву Гиппократа давали, - привёл он, как ему показалось, веский аргумент.
- Ветеринар - вряд ли, - усомнился Доронин.
- Штурман, свяжись с Краснодаром, обрисуй ситуацию. Пусть скорую помощь к трапу подадут. Ну и всё остальное, что там положено. Когда начнем снижаться?
- Через полчаса.
- Понятно. А ты, Люся, из старых женщин привлеки кого-нибудь. Которые уже рожали. Они всё знают. Поняла? Другого выхода нет. Ну, иди, иди, командуй там.
- Боюсь я, Герард Всевдлч, - захныкала девушка.
- Иди, иди, милая. Не бойся. Тебе тоже предстоит это. Делай, как я сказал.
Люся вышла. Но минут через десять снова появилась в кабине. Все головы повернулись в её сторону.
- Рожает. Около неё две женщины и этот... ветеринар. Но он только у оленей роды принимал. Ой, что делается! Пассажиры уже и пелёнки нашли. Мы горячую воду
приготовили...
-Ну и хорошо, - прервал её Васин. - Ступай в салон, мы сейчас снижаться начнём.
- До аэродрома - двести тридцать, - проинформировал штурман. - Через три минуты расчётное снижение.
Быстро прочитали контрольную карту перед снижением. Далёкий голос диспетчера приказал сразу снижаться до эшелона перехода. Им давали зелёный свет.
- У нас видимость девятьсот метров, туман. Синоптики прогнозируют ухудшение. Ваш запасной?
- Запасной - Сочи, - ответил за штурмана Васин. - Но мы намерены садиться у вас при любой возможности. На борту нештатная ситуация.
- Извещён, - коротко ответил диспетчер. - Погода пока позволяет, но туман быстро сгущается.
Выключили большой свет, прибрали режим двигателям. Самолёт со скоростью 20 метров в секунду устремился к земле. На высоте трёх тысяч вошли в рыхлую облачность. Началась слабая болтанка. Доложили высоту эшелона перехода.
-Видимость на полосе 800 метров, - ответил диспетчер подхода. - Работайте с кругом.
Диспетчер круга подтвердил видимость и приказал снижаться до 500 метров к четвёртому развороту. Переставили давление на аэродром посадки и продолжили снижение. Земли не видно, внизу плотная пелена тумана. Теперь полетом полностью распоряжались лётчики. Систему управления самолёта штурманом отключили. Он сейчас мог корректировать курс, подавая команды.
- Пятьсот заняли, - предупредил Ипатьев. - До третьего разворота три.
- Шасси выпустить! - приказал Доронин, ни на секунду не отрываясь от приборов. - Стабилизатор - два с половиной градуса!
Внизу под полом кабины засвистело, словно там сидел доселе смирно соловей-разбойник. Это врывался воздух через открывшиеся створки передней стойки шасси.
- Третий разворот, курс сто сорок! - скомандовал штурман.
Выполнили разворот, выпустили закрылки. Теперь самолёт не несся, как на эшелоне, а как бы подкрадывался к посадочному курсу на малой скорости.
- Начало четвёртого, крен двадцать... поехали, - дал новую команду Ипатьев и подумал, что за это вырвавшееся «поехали» может получить дыню, когда начальники расшифруют фразеологию. Хотя, Гагарин вон сказал это слово при старте и ничего.
Перешли на связь с диспетчером посадки.
- Продолжайте заход, - разрешила земля. - Учтите, на полосе предельная видимость. Ваше удаление - восемнадцать, правее - девятьсот.
- Вас поняли, - с нажимом на последнее слово ответил Васин.
Подобный диалог означал, что видимость-то на полосе уже меньше минимума, но вас принимают, учитывая ситуацию на борту. Диспетчер как бы призывал их мобилизоваться на такую посадку. Ведь погоду меньше минимума он дать не мог, а если бы дал - обязан был бы отправить их на запасной аэродром. Конечно, командир может принять решение о посадке и хуже минимума, но только в чрезвычайной ситуации. К какой ситуации относить роды на борту, ни в одном документе не сказано. Доказывай потом инспекции, что ты не ишак. Чёрт бы побрал этот туман, наползший с недалёкого водохранилища!
А в этот момент в салоне появился нигде не зарегистрированный пассажир, заявив о себе громким «УА-А!». Кое-кто из пассажиров захлопал в ладоши.
Выполнили четвёртый разворот, выпустили закрылки в посадочное положение, прочитали контрольную карту перед посадкой.
- Эдик, пилотируешь до ВПР (высота принятия решения), - напомнил Васин. - Дальше - я. Нужно сесть с первого захода. Если не попадём на полосу с 30 метров - уходим на второй и в Сочи. Повторно при такой погоде нам зайти не дадут.
Всё это Васин произнёс, не нажимая кнопку внутренней связи. Для того, чтобы ничего не записалось на магнитофон. А «Марсами», слава богу, кабина не оборудована.
- Вошли в глиссаду, снижаемся, - скомандовал Ипатьев.
Доронин пилотировал по командным стрелкам, ведя самолёт по наклонной траектории к торцу полосы. Несмотря на работающий вентилятор, лицо его начало покрываться каплями пота, спина под рубашкой стала влажной. Такую посадку он на этом типе ещё не производил ни разу.
- Нормально идём, - сказал штурман, - на курсе, на глиссаде.
- Сто семнадцатый, шасси выпущены, к посадке готовы, - доложил Васин.
- Посадку разрешаю, - слегка затянув ответ, разрешил диспетчер.
Сейчас он впился глазами в экран своего посадочного локатора, контролируя движение самолёта по курсу и глиссаде. И стоит им выйти за предельные значения - тут же поступит команда уходить на второй круг. И повезут они новорождённого «зайца» в Сочи. Но они ещё не знали про зайца. Во время посадки проводникам запрещено отвлекать экипаж.
Резко зазуммерил динамик радиомаркера дальнего привода.
- Проходите дальний, на курсе, на глиссаде, - помогал диспетчер.
Самолёт тряхнуло в приземном слое инверсии. Сейчас будет смена ветра. В подтверждении этого тут же отреагировал штурман.
- Скорость падает. Ниже пошли... ниже десять!
Едва заметным движением штурвала Васин помог Доронину и добавил режим двигателей. «Надо было в автоматическом режиме зайти, - мелькнула запоздалая мысль. - Привыкли всё вручную делать». По команде Пашка включил фары, но тут же поступила команда переключить их на малый свет. Большой свет создавал световой экран прямо перед носом самолёта. Высота 80 метров - земли не видно. Со скоростью 280 километров машина подходила к невидимой пока полосе. Это самый ответственный этап полёта. Если собрать пот всех лётчиков за всю историю авиации только на этом этапе, то Арал приобрёл бы возможно прежние очертания.
- Правее шесть, на глиссаде, - подсказал диспетчер.
- Высота шестьдесят, решение? - затребовал штурман.
- Держу по приборам, - предупредил Доронин.
Васин огней полосы не видел. И поэтому тянул с командой «Садимся!».
- Решение? - настойчиво потребовал Ипатьев.
- До полосы - пятьсот, - проинформировал диспетчер.
И в этот момент Васин увидел огни полосы. Собственно это были ещё не огни полосы, а огни подхода, но это уже не важно.
- Немного левее идём! - заорал из свой конуры штурман.
- Садимся! - запоздало произнёс Васин, когда самолёт уже находился над торцом полосы.
-Полоса перед вами! - подтвердил диспетчер. И хотя из своего пункта он видел только размытое световое пятно, несущееся к полосе, но был уверен: полосу экипаж уже видит.
- Скорость двести восемьдесят, - забубнил Пашка. - Высота десять, пять, три, один метр. Касание! Реверс!
Взвыли двигатели, создающие обратную тягу. Добрую треть полосы пробежали за несколько секунд. Доложили о посадке и получили номер стоянки и условия руления.
- Ну и посадочка! - слегка охрипшим голосом сказал Устюжанин, убирая механизацию.
- Снимаю шляпу перед вами, лётчики.
- Посадка нормальная, - ответил Герард. - Бывает и хуже, но редко.
- Да уж! - промычал Доронин, и открыл форточку, украдкой смахивая пот с лица. В кабину пахнуло влажным и сырым южным воздухом.
- А видимость-то метров пятьсот, не больше. Ради беременной женщины, вы, отцы, урезали себе минимум на триста метров. Ждёт, не дождётся вас инспектор, - весело сказал Пашка.
- Не каркай! Ох, и рулить тут далеко. Второго родить можно.
С помощью машины сопровождения зарулили на стоянку. К самолёту катился трап, за ним скорая помощь и машина РП (руководитель полётов). Едва выключили двигатели, в кабину ворвалась проводница.
- Мальчики, у нас девочка!
- Ну вот, а ты боялась, дурочка! - многозначительно проговорил Пашка. - А это
оказывается не больно. Что же нам молодой маме на память подарить? А, командир? – Он огляделся. - Одни кнопки, да рычаги. Хоть штурвал откручивай.
Из своей кабины полез Ипатьев, волоча за собой опостылевший штурманский портфель и корзины под помидоры.
- Вот из-за этого портфеля мне всегда штурманов жалко, - продолжал болтать
Устюжанин. - У тебя, Саня, поэтому и руки такие длинные.
- Не длиннее твоего языка, - парировал штурман. - Чего расселся, дай пройти, приехали уже.
- Кстати в твоём портфеле не найдётся листочка хорошей бумаги?
- У меня всё найдётся. Зачем тебе?
- Давай, потом объясню. - И он пошёл открывать двери.
Вернувшись, вытащил ручку и на чистом листе написал:
Справка
Дана настоящая гражданке ---------------- в том, что она родила, а её дочь родилась ... мая 198... года в 23 часа 20 минут на высоте 1200 метров в самолёте Ту-134А, выполняющего рейс по маршруту Бронск - Краснодар.
Командир корабля Г. В. Васин.
Дальше шли фамилии всех членов экипажа и проводников.
- Люся, быстро узнай фамилию матери, - распорядился Пашка и пустил справку по кругу. - Ваши подписи, господа. Санька, печать!
Ипатьев извлёк из кармана металлическую печать, какой опечатывают портфель с картами и навигационными сборниками. Механик размазал по ней синюю пасту и приложил на подписи. Чётко отпечаталось; «Бронский объединённый авиаотряд ...ого управления гражданской авиации».
- Ну, Павел, молоток! - похвалил Васин - А теперь пойдём поздравим молодую мать.
Довольный содеянным, Пашка прокомментировал:
- Без справки нельзя. Бюрократы свидетельство о рождении и то не дадут. Ведь она же ни в одном роддоме не рождалась. А с бумажкой сразу человеком будет.
- Поздравляю вас! - Васин подошёл к вымученно улыбающейся молодой женщине,
около которой уже суетились врачи. К ней они пустили только командира. Он нагнулся, взял бледную руку женщины и поцеловал. - Будьте счастливы.
- Спасибо, - тихо произнесла она. - Вы уж извините...
- Ну, что вы! Вас кто-то встречает?
- Мама должна. Я к ней рожать летела, да вот...
- Не беспокойтесь, её найдут. - Васин повернулся к старшей проводнице.
- Я всё поняла, командир, - кивнула девушка. - Если она встречает - мы её найдём.
А Пашка напутствовал одну из женщин в белом халате, которая с недоумением смотрела на него, не понимая, что хочет от неё этот лётчик с какой-то никогда не виданной ей справкой.
- Справка вполне официальная, видите: подписи, печать. Так вы уж на основе этой напишите свою, роддомовскую. А эту оставьте на память нашей крестнице. Не каждый день в самолётах рождаются.
К самолёту сбежались кому нужно и не нужно, чтобы взглянуть на родившую в воздухе маму.
Их обслужили и заправили без проволочек и обратно они взлетели почти по расписанию, сократив стоянку. Прибывающие самолёты уходили на запасной, видимость была только для взлёта. Сам руководитель полетов проводил их на машине сопровождения до предварительного старта.
Видимость дали триста метров. Пока прогревали двигатели, Доронин всматривался в мутную пелену ночного тумана по курсу взлёта. В лучах рассеиваемого туманом света фар окружающее казалось каким-то фантастическим. В кабине темно и только приборы и табло излучают мягкий успокаивающий свет, как угли костра в чёрной ночи.
В таких предельных метеоусловиях он будет взлетать впервые, как и сегодня садился. Но волнения уже не было. Он был уверен, что сделает всё, как полагается, Конечно, на Ан-2 приходилось взлетать и худших условиях, где-нибудь в полярной тьмутаракани. Но ведь это же совсем другой самолёт. На нём можно и при видимости 50 метров взлететь, если длина разбега у него около ста метров всего. Да и скорости там намного меньше.
Как-то весной работали они в приполярье. Возили на Ан-2 грузы для исследовательской экспедиции. Базировалась она у большого озера, на льду которого и организовали временный аэродром. Эдуард был тогда уже опытным вторым пилотом и готовился пересесть в кресло командира. А командиром самолёта был Иван Дягилев, ныне уже Иван Васильевич, командир Ту-134. Вот он-то и предложил как-то Эдуарду взлететь по приборам. Доронин сразу вспомнил своего первого командира Горюнова, любителя подобных экспромтов. Он потом перевёлся куда-то на Дальний Восток, но там за его чудачества его вытурили с лётной работы. Похожая перспектива Эдуарда не устраивала, и он прямо заявил об этом Дягилеву. Но тот сумел его убедить.
А делали они так. Дягилев выруливал на полосу и устанавливал самолёт точно на взлётный курс по ГПК (гирополукомпас), который, как известно, реагирует на малейшие отклонения и не подвергается магнитным помехам от северных сияний. По нему и выдерживал направление на разбеге, поставив штурвал нейтрально. Скорость нарастала и самолёт, согласно закону аэродинамики, отрывался от земли сам. После отрыва он немного придерживал штурвал, чтобы машина не вышла на большие углы атаки, и они спокойно уходили вверх. Эдуард же, страхуя каждое движение командира, контролировал взлёт визуально, как и положено. Они взлетали так несколько раз, и ни разу Доронину вмешиваться не потребовалось. А вскоре подобная тренировка им пригодилась.
Они прилетели на этот аэродром и сели при нормальной погоде. Пока самолёт разгружали, их пригласили пообедать. Покушали, попили чаю, покурили, вышли на свет божий и... света божьего не увидели. Погода на севере изменчива, словно избалованная кокетка. Откуда-то со стороны океана натащило густой туман. Он мог рассеяться через час, мог стоять и неделю. Оборудования для длительной стоянки на ледовом аэродроме не было. Печек для подогрева двигателей - тоже. Возникла перспектива заторчать на этом аэродроме неопределённое время. Лётчики знают, что значит ждать лётной погоды по 5-6 дней. И Дягилев решился.
Запросили погоду на базе. Она была хорошей.
- А что туман возник, передашь через пол часа после нашего взлёта, - напутствовал он
радиста аэродрома.
Эдуард тогда признался себе, что он на такое бы не решился. В условиях сильного тумана и белой полярной мглы видимость не превышала полтора десятка метров.
- Конечно, какой-то риск был, - сказал после полёта Дягилев. - Но он основан на трезвом расчёте. Я был уверен, что взлечу, ведь уже не раз пробовали.
Из-за этого тумана тогда не летали в этот район четыре дня.
Как-то Эдуард, уже летая с Васиным, рассказал ему о том памятном взлёте.
- Дягилев, несомненно, классный лётчик, - выслушав, сказал Васин. - Для него особого риска, может, и не было. Тем более, если уже взлетал подобным образом. Да в нашем деле и нормальный полёт не без риска. Дело в другом. Иные люди не знают границы между обдуманным, здравым риском и необдуманной бесшабашностью. Напролом прут. Вот как твой Горюнов. Зачем ему нужно было под провода лезть? Себя показать? Дескать, чем мы хуже Чкалова? Но сейчас за чкаловщину в тюрьму сажают. Из-за таких вот и говорят, что наставление по полётам кровью написано. Конечно, мало кто в эти слова высокий смысл вкладывает, но согласись, что много происшествий происходит по недисциплинированности. Дурак и на самокате шею свернёт. А риск в вашем том взлёте был. Хотя бы потому, что такой взлёт не диктовался необходимостью и нужен был только вам. Вы не захотели ждать. А в авиации терпение, выдержка и умение ждать порой многого стоят.
- И сидели бы там четыре дня? - возразил Эдуард. - А потом ещё техническую бригаду пришлось бы туда везти с подогревателем.
- Таков наш удел. Конечно, на Ан-2 и вертолётах минимумы для взлёта и посадки неоправданно высоки. Два, три километра - это много. Да любой, далеко не лучший лётчикспокойно взлетит при тысяче метров. Ведь летают же при таком минимуме по санитарным заданиям. А вот грузы почему-то возить нельзя. Перестраховка всё это.
-Так ты считаешь, Герард Всеводолович, что нам не нужно тогда было взлетать?
- Я бы не полетел, - ответил Васин. - В нашей работе даже минимальный риск должен быть сведён к нулю. Дождался бы видимости метров двести и спокойно взлетел. Без всякого риска. Вы тогда просто не захотели ждать.
- Двигатели прогреты, можно взлетать, - доложил Устюжанин.
- Экипаж, взлетаем! - Доронин вывел двигатели на взлётный режим и отпустил тормоза.
И сразу же отсчёт времени пошёл на секунды. В размытом туманом свете фар полоса казалась какой-то громадной лентой всё быстрее вращающегося транспортёра.
Завибрировала на стыках бетонки кабина. Полёт начался.
На эшелоне Ипатьев привычно взял управление на себя. Они шли параллельно линии терминала, которая отступала всё дальше на запад. На востоке небо было аспидно-чёрным. Там вступала в свои владения ночь. А на западе горизонт светился ещё красно-багряным светом, постепенно затухая и причудливо меняя тона и скоро, блеснув последним всполохом преломлённых в атмосфере лучей, исчез. После Камышина штурман подвернул самолет на северо-восток, и они стали уходить навстречу ночи. Полёт был спокоен. И только вспыхивающие проблесковые маяки излучали в мёртвое холодное пространство красный мерцающий свет, который оставлял на крыльях неземные фантастические блики.
В салонах проводники накормили людей и выключили большой свет, оставив дежурное освещение.
- На обратном пути никто не родит? - спросил Пашка проводницу Люсю, когда она принесла питание. Та осуждающе посмотрела на него и ничего не сказала.
Домой прибыли ранним утром. По прежнему шёл дождь с мокрым снегом, дул сырой западный ветер. За машиной сопровождения зарулили на стоянку, быстро провели разбор, который нужно наговаривать на магнитофон. Стандартные фразы, никому не нужные и ни к чему не обязывающие. Настоящий разбор бывает за бокалом пива, когда можно поговорить не спеша. А тут... какой к чёрту разбор в четыре утра!
Трап подошел сразу же. Покидали самолёт, как и положено, соблюдая никем не писаный порядок. Командир, за ним второй пилот, затем штурман. Это в аварийной обстановке командир уходит последним. Механик остался сдавать самолёт наземным службам. Автобус за пассажирами не подошёл (спят, гады!), и они цепочкой, поёживаясь от холода, потянулись к вокзалу.
В Краснодаре они всё-таки успели сбегать на рынок на привокзальной площади и купили всё, что им заказывали. Но в это время их никто не встречал, и все коробки ребята оставили в штурманской комнате. Утром разберутся сами, кому там и что.
- Ну что, братцы-кролики, наш резерв досрочно закончился. Можно и по домам, - сказал Васин. - Правда, автобусы ещё не ходят.
- А такси слабо нам? - спросил штурман. - Только Пашку подождём.
В машине, лязгая зубами от холода, механик спросил:
- График на завтра смотрели? Опять в ночь улетаем.
- Не на завтра, а уже на сегодня, - поправил Эдуард. - Вот приедем домой
отоспимся - и снова сюда.
- Так я никогда не женюсь, - проворчал Устюжанин.
- Почему?
- А когда же даму сердца искать? Они днём работают, я - ночью.
- А-а, - зевнул Доронин, - ты ищи такую, которая по ночам работает.
Через полчаса они въехали в ещё спящий город. Первым вышел Доронин.
- До завтра, мужики, - прощаясь, хлопнул дверцей.
- Будь здоров! - ответил за всех Пашка.
Вторым вышел у своего подъезда Ипатьев и, задрав голову вверх, где на шестом этаже была его квартира, сказал:
- Прихожу - спят. Утром они уходят - я сплю. Вечером ухожу - они спать ложатся. Так и живём. Ну, пока!
- Не кашляй! - попрощался Устюжанин. - Деньги будут - звони.
Васин попросил остановиться метров за четыреста до дома.
- Не доехали ещё? - удивился Пашка.
- Прогуляюсь перед сном немного.
- Неужели бессонница, командир?
- Да нет, просто размяться перед сном нужно. Всю ночь ведь просидели.
- Тогда до завтра, спокойной ночи. Вернее, утра.
- Странный ваш командир, - сказал таксист, трогаясь с места. - Кто же в пять утра гуляет, да ещё в такую погоду.
- А-а, - зевнул Паша, - хороший у нас командир. - А вообще-то, друг, тормозни, я тоже пройдусь. Тут недалеко.
Он положил деньги на сиденье и, уже выйдя из машины, пояснил водителю:
- Людям иногда нужно одиночество, только не все об этом знают. - И захлопнул дверцу.
Таксист молча пожал плечами - ненормальные - и дал газ. Через несколько мгновений огни автомобиля стали расплывчатыми, на прощание мигнули Пашке стоп-сигналами и исчезли за углом.
------------------------------------------
ГЛАВА 3. КОМАНДИР
Небо, мы много лет твои рядовые солдаты,
Но кончается срок и дни службы тебе сочтены.
Ребята, ребята, мы молоды были когда-то,
Оттого и не знали, что времени нету вины.
Командир эскадрильи самолётов Ан-2 Нурислам Хамзиевич Бек слыл грозным и жёстким начальником, хотя таковым казался только на первый взгляд. На самом деле это был удивительно душевный человек, интеллектуал и умница. Дело своё Бек знал досконально. Летать он начал ещё в конце пятидесятых годов в военной авиации, когда многих его сегодняшних подчинённых и в проекте не было. Неизвестно, как сложилась бы его судьба в военной авиации, но в начале шестидесятых приснопамятный Никита Сергеевич провёл сокращение армии. После этого Бек оказался в гражданской авиации, как и большинство его коллег.
Уже третий час командир сутулился за своим рабочим столом, разбирая скопившиеся за месяц своего отсутствия бумаги, и мысленно проклинал их создателей. Только вчера он прилетел со сборов в УТО (учебно-тренировочный отряд), который находился в другом городе при штабе территориального управления. Там он пребывал на так называемых курсах повышения квалификации. За тридцать три года пребывания в авиации, Бек так изучил её структуру, порядки и лично свои профессиональные обязанности, что никакие курсы повышения ему, конечно, не были нужны. Абсолютно ничего нового он там не получил, если не считать, что убил месяц времени. Хотя, нет. Он не знал, как юмористы расшифровывали УТО. А расшифровывалось оно с подачи остряков так: устал, товарищ -отдохни. Но ещё больше его удивила обратная расшифровка: отдохнул - теперь уё...й. Что он и сделал после месяца «отдыха», едва получил свидетельство об окончании курсов.
Месяц был выброшен козе под хвост. Ах, время! После пятидесяти оно начинает лететь, словно реактивный истребитель с попутным ветром. Ему этого времени всегда не хватало Будучи с юности приучен к дисциплине и верный «Уставу о дисциплине работников ГА», полностью скопированного с устава армейского, он старался выполнять все указания, директивы и инструкции, сыплющиеся нескончаемым потоком из министерства самой крупной и бестолковой авиакомпании мира, из управления, а, порой, и от командира ОАО и командира их летного отряда.
Все бумаги шли с резолюцией изучить, или срочно изучить с лётным составом под роспись до такого-то числа. А как изучить до 01. 05. если сегодня уже 05.05. и документ пришёл только вчера? А у него люди в командировках, в отпуске, в том же УТО. А как быть с теми, кто ежедневно летает? Вот и поворачивайся, командир. Как? Да как хочешь! Никому до этого нет дела. Хоть по ночам изучай.
Командир эскадрильи в авиации - это основная тягловая сила отрасли, основной исполнитель. Он же выполняет и роль буфера между высшим, привыкшим только спрашивать, командным составом и рядовыми лётчиками. Угодить нужно и тем, и этим. Удивительно, но Беку это удавалось. Правда, никто не знал, сколько это стоило ему нервов.
Ни один чиновник от авиации не задавался мыслью, можно ли не формально изучить всю эту лавину документов, не останавливая производственного процесса - полётов. Никого это не интересовало. Хотя некоторые командиры подсчитали: на изучение такой лавины бумаг не хватит рабочего дня лётчиков. Как быть? Снять их с полётов для изучения? Но кем заменить? Ведь все полёты по расписанию, их не отменишь. Ждать ежемесячного разбора полётов, когда собираются все свободные от полётов лётчики? Но тогда выйдут сроки, ведь изучить требуется «срочно до...». Да и приходит за месяц иногда до сотни всяких бумажек. И идут они все под эгидой святости для лётчика - безопасности полётов.
А комиссии по проверке исполнения этих бумаг стали практически почти ежемесячными. И горе командиру, у которого в журнале изучения эта комиссия не найдёт росписи какого-то лётчика.
Нурислам Хамзиевич знал все росписи пилотов своей эскадрильи. Листая журнал, видел: второй пилот расписался за весь экипаж, а вот здесь один командир самолёта расписался за своего друга. Он пытался пресекать это, но скоро понял: невозможно. Пытался бегать на стоянки самолётов и заставлял изучать документы и расписываться перед вылетом. Иногда сам информировал и расшифровывал, о чём гласит та или иная бумаженция. Он ловил своих лётчиков в АДП, в штурманской комнате, в медпункте, где проходят предполетный контроль, даже в автобусе по пути на работу. Но когда человек настроен на полёт, он плохо воспринимает что-то другое. Мысли его уже там, в кабине, в небе. Поэтому в одно ухо влетало, а в другое - тут же и вылетало. Да и Беку в свои более чем полсотни лет надоело быть мальчиком на побегушках. И он махнул на всё рукой, смирившись с положением дел. В конце-концов, никто из членов комиссии никогда не спрашивал, чьи росписи стоят в журнале изучений приказов. Да хоть грузчиков - лишь бы были росписи.
В других эскадрильях было то же самое. В отчаянии Бек иногда собирал командиров звеньев и устраивал им разнос, хотя в душе понимал, что и они не в состоянии довести до своих подчинённых требования бумаг в указанные сроки. А их, этих бумаг, в иной день приходило сразу несколько.
- И так уже летаем в перерывах между изучениями да различного рода занятиями, - сказал как-то один из командиров звеньев. - Летом, хоть и работы много, но зато от бумаг отдыхаем: все бумажные делопуты и бюрократы в отпусках. И как видите, безопасность полётов от этого не страдает, а даже выигрывает. Ведь любая лавинная информация только нервирует.
- Ну, ты уж совсем непочтительно относишься к документам, - ворчал Бек, привыкший к дисциплине. Он помнил ещё сталинские времена, когда за подобные речи можно было лишиться не только работы. Такие речи он называл одним ёмким словом: крамола.
- А как же ещё к ним относиться? Заклевали, запугали, затюркали нас эти бумаги! Мы скоро не людьми - роботами станем, мыслить и решения принимать отвыкнем самостоятельно. На все случаи в нашей профессии уже трижды бумаги и инструкции написали. А параграфы-то эти в инструкциях ох как от жизни далеки! Остаётся одно: или
работать, их нарушая, или не работать, их выполняя. А я всё же пилот первого класса, я самостоятельности хочу, творчества в полётах, наконец. Сейчас же я в писаря превратился. Вот бумаг и журналов полный стол. Это ли не формализм? Мне на базе с людьми по настоящему работать некогда. Только и успеваю спрашивать: этот приказ изучил, это указание знаешь, эту директиву читал, за эту информацию расписался? А спросить, как и где ты живёшь, лётчик, что тебя волнует, какие отношения в семье, выслушать его, понять - это мне некогда.
- Для душещипательных бесед замполиты есть, - неуверенно возразил Бек.
- Замполиты? Да, есть. Но почему-то лётчики со своими проблемами к нам идут, а не к замполитам. Они тоже в бумагах погрязли и давно про живое дело забыли. Вот перестройка в стране идёт, шума много, а пользы пока никакой.
- К сожалению, ты прав, - вздохнул Бек, но в нём тут же сработала многолетняя привычка к дисциплине, и он внушительно заметил: - Я не советую тебе такие речи среди молодёжи говорить. Это крамола.
- Ах, Нурислам Хамзиевич! Какая это крамола? Просто мы отрываемся от жизни, дальше бумажного горизонта видеть перестали. Вы думаете, что этого молодёжь не замечает? Послушали бы вы, что они говорят о нашем начальстве и наших порядках.
- Ты на кого намекаешь? - почернел Бек. - На меня? Я ведь тоже начальство. И всё тоже вижу. Но вот могу ли я что изменить? Я, как и все, рамками устава скован. И никто нас не поддержит ни командование, ни партком, если мы попытаемся другим курсом идти. А что будет с нами - знаешь? У меня пенсия есть - уйду. А ты? Куда пойдёшь? Молчишь! - скрипуче рассмеялся Бек. - Вот тебе и перестройка с гласностью. Ха-ха-ха!
Они тогда крепко повздорили. Не стоило бы молодому командиру звена с ним спорить. Ведь людей старой закваски не изменить.
Бек приехал домой сердитый и хмурый, ужинать отказался, сидел в кресле перед телевизором, но не смотрел его, а всё о чём-то думал. Пришёл из института младший сын, и он по какому-то пустяку накричал на него. А ночью впервые проснулся от боли в груди. Без труда определил: сердце. Лежал на спине, слушал тягуче-ноющую боль, боясь пошевелиться, и надеялся: сейчас пройдет. Не проходило. Стало отдавать в плечо и локоть. Тогда он растолкал жену. Она включила свет, увидела бледное лицо мужа и засуетилась. Хватала телефон, пытаясь звонить в скорую помощь, но тут же бросала трубку, понимая: если мужа увезут в больницу - ему больше не летать. Потом перетряхивала домашнюю аптечку и не находила там ничего сердечного.
Проснулся старший сын, спустился этажом ниже, где жил инвалид сердечник, и принёс валидол и нитроглицерин. Бек с хрустом разгрыз сразу две таблетки, запил их холодным чаем. Вскоре полегчало. А в ушах всё звучали слова командира звена:
- Вот и идите на пенсию, раз она у вас есть. Со стариками перестраиваться бесполезно. Слишком вы консервативны. Закостенели, мхом старого поросли, не отодрать.
Наглец! Мальчишка! Толковые командиры ему нужны. Перестройка ему нужна. А всю нашу жизнь теперь что же, козе под хвост? Душой Бек понимал, что парень-то в чём-то прав. И поэтому ему симпатичен. Да и летает хорошо. А может это и будет новое поколение лётчиков, которым годами не надо вдалбливать, что такое дисциплина? И, которым можно доверять, как самому себе.
Конечно, будь его воля! Он знал способности своих лётчиков так же, как знал все их подписи. Есть у него в эскадрилье свои Мазуруки, Чкаловы, Водопьяновы. Им всё можно доверить, дать больше самостоятельности, не мешай этому идиотские документы, стригущие всех под одну гребёнку. Взять те же минимумы полётов. Повысили с двух километров до трёх по видимости, а у кого есть предельный минимум так с ним почему-то можно стало только тренировочные полёты выполнять. Нонсенс! А ведь личный минимум -это гарантия успешного завершения полёта. На то он и даётся. И вот сидят в хорошую погоду его Водопьяновы и Мазуруки на земле, чешут в хвост и в гриву начальство и порядки в этой системе. Уж он-то, командир, знает, как, кого и в каких условиях можно выпустить в полёт. Но в министерстве и управлении вероятно виднее.
Есть у него и Чкаловы. Под мостами, правда, не летают. Самолёты стали большие, а мосты - те же. Но на бесшабашный риск могут пойти. В грозу залезть или в обледенение. Но от этого никто не застрахован, всякое может случиться. Были у него и ухари, которые на АХР под высоковольтными проводами летали. Асы, чёрт их возьми. Но, слава богу, перевелись. Кого выгнали, кто сам ушёл. От таких асов старались избавиться, посылая их на переучивание на большую технику. На той под проводами не полетишь.
Да, много чего ему мальчишка наговорил. Ему, пилоту первого класса, воспитавшему не одно поколение лётчиков. Хотя мальчишка-то больше десяти лет в авиации, это уже что-то значит. И... прав ведь. Не нужны в авиации надсмотрщики, нужны толковые учителя. А с этим дефицит. Не хотят грамотные и толковые идти на командные должности, не престижные они. И с каждым годом падают в цене. А те немногие, способные грамотно руководить, что согласились на это, убедившись в тщетности своих начинаний, уходят. Когда же это началось?
Бек всегда заступался за своих лётчиков. Он бросался за них в бой горячо и... с чувством обречённости. Ибо понимал: противоборства с системой ему не выдержать. Она и не таких давила. А ещё эта привычка подчиняться уставу, в котором сказано, что приказ начальника - закон для подчинённого. И неважно, что начальник не всегда прав, а порой и глуп. А иногда, случалось, и заступаться-то не надо было, человек виноват. В итоге Бек сдавался. Но в душе ещё долго переживал, по его выражению, ляпсус своих подчинённых, бросивших тень на эскадрилью. Тем не менее, среди лётного состава он слыл поборником справедливости, каковым в душе и был. В среде же высшего начальства прослыл неудобным и неуживчивым командиром, от которого не прочь бы и избавиться, но особо не за что. Да и где взять такого же опытного? Он был исполнителен и прекрасно передавал свой богатый опыт подчинённым. К тому же был и хорошим психологом. Но самое главное - в его подразделении не происходило никаких крупных ЧП, каковыми славились вертолетные подразделения. Или его лётчики умели лучше и грамотнее скрывать эти ЧП.
Уважали Бека летчики и за честное обращение с ними. Разговаривал он всегда с пилотами, как равный с равными. За это ему порой влетало от начальства, которое расценивало такое поведение, как панибратство.
А перестройка, о которой теперь день и ночь кричали с экранов телевизоров, у них не ощущалась. Что-то шумит там, наверху, а в системе - полный штиль. У них есть устав о дисциплине, есть масса документов, регламентирующих работу: каждый шаг, каждое действие. Они не отменены и никакая перестройка им не указ. В самой большой авиакомпании мира никто не знал, как перестраиваться, как не знали этого и в целом по стране. Да и не очень-то хотели. А поначалу и не восприняли серьёзно. Мол, пошумят наверху, на том всё и кончится. Не раз уже такое было. Отрасль их была государством в государстве, и это как нельзя лучше устраивало всех до единого чиновников министерства и управления. Засекретив всё, что нужно и не нужно, они отгородились от общества частоколом запретов, оставив не сведущим созерцать приукрашенные парадные подъезды.
Но всё-таки, нет-нет, да и стала проявляться перестройка. Правда, снизу. Появились желающие критиковать начальство и порядки, мало того, даже политику партии. Это мгновенно стало рассматриваться, как нарушение дисциплины. С такими людьми проводились партийно-воспитательные беседы, доходящие до открытых конфликтов. Всё напрасно. Лётчики увольнялись, переводились в другие города, уходили на пенсию. Раньше такого не было. Да вот взять и его командира звена. Ещё год назад он вряд ли бы осмелился сказать ему такое. Похоже, этот Горбачёв, сам того не желая, развалит в стране всю дисциплину.
Через полгода тот командир звена написал рапорт и уволился. Уехал в другой город, где устроился пилотом в ведомство МАП (министерство авиационной промышленности). Там была более интересная и живая работа, летчиков почти не мучили бесчисленными документами и не особенно пеклись об их исполнении. Они летали по всей стране и очень много.
Уходя, парень извинился перед Беком за всё прошлое и напоследок сказал:
- Легче в этой системе бетонную стенку лбом прошибить, чем бумажную. И об бумажку можно ушибиться сильнее, чем об стенку. Эта система так закостенела, что ради своего сохранения не пощадит никого. Но я всё же надеюсь, что будут перемены. Должны быть. Иначе мы себя уважать перестанем.
- Дай-то бог! - пожелал ему всего лучшего Бек, в душе глубоко сомневаясь в сказанном. А еще ему подумалось, что уважать-то себя они уже давно перестали. Этого от них никто и никогда не требовал.
До обеда Бек едва перелопатил половину документов. К тому же отвлекал часто звонящий телефон. Но производственные проблемы шли своим чередом, и их тоже надо было решать. На последней странице каждого документа он ставил дату и подпись, знак того, что требования его изучены. Расписывался фиолетовыми чернилами, ибо шариковых ручек не признавал. Над одним документом он сидел особенно долго, удивлённо качая головой. Документ назывался: «Рекомендации по комплектованию экипажей и обеспечению морально-психологического климата, направленные на повышение научно-методического уровня изучения морально-психологического состояния лётных экипажей». Бек несколько раз прочитал документ, пытаясь уловить смысл. Бесполезно. Мозг его отказывался понимать это. Кто же родил сей опус? Неужели лётчик? Он перевернул страницу. Ага! Изучить с лётным составом приказал заместитель министра ГА Васин. Интересно, как он, подписывая это, представлял такое изучение? Рекомендации были отпечатаны мелким шрифтом на .. 45 сдвоенных листах. Да это же, чёрт возьми, целый роман! Его читать нужно целый день Васин их ни при какой погоде, конечно, не читал. А вот и авторы: два кандидата - сотрудники НИИ ГА. С ума сойти! Но каково заглавие. Отослать что ли сатирику Задорнову, он такие вещи всюду собирает. Да ведь не поверит. Подумает, летчики выдумали. Бек полистал «произведение», не находя в нём ничего нового для себя. Да и что нового могут сказать ему эти кандидаты и доценты? Ему, практику, проработавшему более 15 лет на самой беспокойной в авиации должности.
Да, сменились акценты. Теперь его, лётчика, могут учить все: врачи, психологи, педагоги и прочие кандидаты околовсяческих наук. Как это Высоцкий про них пел: «запутались вы в игреках, заплюхались в нулях»? Или что-то в этом роде. Разве этого ждёт авиация от НИИ? Вот аппаратура для АХР устарела давно, а новую десять лет этот НИИ придумывает и никак не может родить. Для перронной механизации местные умельцы без всяких научных степеней машины делают, и они прекрасно работают. А то немногое, что идёт через НИИ, не выдерживает никакой критики. Опять же местным умельцам приходится доводить её и делать работоспособной. А всё необходимое они достают для этого в местах весьма не престижных - на свалках металлолома. О, чего там только нет! Списанные и заброшенные узлы и механизмы. Кстати, разработанные НИИ ГА, но работать не желающие.
В связи с этим автор не может не привести пример из газеты «Правда» от 7. 01. 87г. Называется она «Выручай, Борис!». Речь в ней о рационализаторе из г. Грозного Б.Ф. Пантелеймонове, который тоже для своих работ находит все детали на свалке. Как-то он усовершенствовал машину для изгибания трамвайных рельсов, которая не хотела работать. Далее цитирую по тексту статьи:
«...По поручению министерства жилищно-коммунального хозяйства РСФСР подготовкой серийного производства машины занялись СПЕЦИАЛИСТЫ академии коммунального хозяйства имени К. Д. Памфилова. Автор, приглашённый на испытания, ахнул от испуга: исходный образец, успешно работавший в Грозном, так «откорректировали» учёные мужи в академическом варианте, что механизм стал не работоспособным. «Отойдите подальше, сейчас может произойти авария», - предупредил Пантелеймонов группу конструкторов с учёными степенями. Над ним посмеялись, а через несколько мгновений рельс лопнул, и куски полетели в разные стороны. К счастью никто не пострадал, кроме технической идеи автора. На счету новатора сумма экономии, превышающая миллион рублей. Их хватило бы, чтобы выплачивать ему зарплату несколько веков...».
Как же так, товарищи учёные? Окупается ли ваше заведение и содержание в нём некоторых СПЕЦИАЛИСТОВ?
Начальник АТБ Дрыгало содержит экспериментальный участок. Там работают несколько умельцев, отнюдь не инженеры. Даже в институтах они не учились. Но это люди, у которых всё получается. Они умеют шевелить мозгами и руки у них растут, откуда надо. Они не просят никаких фондируемых материалов. Им нужно только объяснить суть технической идеи. Через день другой приспособление будет готово, и не желавшая работать институтская машина заработает безупречно. Попробуй-ка через официальные каналы протолкнуть это приспособление. Нет, скорее Дрыгало расстанется с дюжиной инженеров, чем с этими ребятами. Этот его участок - лучший НИИ, его палочка-выручалочка быстрая и безотказная.
Бек с ожесточением начеркал на последней странице произведения: изучено. И расписался, так нажав на ручку, что порвал бумагу. Но вот как изучать это с лётчиками? Если всё читать, нужно минимум половину дня. Поверхностно пробежав глазами две маленькие бумажки, он расписался на них, особо не вникая в смысл и хмуро покосился на следующую. Это снова была целая книга. Ого! На 42 листах. И... 87 страниц - инструкция по пользованию (И!). Да что же это такое? Нет, он точно сойдёт с ума. Ага! Это типовое положение о премировании работников эксплуатационных подразделений в ГА. Неужели и это изучить с лётным составом? К счастью нет. Стояла резолюция: довести до лётного состава. Один чёрт. О чём же тут говориться, если это должны знать лётчики? Вот, взять, например, пункт 4.11.
«Показатели и условия премирования инженерно-технических работников и служащих служб, подразделений, цехов, смен, участков и других аналогичных им производственных подразделений должны быть увязаны с показателями и условиями премирования рабочих и других руководящих работников подразделения с учётом конкретных задач, стоящих перед каждым структурным подразделением, а также значения их в повышении эффективности и качества производства...»
Я, автор, напечатал это и мой компьютер не в силах «переварить» сию абракадабру тревожно замигал мне зелёным светом. И у меня возникли опасения: не «свихнётся» ли он, пытаясь понять ЭТО? Читатель, я ничего в этих документах не выдумал. Их выдумывали чиновники МГА и УГА.
«Свихнуться можно! - подумал Бек. - И я должен читать лётчикам эту галиматью?».
Дальше он читать не стал. Привычно нацарапал: изучено. И поставил дату и подпись.
К двум часам с грудой бумаг было покончено. Конечно, если бы он их все читал - не хватило бы и трёх дней. Несколько документов он отложил в сторону. Выражаясь библейским языком, отделил злаки от плевел. Плевел было много. А вот эти несколько -нужные, касающиеся непосредственно летной работы. С ними ещё придется поработать. Всё остальное - утиль. Собрав их в охапку, отнёс начальнику штаба лётного отряда Чувилову. Тот сидел в своём кабинете и сосредоточенно рассматривал сетевой график подготовки и проверки лётного состава, который занимал поверхность двух сдвинутых канцелярских столов.
- Получи свою макулатуру, Чувилов, - нервно произнёс Бек. - Здесь есть работы, достойные республиканской психиатрической больницы. Всё изучил под роспись.
Начальник штаба оторвался от созерцания графика, стянул с носа очки и уставился на командира эскадрильи.
- Очки втираешь, Бек? Чтобы всё изучить - неделю надобно.
- Ты-то сам их хоть читаешь? Знаешь, что присылают нам из высоких кабинетов? Галиматью за руководящими подписями. Га-ли-мать-ю! - произнёс по слогам. - Куда идём, Чувилов?
Чувилов, старый лётчик, летавший ещё в золотой век авиации, лично знавший Марка Шевелёва, помнил времена, когда лётчиков уважали, прежде всего, за лётный почерк, за умение постоять за свой экипаж, за своё подразделение, а не за горы порождённых бессмысленных бумаг, печально улыбнулся:
- У меня три эскадрильи в отряде. Когда же мне твою галиматью читать. Здесь не читальный зал, а штаб лётного подразделения.
- Это не моя галиматья, - ворчливо произнёс Бек. - Лучше весь день летать, чем эту макулатуру трясти.
- Вот я и говорю, - продолжал Чувилов, соскучившийся по общению, - когда же мне твою галиматью читать? А галиматья она потому, что там, - ткнул он в засиженный мухами потолок толстым, словно разваренная сосиска, пальцем, - кому положено читать эти творения - не читает. А подписывает, не глядя, не вникая, что ему подсунут. И невольно сам посмешищем становится. Вот он, пафос-то! Поэтому всё это дерьмо до нас и доходит. Ну да лётчиков ведь надо как-то на скучных разборах развлекать. Э-э, - махнул он рукой, - уйди, Бек, не расстраивай меня. Брось свою макулатуру в шкаф и уйди.
Бек так и сделал. Вернувшись в эскадрилью, бросил взгляд на допотопные настенные часы. Они стояли. Он подтянул гирю, несколько раз раскачивал маятник - всё бесполезно.
- Когда ты этот хлам выбросишь? - раздражённо спросил своего начальника штаба, сидевшего за столом и сосредоточенно чего-то писавшего. - Когда?
- Не получится выбросить, - отвлёкся помощник от писанины, - они, командир, на тебе числятся.
- Ну и что? Они же времён гражданской войны.
- А хоть времён Куликовской битвы.
- Тогда спиши их, как и вот этот трёхногий стол, чёрт его возьми!
- Тоже не получится.
- Но почему? - Бек начал чернеть, что было первым признаком его раздражения и неудовольствия.
- Потому что списание производится один раз в год, в конце отчётного периода.
- Что за порядок такой? - ещё больше раздражаясь, воскликнул Бек - Тогда хоть со стены сними. Что он глаза мозолит. Обедать пойдём?
- Я попозже. Вот только график доделаю.
- И у тебя графики!
Начштаба поднял голову и уставился на своего командира. Он достаточно хорошо его знал, чтобы не понять, что, тот не в настроении.
- Э-е, Нурислам Хамзиевич, да ты забыл за месяц отдыха, что графики - основная наша работа. Вон же, все стены ими увешаны, потолок только свободный.
- Половину бы выбросить, - проворчал Бек. - Не нужны они, как и твои многочисленные журналы. В них логики нет.
- Логика, она, конечно, сильна, но проверяющие ещё сильнее.
- Не нужна нам половина бумаг, - упрямо возразил командир. - Мы должны, как чистильщики, их фильтровать, отсоединять, как говориться, злаки от плевел.
- А лучше бы вообще плевел не рассеивать, - согласился начальник штаба. - А ненужными бумагами мы проверяющим очки втираем. Потому что они и сами их не знают. Так легче и спокойней, - засмеялся помощник.
-----------------------------------
По пути в столовую Бек заглянул в пожарную службу аэропорта, где работа его друг, бывший лётчик. У него несколько лет назад загорелся двигатель на земле во время запуска. Экипаж сделал всё, что положено в таких случаях, но комиссия пришла к выводу, что виноват в возгорании всё-таки командир. Хотя бы потому, что сидел в кабине. Изрядно потрепав нервы, их отстранили от полётов и удержали какую-то сумму в счёт погашения ущерба. Восстанавливаться на лётной работе после этого он не захотел и ушёл на пенсию. Чего же испытывать судьбу дважды.
Друг сидел за столом и читал какую-то бумагу. Бек поздоровался и сел рядом. Из-за перегородки вышел откормленный заспанный кот и, понюхав ботинок Бека, презрительно фыркнул.
- Что, своего не признал? - спросил его Бек. - Обоспались все тут... пожарники. Ну, как дела? - повернулся к другу. - Пожары тушишь?
- Тушу, - скривился тот. - Сутки тушу, двое - дома.
- Так можно работать.
- Можно. Работа не пыльная, да бумаги вот заели.
- Да у вас-то какие бумаги? Нет огня - спи, есть огонь - туши. Всё предельно ясно и логично.
- Ясно, говоришь? Тогда вот, прочитай. Из управления прислали. Вот этот пункт пятый.
Бек придвинул к себе документ. Пункт пятый гласил: «Пожарному расчёту прибывать к месту возгорания не позднее, чем за три минуты до начала возгорания».*
* Взято из настоящей инструкции, подписанной заместителем министра. (прим. автора).
- Это как же так? - не понял он.
- А как хочешь, но за три минуты до начала пожара будь на месте. Вот и ломаю голову, как это делать?
- Ну и ну! - покачал головой командир. - Похоже, что из вас хотят сделать ясновидящих.
- Ты дальше читай. Вот: «С пустыми руками подходить к огню запрещается». А вот это в самом конце: «После того, как пожар ликвидирован, привести себя в исходное состояние».
Поговорив ещё минут пять, Бек направился дальше.
В столовой, вяло пережёвывая имеющей вид старой подошвы шницель, он ни на минуту не переставал думать о работе. Впереди было лето - самый напряжённый период в деятельности авиации. Все виды выполняемых работ многократно увеличивались. Они были на грани возможного, не хватало самолётов, не хватало лётчиков. Отменялись все отпуска и отгулы.
Вернувшись обратно, Бек ещё раз проштудировал отложенные документы, кое-что записал себе в огромную, словно амбарная книга, рабочую тетрадь. Потом сам «родил» несколько бумаг. Командир отряда Байкалов с утра ещё требовал сдать ему анализ состояния полётов и дисциплины в эскадрилье за истекший месяц. С ним он провозился минут сорок. Достав копию за позапрошлый месяц, переписал, поставив другие цифры и фамилии. Потом взялся за составление плана на месяц будущий. Так же прилежно переписав план месяца прошлого, поставил тоже другие цифры и фамилии. Он прекрасно знал, что все эти бумаги с планами соберут со всех эскадрилий ОАО, сделают сводный план, который ляжет на стол заместителя Боброва по организации лётной работы Заболотного. Тот подпишет его, и он благополучно отправится в архив, пока его не потребуют проверяющие. А в эскадрильях он тем более не нужен. У каждого командира есть специальный и нужный план - график летной деятельности подразделения. По нему и идёт всё планирование.
После этого он подписал принесённые секретаршей полётные задания своим лётчикам на завтрашний день и утвердил, не глядя, несколько графиков, услужливо подсунутых ему начальником штаба. Затем принялся за составление конспекта для занятий ко второму туру АХР, самому сложному виду работ. Да этот период самый напряжённый и беспокойный. Полёты выполняются на пяти метрах. Тут глаз да глаз нужен. Секунду замешкался - и происшествие неминуемо. Он поднял голову на помощника:
- Ты график тренировок экипажей ко второму туру АХР когда мне сделаешь?
- Ты же его только что подписал. Да вон же он, под стеклом у тебя.
Бек чертыхнулся. В эскадрилью несколько раз заходили лётчики, вернувшиеся с утренних рейсов, что-то просили, что-то докладывали. Он сходу решал их вопросы, особо не вникая в суть, и делал отмашку рукой: не мешайте - занят. Кто-то отходил довольный, кто-то озадаченный. Кому-то он, поглощённый своими мыслями, отвечал невпопад, и человек тихо отходил, не решаясь настаивать, ибо знал: во гневе командир бывает чёрен и крут. Правда, быстро отходчив и незлобив. Ничего, они подождут. Это недолго.
И действительно минут через 10 из-за двери послышался звук, похожий на рычание тигра. Двери открылись и со словами «не лётчик, а писарь» в проеме материализовался взъерошенный командир эскадрильи. Грузная фигура его нависла над маленьким и худым вторым пилотом Кочетовым.
- Ты чего тут стоишь, Кочетов? Тебе нечего делать?
- Товарищ командир, - заныл тот, - я на завтра выходной просил, а вы меня на полёты..
- Не может быть? Зачем тебе выходной?
- Родители проездом будут. Просили встретить их на вокзале, увидеться хотят. А вы...
- Я понял, - перебил его Бек. - Говорить надо кратко. Скажи начальнику штаба – пусть заменит. А ты чего тут стоишь, как нищий на паперти?
- Товарищ командир, - начинал ныть следующий.
За пару минут он решил все проблемы, и коридор быстро опустел. Лётчики спешили убраться, ибо командир мог и передумать, поскольку не в настроении.
Посмотрев вслед последнему уходящему пилоту, он направился к дверям соседней эскадрильи.
Командир первой эскадрильи Глотов озабоченно восседал за своим рабочим столом, на котором безобразной кучей громоздилась масса всевозможных бумаг.
- Ты тоже в них погряз? - вместо приветствия произнёс Бек, кивнув на бумаги и садясь напротив.
- А-а, Нурислам Хамзиевич прибыл! Здравствуй! Здравствуй! - приветствовал его Глотов, обрадованный возможностью немного отвлечься. Ну, как отдохнул в УТО? Рассказывай?
- Какой отдых? Нашёл санаторий. От безделья с ума едва не сошёл. Что у тебя нового?
- Летаем помаленьку, - неопределённо ответил Глотов. - К лету готовимся. Вон в классе сидят лётчики с первого отряда. Занятия у них. То им лекцию о вреде курения и алкоголя читают, то девчушка с метеостанции учит профессионалов грозы обходить. Нонсенс! Что она им может сказать?
- Да ничего, - нахмурился Бек. - Это только убиение времени.
- А что нового в УТО про перестройку говорят? Может, наконец, и мы перестроимся. Хотя бы от ненужных бумаг избавиться.
- И тебя припекло? - удивился Бек. - Ты же к бумагам всегда трепетно относился.
- Так ведь бумага бумаге - рознь. Из-за них план прошлого месяца завалили. Ты знаешь, пришлось полёты отменять, чтобы эти бестолковые занятия проводить. Они ведь на целую неделю рассчитаны. Да ещё всякие совещания да заседания. И в итоге – плакали наши премии. Чем там, - кивнул он в потолок, - думают.
- Что же и по АХР план не выполнили?
- Нет. Весна хотя и ранняя, но какая-то бестолковая. В середине апреля плюс 20 было, а сейчас заморозки обещают. Прогнозы не лётные, самолёты простаивали. Кстати, твоя эскадрилья тоже план не выполнила.
- Пускай! - отмахнулся Бек. - Главное - безопасность полётов.
- Ну, когда не летаем - безопасность стопроцентная, - скривился Глотов, - но зато и зарплата меньше. Если ещё и план квартала завалим - стоять нам по стойке «Смирно!» на парткоме. Ты туда хочешь? Я - нет.
- Я тоже, - поморщился Бек. - Но чтобы твои лётчики план летом не выполнили? На одних приписках пол плана сделают.
- Твои асы не хуже, - парировал Глотов.
Для них, как, впрочем, и для высокого начальства управления и министерства не было секретом, что на АХР приписки расцвели пышным букетом. Приписывали по многим причинам. Во первых - план. План - это премии. А кто же их хочет лишиться? За свой каторжный труд лётчики получают не так уж и много. Во вторых, иногда приписывали, чтобы уложиться в запланированные расходы топлива. За перерасход тоже лишали премий. Да ещё могли заподозрить, что экипаж сбыл дефицитный бензин налево. Но в практике часто бывало, что у одного экипажа - перерасход, у другого - экономия. Это зависело от удаления полей от аэродрома и их расположения на местности. Если аэродром на местности выше, чем поля - рассчитывай на экономию, наоборот - будет перерасход.
Приписывали и ещё по ряду причин. Боялись, но приписывали. А заказчики, воочию видя, какой у лётчиков тяжёлый и опасный труд, никогда не противились и подписывали любые акты о выполненных работах. Да и попробуй-ка не подпиши - на следующий год самолёта не получишь. Их не хватает. А когда освободятся - уйдут агротехнические сроки и удобрения на поля сыпать поздно и, даже, вредно. А райкому на это плевать. У них один вопрос: почему не используешь авиацию? Решения партии о повышении урожайности тебе не указ? Тогда положи на стол партийный билет. И поэтому некоторые председатели колхозов и агрономы сами предлагают: ребята, побольше гектаров обработанных оформляйте, чтобы мне на бюро райкома отчитаться.
Особенно эти приписки процветают при работе с ядами. Некоторые заказчики отказываются работать, а лётчиков уговаривают: вы мне акты подпишите, что яды израсходованы, а я вам нужные гектары подпишу. А когда улетите - я эти яды в норы сусликов вылью. Всё польза будет.
- Наверное, и мои не хуже, - вздохнул Бек. - Что поделаешь - система. Но, честно говоря, надоела такая работа. А что мы можем исправить, если приписками вся страна занимается?
- Да, с системой не поспоришь. Она тебя пожуёт и выплюнет. В порошок сотрёт.
- Вот перестройка началась, - ехидно проскрипел Бек. - А что перестраивается? Одни вывески меняют. А дела - всё хуже. Магазины пустеют на глазах. Новому генсеку и хочется, и колется. Никак не решится на кардинальные изменения. Резину тянет. А зря. Кризис-то только затягивается. Пора плюнуть на многие догмы. Не сделает он этого – плохо кончит.
- Это ты так о Горбачёве? - удивился Глотов. - Крамольные речи говоришь.
- Я же не на митинге, - почернел Бек. - С глазу на глаз говорим.
Тем не менее, волосы на его загривке взъерошились, словно шерсть у кота, перед которым неожиданно возникла собака. Он вспомнил, как смотрели по телевизору в методическом классе похороны Брежнева. Там были одни лётчики. И Бек сказал по простоте душевной, что катафалк-то похоронный далеко убирать нельзя, ибо новый генсек тоже на ладан дышит. Живой труп. И что же? На следующий день его особист вызывал для прочистки мозгов.
- Да сейчас время уже не то, - улыбнулся Глотов, видя, как почернел Бек. - Если в ближайшие пару лет ничего не изменится, из партии побегут, как крысы с тонущего корабля. Все уже по уши сыты коммунизмом. А, честно говоря, я бы тоже не против уйти из такой партии. Надоело её членскими взносами подкармливать.
Бек ещё сильнее почернел, и волосы взъерошились ещё больше.
- А чего же не уходишь? Молчишь? То-то! Глотов, я не слышал от тебя таких речей, -
косясь на дверь, произнёс он. - Съедят. И не поморщатся. Куда работать пойдёшь без партбилета? Сторожем не возьмут.
- Сторожем возьмут, - неуверенно проговорил Глотов и мрачно пошутил: - А если даже и съедят, то всё равно есть два выхода, как в известном анекдоте.
А то, что их лётчики приписывали налёт и гектары, они прекрасно знали. С этим боролись, если, как говориться, застигали с поличным. Но это было очень редко.
- Ну, как же я не припишу, если мне до плана 10 часов не хватило? - открыто говорил на разборе один из командиров самолёта. - Меня же экипаж прибьёт за то, что премии не получим. Или мы много получаем, как лётчики немецкие, французские или канадские? Не-ет. Вот газета, тут пишут, что по оплате лётного труда мы занимаем второе место. Но только .. снизу. На первом Афганистан. Но там сплошные войны и феодализм. А у нас что? Не стыдно ли?
- У нас - хуже, - не выдержал кто-то. - Говорят, магазины во время войны лучше были.
Бек пытался пресекать такие крамольные речи, высказываемые публично, но, странное дело, его уже не боялись, как раньше. Он стращал уставом о дисциплине, на что ему резонно отвечали:
- Ваш пресловутый устав вы можете применить, командир, когда я что-то нарушу по работе. А тут - гласность. Свобода слова.
Конечно, командир знал, что масштабы приписок с каждым годом увеличивались, пропорционально поступающим сверху бумагам. Да ведь и планы каждый год увеличивали на 10-15%. Но знал Бек, как никто другой, и иное: бесконечно так продолжаться не может Система изживёт сама себя. Многие лётчики в последнее время стали роптать и возмущаться подобной работой. Да, они приписывали, но больше этого делать не хотели.
Он как-то подслушал в туалете разговор двух командиров самолётов.
- Не буду больше приписывать, - говорил один другому. - Гори этот план синим пламенем! И не начальства боюсь и прокуратуры. Просто надоело в сделки с собственной совестью вступать. Нет удовлетворения от такой работы. Хочу хорошую зарплату за хорошую работу.
- Много хочешь, - отвечал ему собеседник. - Забыл, в какой стране живёшь? Отрыгнёт тебя система. Вспомни Краснодар.
Пару лет назад в Краснодаре какой-то командир звена вместе со своими лётчиками отказался от приписок. Работали строго по документам. Месяц, второй, третий... потом звено расформировали. Был большой шум, но в закрытой отрасли он не вышел за служебные рамки.
Бек не возражал против сказанного первым собеседником. Но, как и что, например, он. командир эскадрильи, которых в СССР больше тысячи, может изменить? Как переделать пресловутую сложившуюся систему планирования от достигнутого? Как?
Каждый год они, согласно требований министерства, отсылали свои пожелания и предложения по улучшению работы отрасли. Но они бесследно пропадали, как в пресловутом Бермудском треугольнике. Вместо этого приходила мало применимая на практике чепуха из ГОСНИИ ГА. Или из его Краснодарского филиала. Там окопались доктора наук, доценты и кандидаты, так оторванные от практики, как далека Земля от центра Галактики.
А лётчики уже вон поговаривают: будем работать так, как требуют документы, по их нормативам и правилам. А это значит - забраковать половину оперативных аэродромов.
Они хоть в чём-то, но не соответствуют требованиям. То уклон больше положенного, то размеры меньше, то на воздушных подходах имеются препятствия в виде ЛЭП. Ну а на оставшихся годными лётчики тоже будут сидеть, добиваясь требований тех же документов: вооружённой охраны, проведения на аэродром телефона и освещения. А это просто не осуществимо. Месяц простоя, да какой месяц, несколько дней - и не будет больше такого командира эскадрильи, Нурислама Бека. И не посмотрят на прошлые заслуги. В любом случае он окажется крайний. Его снимут с работы с формулировкой «за не обеспечение работы экипажей». И никакие доводы в оправдание не примут, да ещё напомнят ему его же поговорку: коль назвался ты коровой - должен давать ты молоко.
Пресловутое планирование от достигнутого способствует припискам. В прошлом году его эскадрилья обработала ( сколько приписала?) 400 тысяч гектаров. План на этот год - 420 тысяч. Где их взять, если площади сельскохозяйственных земель не изменились? А им говорят (или намекают) ищите возможности. Для приписок? Вот и появилась практика выталкивания экипажей на так называемую свободную охоту с наказом: летай по всей области и ищи работу. Как её лётчики находят, одному аллаху ведомо. Но планы в итоге выполняются.
Особенно в этом преуспела эскадрилья Глотова. На своих разборах он постоянно напоминает летчикам о недопустимости приписок. Но говорит об этом туманно и витиевато, намекая при этом, что государственный план - это закон. А, потом, это премии, награды, почёт. И ради этого стоит приписывать. Но с умом, с умом. Дурака, известно, заставь богу молиться, так непременно лоб расшибёт.
Летчики говорили о строгости Глотова в обращении с документами, о подобострастном к ним отношении. Говорили, что если сверху придет бумага «Глотов мудак» - он, не колеблясь, доведёт это до своих подчинённых под расписку, как и полагается. На всякий случай. Хитёр был Глотов. Как сказал его командир звена Долголетов, он из любой директивы стремится свою пользу извлечь. Чтобы и волки были сыты и овцы целы. Под волками подразумевалось начальство, под овцами - собственное благополучие.
- Значит, говоришь, премия тебя волнует? - спросил Бек, вставая.
- Важен конечный результат, - уклончиво ответил Глотов.
- Этот? - Бек сложил пальцы, словно собираясь омахнуть себя крестным знамением, и пошевелил ими.
- И этот тоже, - подтвердил командир первой эскадрильи. - Деньги, они всем нужны.
- Радость не только в деньгах, - почему-то снова мрачнея, сказал Бек.
- Да, радость не в деньгах, - согласился Глотов и улыбнулся. - Радость в их количестве.
А Нурислам Хамзиевич вспомнил, как в прошлом году Глотов делил квартальную премию эскадрильи. Историю эту рассказал ему начальник штаба отряда Чувилов.
В тот год Глотов с супругой, будучи в отпуске, грелся на северном берегу южного моря. Как всегда по выходу с отпуска рабочий день начал с ознакомления с накопившимися бумагами. Как всегда их было много. Перебрав с десяток, он обнаружил приказ Боброва о выделении премий летному составу, где числилась и его эскадрилья. Отодвинув подальше гору документов, он занялся распределением денег пилотам и себе лично. Делить он умел, всегда ощутимо выходило в его пользу, что вызывало недвусмысленные смешки и ропот подчинённых. Но Глотов прикидывался, как говорят в авиации, шлангом и делал вид, что ничего не замечает.
Он взял чистый лист бумаги и вывел первую строчку: Глотов - 100 рублей. Своему заместителю, который в отпуске не был, поставил цифру 80. Командирам звеньев - по 50 рублей. Подумал и исправил на 40. Командирам самолётов, сделавшим ему квартальный план, за что и полагалась премия, поставил цифру 20. Вторым пилотам - 15. Затем всё сложил, перемножил и подвёл итог. Получился остаток 30 рублей. Как его делить на всех? По рублю каждому не получается. Без долгих раздумий приплюсовал цифру к своей фамилии. Переписал на чистовик и снова оглядел свое творение. Оно ему не понравилось несуразностью цифры напротив своей фамилии. Пожалуй, лучше будет выглядеть цифра 150. Он урезал по десятке у командиров звеньев и приплюсовал себе. А, чёрт, у третьего командира звена оказалось на десятку меньше. Обидятся ребята. Куда же её деть? Эта десятка сама просилась к нему, что он и сделал. Снова оглядел творение. Да, заместителю маловато вышло. Но где же взять? А за что, собственно, столько вторым пилотам? Они же над полем самолётом на пяти метрах не управляют - запрещено.
Пилотирует командир. А вторые только мягко держатся за управление, страхуя командира. Урезать у них по пятёрке и добавить командирам звеньев и своему заму. Так и сделал. Добавил по пятёрке звеньевым и двадцатку заму. Ну, вот, справедливость восстановлена. Хотя, нет, забыл про своего помощника - начальника штаба. А за что, собственно, ему? Он же не участвует в производственном процессе. После долгих раздумий - даже вспотел - поставил напротив фамилии начальника штаба цифру 30. В результате последних делёжек остались «не оприходованными» 25 рублей. Вот чёрт, куда же их? Да чего ломать голову, пятёркой больше, пятёркой меньше...
И он приплюсовал их себе. Получилось 195 рубликов. Ни туда, ни сюда. И он записал себе 200, начальнику штаба 25. Вот, теперь, кажется, нормально, без остатка.
Все эти процедуры деления, умножения, вычитания и сложения заняли с полчаса времени. В этот момент к нему вошёл Чувилов, которому понадобился какой-то приказ, взятый Глотовым для изучения. Он увидел на столе несколько листков с цифрами и фамилиями и сразу понял, какие муки творчества сотрясают душу командира эскадрильи. Рядом уже лежал чистовик для приказа.
- Ну, ты и развёл математику! - сказал Глотову.
- Да вот без командира и премию поделить некому, - ответил Глотов, прикрыв листок рукой.
- Ты приказы
-то все изучил? - спросил с лукавой улыбкой Чувилов.
- Ещё нет. Тут на пол дня ещё хватит.
- Тогда изучай. Тут и о премиях приказ есть. Его уже Бобров подписал.
Чувилов вышел из кабинета Глотова, но дверь оставил приоткрытой и видел, как Глотов начал лихорадочно перетряхивать бумаги, отыскивая нужный документ. Ага, вот он! В приказе напротив его фамилии стояла цифра 80. У командиров самолётов и вторых пилотов соответственно 40 и 35. Его заместитель, тихий и спокойный парень, собрав командиров звеньев и посоветовавшись, разделил премию. Себе он поставил тоже цифру 80. Но он работал все три месяца и в отпуске не был. Глотов, увидев его на следующий день утром, хмуро похвалил:
- Молодец, премию правильно поделил. Не ожидал...
----------------------------------------------
От разговора с Глотовым у Бека испортилось настроение. Оно и так-то было не вполне рабочим после расхолаживающего климата УТО. Но покорный дисциплине он снова взялся за бумаги. Как их не ругай - от этого они не убавятся. Необходимо просмотреть график предстоящей тренировки командиров звеньев в низкополётной зоне. Тридцать минут каждый должен отлетать с ним на пяти метрах после длительного перерыва в таких полётах. А уже потом они будут тренировать своих лётчиков. Так положено. Но вот есть во всём этом один парадокс. Половина его командиров звеньев моложе и беднее опытом, чем некоторые командиры самолётов. И на практике выходит, что не командир звена будет тренировать своего подчинённого, а наоборот. Ибо когда-то этот командир звена летал вторым пилотом у этого командира самолёта. А теперь, в силу занимаемой должности, должен учить своего учителя. Анекдот. Но таковы правила. Вот все документы требуют усилить работу среднего командного звена. Но как? Опытные командиры, проработав на этой должности пару лет и вкусив должностного счастья, уходят на другую технику или пишут рапорта с просьбой перевести в рядовые командиры самолётов. Не хотят работать - тяжело. С марта по октябрь не поживи дома - поймёшь, что это такое. И так каждый год. Один неустроенный захолустный быт чего стоит: клопы и тараканы полуразвалившихся колхозных гостиниц, пыль и грязь полевых аэродромов, Вечные переезды из одного хозяйства в другое. Бывает, живут в кошарах, в сельских полуразрушенных клубах, В каких-то так называемых красных уголках, где ни воды нет, ни прочих условий.
И поэтому больше трёх лет мало кто задерживается на таких должностях. Пишут рапорта на переучивание, бегают за Байкаловым: подпиши. Тот не подписывает, потому что лётчиков в отряде вечно не хватает. Каждый год приходит молодёжь из училищ, но её недостаточно. Ещё больше уходят на тяжёлую технику, которой в ОАО становится всё больше и больше. С больших самолётов ведь тоже люди списываются по здоровью и старости. Кем-то надо их заменять. И поэтому иногда Байкалова не спрашивают, есть ли у него лишние лётчики. Просто приказывают подготовить на переучивание столько-то человек и всё.
Бек как-то прикинул: за 6 последних лет его эскадрилья обновилась на 85%. Не успеешь из вчерашнего курсанта сделать лётчика, как он уже бежит с рапортом на переучивание. Таких рапортов у него целая папка с резолюциями: отказать в связи с производственной необходимостью. Правда те, у кого есть взыскание, на этот счёт могут быть спокойны. С взысканиями на переучивание путь закрыт. И тогда таких агитируют на должности командиров звеньев. Если согласен - выговор снимают (всё в руках наших) , посылают на командные курсы и после окончания дают тренировку на право тренировки своих подчинённых.
И тогда уже не важно, что опыт его подчинённого намного больше, чем опыт новоиспечённого командира. А эти, вновь испечённые, по старому работать не хотят и ради плана гектары «вымогать» у заказчиков не желают. И не находят контактов с заказчиками.
А некоторые заказчики как рассуждают? Дескать, и без самолёта как-нибудь обойдёмся. Да вот штука какая, хлеб нашей родной партии нужен. Тогда что ж, пусть работает самолёт. Но как хочет. Ведь те два или три центнера с гектара, что якобы даёт применение химикатов, всё равно уйдут в бездонные «закрома государства», которому вечно чего-то не хватает. И глядят многие руководители на самолёт, как на лишнюю обузу. АХР требует у самолёта держать с десяток человек, а где их взять? В период посевной каждый человек на счету. А 15-20 процентов трудоспособного населения не просыхают от пьянства, и на работу их не выгонишь, не сталинские времена теперь, нечего бояться. Они вообще нигде не работают, живут натуральным хозяйством. И наплевать им на директивы партии о повышении урожайности, как наплевать и на саму партию. Им вообще на всё наплевать. Кроме самогона.
И вот вынужден председатель говорить командиру прилетевшего самолёта: работай, как хочешь и делай, что хочешь. Но людей у меня для тебя нет. Я подпишу тебе любые гектары, только выходи из положения и улетай быстрей. Или работай с нарушениями: без охраны, без сигнальщиков, а погрузчик найдём.
А уж во время второго тура, когда начинается работа с ядами, многие заказчики просто просят не травить их поля гербицидами. И так, дескать, всё кругом ядами провоняло, вон коровы от соломы морды воротят - гербицидом пахнет. Да и молоко невозможно пить.
И находчивые командиры предлагают сделку: ты, заказчик, подписываешь мне заявленные с прошлого года гектары, а я тебе оставляю несколько тонн якобы сожжённого бензина. Ведь его всегда не хватало в колхозах. А эту вонючую гадость, называемую аминной солью (гербицид 2-4Д), можешь вылить в ближайший овраг. А лучше всего - в суслячьи норы, как это делают в оренбургской области. Больше пользы будет, чем вреда. Поголовье сусликов резко уменьшается и вот тебе прибавка с гектара такие же два-три центнера. И поля не вонючие, и птички там летают, и лисы с зайчиками и прочая живность не гибнет. А суслики, которые выжили после такой обработки, десять лет в эту нору не полезут.
Другие заказчики идут по другому пути. Они занижают в растворе концентрацию яда и поливают поля практически водой. Но зато и бабочки с мелкими зверушками на полях живы и видимость работы сохранена. А эффект? Да кому он нужен! Ни одна нога проверяющего не ступит на поле, где яды лили.
А то, что пару лишних центнеров хозяйство не получит - не беда. Всё равно скоту бы скормили без видимого результата.
Вот такие заказчики, как правило, ничем экипаж не обеспечивают, кроме какого-нибудь жилья и питания. И простаивают самолёты по нескольку дней. И не с кого спросить. Спрашивают с крайних. А крайние - это командир звена и экипаж.
Как-то пару лет назад Беку доверили возить авторитетную комиссию по проверке оперативных точек из самой Москвы. Приземлились они на точку, где самолет простаивал уже пять дней. Там был и командир звена Долголетов. Это единственный лётчик, который работал на этой должности больше всех. Переучиваться он не хотел, ему нравилось летать на Ан-2. На нём можно сесть где угодно и куда угодно. В каком-то районном центре, выполняя санитарное задание, он садился на лыжах на заснеженный стадион.
- Почему не работаете? - приступил к нему председатель комиссии. - Упускаете лучшие агротехнические сроки! Когда вся страна в гигантском напряжении по выполнению продовольственной программы, вы бездельничаете. Или здесь санаторий?
- Не работаем потому, что нет организации работ со стороны заказчика.
- Так почему вы, командир звена, не организуете работу? Это ваша обязанность. Кто этим за вас будет заниматься?
-А нашей стороны всё готово,- вежливо ответил Долголегов, - мы хоть сейчас готовы взлететь.
- У вас нет противопожарных средств, нет обслуживающего персонала, а вы собираетесь в воздух?
- Я не говорил - собираюсь, я сказал - готовы. Если обеспечит всё необходимое заказчик.
Но высокий чин командира звена уже не слушал. Вероятно, он был недоволен, что его из уютного кабинета ради галочки в плане работ послали в эту тьмутаракань, в пыль и вонь химических аэродромов, которые он видел первый раз в жизни. И поэтому воспринимал происходящее неадекватно. К тому же в самолёте, на котором их возил Бек, не было кондиционера. А температура в июне была под тридцать. Естественно, что в подобную жаркую погоду всегда присутствовала болтанка. Его ещё и укачивало.
- Да какой же вы командир после этою? - бушевал он, почти перейдя на крик. – Вас немедленно нужно снять с... как это называется? - повернулся он к начинающему чернеть Беку, обведя окрестности пальцем.
- Оперативная точка, - пробурчал Бек.
- Вот, вот, Вас немедленно нужно снять с оперативной точки.
Григорий Долголетов уже два месяца мотался по грязным и пыльным, пахнущим полынной горечью перепревших химикатов, аэродромам. В районе радиусом 250 километров работали шесть самолётов его звена, и каждый требовал контроля. Случалось, что завтракал он в одном хозяйстве, обедал всухомятку где-нибудь на обочине дороги, перебираясь на полуразвалившейся колхозной машине к другому экипажу, а ужинал за добрые двести вёрст от того места, где завтракал.
Григорий дождался, когда наговорится проверяющий, и, глядя на него, как на ребёнка, сказал:
- Вы на меня не кричите, не надо. Если вы проверяющий и знаете свои обязанности, вот и помогите мне. В должностных инструкциях проверяющих чёрным по белому написано так: «Оказывать помощь экипажам». Вот и оказывайте. Вот оперативная машина, - ткнул пальцем на трёхколёсный мотороллер, - съездите к председателю, поговорите с ним. Возможно, он вас послушает. Меня не хочет. Только учтите: ваша белая рубашка через несколько минут станет чёрной, дорога очень пыльная. И ещё. Почему я должен выколачивать то, что предусмотрено договором? Почему мы свои обязанности выполняем, а заказчик не хочет? И почему вы спрашиваете организацию работ с меня, а не с заказчика? И объясните, в чём моя вина? Ну и последнее: если вы хотите снять меня с точки - снимайте. Я вам ещё спасибо скажу, потому что два месяца дома не был. А у меня тоже вообще-то семья.
- Так почему же нет противопожарных средств? - круто сбавил тон проверяющий.
- Потому, что их вообще нет в колхозе. Есть в школе. Но я не могу отобрать их у детей. Да и толку от них! Они десять лет не проверялись.
- А оперативная машина? Что же, лучше этого драндулета ничего не нашлось?
- В колхозе всего десять машин на ходу. И, как сказал председатель, три машины на аэродроме он не может держать.
- Почему три?
- Одна - под бензин, вторая, чтобы воду для ядов возить, ну а третья вот, - кивнул на мотороллер, - оперативная. Экипаж возить, сигнальщиков и прочее.
- Ну и какие же меры принимались для наведения порядка?
- Говорил с председателем - бесполезно. Звонил второму секретарю райкома, тот помочь обещал, но оказался, простите, болтуном. Просил разрешения у базы перелететь на другую точку, но получил отказ. Вот и сидим тут...
Бек-то понимал, что ещё несколько дней самолёт на точке простоит, а потом председатель подпишет документы, так лучше и мороки меньше. И лети тогда Долголетов на все четыре стороны. Но об этом не догадывался высокий чин, ему и в голову не могло такое придти.
Комиссия написала в журнал проверяющих кучу замечаний и запретила работать до устранения их недостатков. На Долголетова уже никто не кричал, а вроде бы даже зауважали. Расписавшись в журнале замечаний, высокий чин с сопровождающими погрузился в самолёт и улетел с чувством выполненного долга. Кто он и какую должность занимал в столице, они так и не узнали, поскольку чин так стремился поскорее вернуться в цивилизацию, что даже забыл представиться. И хотя этот экипаж был не с его эскадрильи, Бек, верный привычке, напомнил Долголетову:
- Ты тут, Григорий, не наглей. Осторожней будь с приписками. Этот олух, - кивнул на входящего в самолет чина, - ни хрена в нашем деле ни уха, ни рыла. Так ведь с управления инспекторы - не дураки. Не нарвись!
- Не в первый раз, - печально улыбнулся командир звена. - Сами же видите - организации никакой. Если председатель не хочет работать, как его заставишь? Но самолёт держит, райкома боится.
Примерно по такому сценарию работали все проверяющие. Прилетали или приезжали, находили недостатки, записывали в журнал замечаний, запрещали работу до устранения и улетали. Или уезжали. С заказчиками встречаться никто не хотел. Исключение составлял только заместитель Байкалова Виктор Токарев. Парень интеллектуальный и хитрый, он был скор на решения, умело применял доморощённую дипломатию и, встречаясь с заказчиками, иную проблему решал за несколько минут.
----------------------------------------
Заканчивался ещё один рабочий день великой страны. Во всех её городах люди стремились уйти с работы раньше, чтобы успеть в магазин и занять очередь за продуктами. Ибо полки магазинов пустели пропорционально нескончаемой болтовне нового генерального секретаря, в котором люди начали разочаровываться. А вполне возможно, что это саботаж «старой гвардии», которая не хотела и не желала никакой перестройки, ибо она, эта гвардия, жила по давно отработанной ещё со сталинских времён схеме специальных распределителей на всё и вся. У них были свои спецбуфеты, спецмагазины, спецполиклиники, спецбани, спецугодья, где выращивались экологически чистые продукты, спецателье, спецсалоны, спецдачи, спецмашины, спецквартиры, спецсанатории, спецсамолёты, спецаптеки, спецохрана. Это было своего рода богатое государство в государстве нищего народа, никогда не знавшего лучшей жизни. В том государстве не знали слова дефицит, в их магазинах не было очередей и там не знали неприкрытого хамства продавцов.
Там не было бичей и бомжей, не было отвратительного мерзкого пьянства и грязи засраных подъездов спальных районов с неработающими лифтами, с бесконечными отключениями воды, с забитыми вонючими мусоропроводами и использованными шприцами и презервативами.
По пяти ниткам нефтепровода «Дружба» на запад под давлением нескольких десятков атмосфер текла целая река нефти, равная Волге. Утекало народное достояние, невосполнимые запасы. Ах, Россия! Чем будут обогреваться в лютые зимы твои города, когда в третьем тысячелетии эти запасы кончатся? Думает ли кто об этом?
А обратно с запада в страну текла река нефтедолларов - специальной бумаги с изображениями президентов одной из самых свободных и демократических стран мира. В отличие от невосполнимой нефти бумагу эту можно штамповать сколько угодно. На то она и демократия.
Куда потом уходили эти доллары, народ не знал. И сколько и на что тратились - тоже не знал. Зато знал, как хорошо живут в Кувейте, Саудовской Аравии, ОАЭ. И в «государстве в государстве» хорошо живут. За такие же нефтедоллары. Там их хватало.
Последний час Бек сидел в кабинете один. Его начальник штаба - бывший лётчик, списанный по здоровью, отпросился пораньше, чтобы успеть в поликлинику на приём к врачу. Известно, что там нужно сидеть в очереди, иногда не один час.
Он бросил взгляд на часы, висящие на стене, и выругался. Часы стояли. Ах, да, он ведь уже пытался их сегодня запустить. Посмотрел на свои ручные. До конца рабочего дня было ещё больше часа. Встал и направился в кабинет к Чувилову. Тот по прежнему рылся в своих графиках, нацепив на нос сразу двое очков. Увидев удивлённый взгляд командира, пояснил:
- Зрение быстро садиться, в одних уже не вижу ни хрена.
- Где Байкалов?
- В воздухе, - так же кратко ответил начальник штаба и стянул с себя одни очки. – Зачем он тебе?
- Отпроситься хочу. Тяжело первый день в рабочий ритм втягиваться.
- У меня отпросись, - предложил Чувилов. - Много не возьму. Я тоже твоё прямое начальство. Пока.
- Мы все - пока, - вздохнул Бек. - Так ты меня отпускаешь?
- Привет семье!
- Понял! - он направился к двери, но вдруг остановился. - Ты знаешь, Василич, сегодня впервые возникла мысль: а не послать ли всё к чёртовой матери и не уйти ли на пенсию?
- Чего это вдруг? - Чувилов стащил с носа и вторые очки.
- Сколько же можно над землёй порхать? Да и средний возраст, когда лётчики концы отдают, мы уже пережили.
- Летай, Бек, пока летается. На пенсии от тоски быстрее загнёшься.
- Вот в этом ты прав. Да я не собираюсь дома сидеть, найду какую-нибудь работу на земле. Только не бумаги ворошить. Вот они где у меня, - поводил он по горлу ребром ладони.
- У нас в аэропорту орнитологическая служба организуется, - улыбнулся начштаба, - переводись туда. Работа не пыльная. Будешь вокруг аэропорта ворон пугать. А то вон совсем обнаглели пернатые, на самолёты стали бросаться. А рядом с гостиницей на тополях сколько гнёзд! Видел? Гвалт стоит с утра до вечера.
- Ты что же, предлагаешь мне гнёзда разрушать? - почернел Бек. - Там же птенцы. Я не душегуб.
- А если эта птичка в двигатель попадёт, знаешь, что будет?
- Знаю, - зевнул командир. - Мне попадала, когда я ещё в военке на Миг -15 летал. Правда, не в двигатель, в пилон попала. А то бы вполне возможно и не сидел я тут рядом с тобой. Так ты говоришь, отпускаешь меня?
- Я же сказал, привет семье!
- И твоей - тоже.
И старейший командир эскадрильи Нурислам Хамзиевич Бек скрылся за дверью.
-----------------------------------
Небо, мы много лет твои рядовые солдаты,
Но кончается срок и дни службы тебе сочтены.
Ребята, ребята, мы молоды были когда-то,
Оттого и не знали, что времени нету вины.
Командир эскадрильи самолётов Ан-2 Нурислам Хамзиевич Бек слыл грозным и жёстким начальником, хотя таковым казался только на первый взгляд. На самом деле это был удивительно душевный человек, интеллектуал и умница. Дело своё Бек знал досконально. Летать он начал ещё в конце пятидесятых годов в военной авиации, когда многих его сегодняшних подчинённых и в проекте не было. Неизвестно, как сложилась бы его судьба в военной авиации, но в начале шестидесятых приснопамятный Никита Сергеевич провёл сокращение армии. После этого Бек оказался в гражданской авиации, как и большинство его коллег.
Уже третий час командир сутулился за своим рабочим столом, разбирая скопившиеся за месяц своего отсутствия бумаги, и мысленно проклинал их создателей. Только вчера он прилетел со сборов в УТО (учебно-тренировочный отряд), который находился в другом городе при штабе территориального управления. Там он пребывал на так называемых курсах повышения квалификации. За тридцать три года пребывания в авиации, Бек так изучил её структуру, порядки и лично свои профессиональные обязанности, что никакие курсы повышения ему, конечно, не были нужны. Абсолютно ничего нового он там не получил, если не считать, что убил месяц времени. Хотя, нет. Он не знал, как юмористы расшифровывали УТО. А расшифровывалось оно с подачи остряков так: устал, товарищ -отдохни. Но ещё больше его удивила обратная расшифровка: отдохнул - теперь уё...й. Что он и сделал после месяца «отдыха», едва получил свидетельство об окончании курсов.
Месяц был выброшен козе под хвост. Ах, время! После пятидесяти оно начинает лететь, словно реактивный истребитель с попутным ветром. Ему этого времени всегда не хватало Будучи с юности приучен к дисциплине и верный «Уставу о дисциплине работников ГА», полностью скопированного с устава армейского, он старался выполнять все указания, директивы и инструкции, сыплющиеся нескончаемым потоком из министерства самой крупной и бестолковой авиакомпании мира, из управления, а, порой, и от командира ОАО и командира их летного отряда.
Все бумаги шли с резолюцией изучить, или срочно изучить с лётным составом под роспись до такого-то числа. А как изучить до 01. 05. если сегодня уже 05.05. и документ пришёл только вчера? А у него люди в командировках, в отпуске, в том же УТО. А как быть с теми, кто ежедневно летает? Вот и поворачивайся, командир. Как? Да как хочешь! Никому до этого нет дела. Хоть по ночам изучай.
Командир эскадрильи в авиации - это основная тягловая сила отрасли, основной исполнитель. Он же выполняет и роль буфера между высшим, привыкшим только спрашивать, командным составом и рядовыми лётчиками. Угодить нужно и тем, и этим. Удивительно, но Беку это удавалось. Правда, никто не знал, сколько это стоило ему нервов.
Ни один чиновник от авиации не задавался мыслью, можно ли не формально изучить всю эту лавину документов, не останавливая производственного процесса - полётов. Никого это не интересовало. Хотя некоторые командиры подсчитали: на изучение такой лавины бумаг не хватит рабочего дня лётчиков. Как быть? Снять их с полётов для изучения? Но кем заменить? Ведь все полёты по расписанию, их не отменишь. Ждать ежемесячного разбора полётов, когда собираются все свободные от полётов лётчики? Но тогда выйдут сроки, ведь изучить требуется «срочно до...». Да и приходит за месяц иногда до сотни всяких бумажек. И идут они все под эгидой святости для лётчика - безопасности полётов.
А комиссии по проверке исполнения этих бумаг стали практически почти ежемесячными. И горе командиру, у которого в журнале изучения эта комиссия не найдёт росписи какого-то лётчика.
Нурислам Хамзиевич знал все росписи пилотов своей эскадрильи. Листая журнал, видел: второй пилот расписался за весь экипаж, а вот здесь один командир самолёта расписался за своего друга. Он пытался пресекать это, но скоро понял: невозможно. Пытался бегать на стоянки самолётов и заставлял изучать документы и расписываться перед вылетом. Иногда сам информировал и расшифровывал, о чём гласит та или иная бумаженция. Он ловил своих лётчиков в АДП, в штурманской комнате, в медпункте, где проходят предполетный контроль, даже в автобусе по пути на работу. Но когда человек настроен на полёт, он плохо воспринимает что-то другое. Мысли его уже там, в кабине, в небе. Поэтому в одно ухо влетало, а в другое - тут же и вылетало. Да и Беку в свои более чем полсотни лет надоело быть мальчиком на побегушках. И он махнул на всё рукой, смирившись с положением дел. В конце-концов, никто из членов комиссии никогда не спрашивал, чьи росписи стоят в журнале изучений приказов. Да хоть грузчиков - лишь бы были росписи.
В других эскадрильях было то же самое. В отчаянии Бек иногда собирал командиров звеньев и устраивал им разнос, хотя в душе понимал, что и они не в состоянии довести до своих подчинённых требования бумаг в указанные сроки. А их, этих бумаг, в иной день приходило сразу несколько.
- И так уже летаем в перерывах между изучениями да различного рода занятиями, - сказал как-то один из командиров звеньев. - Летом, хоть и работы много, но зато от бумаг отдыхаем: все бумажные делопуты и бюрократы в отпусках. И как видите, безопасность полётов от этого не страдает, а даже выигрывает. Ведь любая лавинная информация только нервирует.
- Ну, ты уж совсем непочтительно относишься к документам, - ворчал Бек, привыкший к дисциплине. Он помнил ещё сталинские времена, когда за подобные речи можно было лишиться не только работы. Такие речи он называл одним ёмким словом: крамола.
- А как же ещё к ним относиться? Заклевали, запугали, затюркали нас эти бумаги! Мы скоро не людьми - роботами станем, мыслить и решения принимать отвыкнем самостоятельно. На все случаи в нашей профессии уже трижды бумаги и инструкции написали. А параграфы-то эти в инструкциях ох как от жизни далеки! Остаётся одно: или
работать, их нарушая, или не работать, их выполняя. А я всё же пилот первого класса, я самостоятельности хочу, творчества в полётах, наконец. Сейчас же я в писаря превратился. Вот бумаг и журналов полный стол. Это ли не формализм? Мне на базе с людьми по настоящему работать некогда. Только и успеваю спрашивать: этот приказ изучил, это указание знаешь, эту директиву читал, за эту информацию расписался? А спросить, как и где ты живёшь, лётчик, что тебя волнует, какие отношения в семье, выслушать его, понять - это мне некогда.
- Для душещипательных бесед замполиты есть, - неуверенно возразил Бек.
- Замполиты? Да, есть. Но почему-то лётчики со своими проблемами к нам идут, а не к замполитам. Они тоже в бумагах погрязли и давно про живое дело забыли. Вот перестройка в стране идёт, шума много, а пользы пока никакой.
- К сожалению, ты прав, - вздохнул Бек, но в нём тут же сработала многолетняя привычка к дисциплине, и он внушительно заметил: - Я не советую тебе такие речи среди молодёжи говорить. Это крамола.
- Ах, Нурислам Хамзиевич! Какая это крамола? Просто мы отрываемся от жизни, дальше бумажного горизонта видеть перестали. Вы думаете, что этого молодёжь не замечает? Послушали бы вы, что они говорят о нашем начальстве и наших порядках.
- Ты на кого намекаешь? - почернел Бек. - На меня? Я ведь тоже начальство. И всё тоже вижу. Но вот могу ли я что изменить? Я, как и все, рамками устава скован. И никто нас не поддержит ни командование, ни партком, если мы попытаемся другим курсом идти. А что будет с нами - знаешь? У меня пенсия есть - уйду. А ты? Куда пойдёшь? Молчишь! - скрипуче рассмеялся Бек. - Вот тебе и перестройка с гласностью. Ха-ха-ха!
Они тогда крепко повздорили. Не стоило бы молодому командиру звена с ним спорить. Ведь людей старой закваски не изменить.
Бек приехал домой сердитый и хмурый, ужинать отказался, сидел в кресле перед телевизором, но не смотрел его, а всё о чём-то думал. Пришёл из института младший сын, и он по какому-то пустяку накричал на него. А ночью впервые проснулся от боли в груди. Без труда определил: сердце. Лежал на спине, слушал тягуче-ноющую боль, боясь пошевелиться, и надеялся: сейчас пройдет. Не проходило. Стало отдавать в плечо и локоть. Тогда он растолкал жену. Она включила свет, увидела бледное лицо мужа и засуетилась. Хватала телефон, пытаясь звонить в скорую помощь, но тут же бросала трубку, понимая: если мужа увезут в больницу - ему больше не летать. Потом перетряхивала домашнюю аптечку и не находила там ничего сердечного.
Проснулся старший сын, спустился этажом ниже, где жил инвалид сердечник, и принёс валидол и нитроглицерин. Бек с хрустом разгрыз сразу две таблетки, запил их холодным чаем. Вскоре полегчало. А в ушах всё звучали слова командира звена:
- Вот и идите на пенсию, раз она у вас есть. Со стариками перестраиваться бесполезно. Слишком вы консервативны. Закостенели, мхом старого поросли, не отодрать.
Наглец! Мальчишка! Толковые командиры ему нужны. Перестройка ему нужна. А всю нашу жизнь теперь что же, козе под хвост? Душой Бек понимал, что парень-то в чём-то прав. И поэтому ему симпатичен. Да и летает хорошо. А может это и будет новое поколение лётчиков, которым годами не надо вдалбливать, что такое дисциплина? И, которым можно доверять, как самому себе.
Конечно, будь его воля! Он знал способности своих лётчиков так же, как знал все их подписи. Есть у него в эскадрилье свои Мазуруки, Чкаловы, Водопьяновы. Им всё можно доверить, дать больше самостоятельности, не мешай этому идиотские документы, стригущие всех под одну гребёнку. Взять те же минимумы полётов. Повысили с двух километров до трёх по видимости, а у кого есть предельный минимум так с ним почему-то можно стало только тренировочные полёты выполнять. Нонсенс! А ведь личный минимум -это гарантия успешного завершения полёта. На то он и даётся. И вот сидят в хорошую погоду его Водопьяновы и Мазуруки на земле, чешут в хвост и в гриву начальство и порядки в этой системе. Уж он-то, командир, знает, как, кого и в каких условиях можно выпустить в полёт. Но в министерстве и управлении вероятно виднее.
Есть у него и Чкаловы. Под мостами, правда, не летают. Самолёты стали большие, а мосты - те же. Но на бесшабашный риск могут пойти. В грозу залезть или в обледенение. Но от этого никто не застрахован, всякое может случиться. Были у него и ухари, которые на АХР под высоковольтными проводами летали. Асы, чёрт их возьми. Но, слава богу, перевелись. Кого выгнали, кто сам ушёл. От таких асов старались избавиться, посылая их на переучивание на большую технику. На той под проводами не полетишь.
Да, много чего ему мальчишка наговорил. Ему, пилоту первого класса, воспитавшему не одно поколение лётчиков. Хотя мальчишка-то больше десяти лет в авиации, это уже что-то значит. И... прав ведь. Не нужны в авиации надсмотрщики, нужны толковые учителя. А с этим дефицит. Не хотят грамотные и толковые идти на командные должности, не престижные они. И с каждым годом падают в цене. А те немногие, способные грамотно руководить, что согласились на это, убедившись в тщетности своих начинаний, уходят. Когда же это началось?
Бек всегда заступался за своих лётчиков. Он бросался за них в бой горячо и... с чувством обречённости. Ибо понимал: противоборства с системой ему не выдержать. Она и не таких давила. А ещё эта привычка подчиняться уставу, в котором сказано, что приказ начальника - закон для подчинённого. И неважно, что начальник не всегда прав, а порой и глуп. А иногда, случалось, и заступаться-то не надо было, человек виноват. В итоге Бек сдавался. Но в душе ещё долго переживал, по его выражению, ляпсус своих подчинённых, бросивших тень на эскадрилью. Тем не менее, среди лётного состава он слыл поборником справедливости, каковым в душе и был. В среде же высшего начальства прослыл неудобным и неуживчивым командиром, от которого не прочь бы и избавиться, но особо не за что. Да и где взять такого же опытного? Он был исполнителен и прекрасно передавал свой богатый опыт подчинённым. К тому же был и хорошим психологом. Но самое главное - в его подразделении не происходило никаких крупных ЧП, каковыми славились вертолетные подразделения. Или его лётчики умели лучше и грамотнее скрывать эти ЧП.
Уважали Бека летчики и за честное обращение с ними. Разговаривал он всегда с пилотами, как равный с равными. За это ему порой влетало от начальства, которое расценивало такое поведение, как панибратство.
А перестройка, о которой теперь день и ночь кричали с экранов телевизоров, у них не ощущалась. Что-то шумит там, наверху, а в системе - полный штиль. У них есть устав о дисциплине, есть масса документов, регламентирующих работу: каждый шаг, каждое действие. Они не отменены и никакая перестройка им не указ. В самой большой авиакомпании мира никто не знал, как перестраиваться, как не знали этого и в целом по стране. Да и не очень-то хотели. А поначалу и не восприняли серьёзно. Мол, пошумят наверху, на том всё и кончится. Не раз уже такое было. Отрасль их была государством в государстве, и это как нельзя лучше устраивало всех до единого чиновников министерства и управления. Засекретив всё, что нужно и не нужно, они отгородились от общества частоколом запретов, оставив не сведущим созерцать приукрашенные парадные подъезды.
Но всё-таки, нет-нет, да и стала проявляться перестройка. Правда, снизу. Появились желающие критиковать начальство и порядки, мало того, даже политику партии. Это мгновенно стало рассматриваться, как нарушение дисциплины. С такими людьми проводились партийно-воспитательные беседы, доходящие до открытых конфликтов. Всё напрасно. Лётчики увольнялись, переводились в другие города, уходили на пенсию. Раньше такого не было. Да вот взять и его командира звена. Ещё год назад он вряд ли бы осмелился сказать ему такое. Похоже, этот Горбачёв, сам того не желая, развалит в стране всю дисциплину.
Через полгода тот командир звена написал рапорт и уволился. Уехал в другой город, где устроился пилотом в ведомство МАП (министерство авиационной промышленности). Там была более интересная и живая работа, летчиков почти не мучили бесчисленными документами и не особенно пеклись об их исполнении. Они летали по всей стране и очень много.
Уходя, парень извинился перед Беком за всё прошлое и напоследок сказал:
- Легче в этой системе бетонную стенку лбом прошибить, чем бумажную. И об бумажку можно ушибиться сильнее, чем об стенку. Эта система так закостенела, что ради своего сохранения не пощадит никого. Но я всё же надеюсь, что будут перемены. Должны быть. Иначе мы себя уважать перестанем.
- Дай-то бог! - пожелал ему всего лучшего Бек, в душе глубоко сомневаясь в сказанном. А еще ему подумалось, что уважать-то себя они уже давно перестали. Этого от них никто и никогда не требовал.
До обеда Бек едва перелопатил половину документов. К тому же отвлекал часто звонящий телефон. Но производственные проблемы шли своим чередом, и их тоже надо было решать. На последней странице каждого документа он ставил дату и подпись, знак того, что требования его изучены. Расписывался фиолетовыми чернилами, ибо шариковых ручек не признавал. Над одним документом он сидел особенно долго, удивлённо качая головой. Документ назывался: «Рекомендации по комплектованию экипажей и обеспечению морально-психологического климата, направленные на повышение научно-методического уровня изучения морально-психологического состояния лётных экипажей». Бек несколько раз прочитал документ, пытаясь уловить смысл. Бесполезно. Мозг его отказывался понимать это. Кто же родил сей опус? Неужели лётчик? Он перевернул страницу. Ага! Изучить с лётным составом приказал заместитель министра ГА Васин. Интересно, как он, подписывая это, представлял такое изучение? Рекомендации были отпечатаны мелким шрифтом на .. 45 сдвоенных листах. Да это же, чёрт возьми, целый роман! Его читать нужно целый день Васин их ни при какой погоде, конечно, не читал. А вот и авторы: два кандидата - сотрудники НИИ ГА. С ума сойти! Но каково заглавие. Отослать что ли сатирику Задорнову, он такие вещи всюду собирает. Да ведь не поверит. Подумает, летчики выдумали. Бек полистал «произведение», не находя в нём ничего нового для себя. Да и что нового могут сказать ему эти кандидаты и доценты? Ему, практику, проработавшему более 15 лет на самой беспокойной в авиации должности.
Да, сменились акценты. Теперь его, лётчика, могут учить все: врачи, психологи, педагоги и прочие кандидаты околовсяческих наук. Как это Высоцкий про них пел: «запутались вы в игреках, заплюхались в нулях»? Или что-то в этом роде. Разве этого ждёт авиация от НИИ? Вот аппаратура для АХР устарела давно, а новую десять лет этот НИИ придумывает и никак не может родить. Для перронной механизации местные умельцы без всяких научных степеней машины делают, и они прекрасно работают. А то немногое, что идёт через НИИ, не выдерживает никакой критики. Опять же местным умельцам приходится доводить её и делать работоспособной. А всё необходимое они достают для этого в местах весьма не престижных - на свалках металлолома. О, чего там только нет! Списанные и заброшенные узлы и механизмы. Кстати, разработанные НИИ ГА, но работать не желающие.
В связи с этим автор не может не привести пример из газеты «Правда» от 7. 01. 87г. Называется она «Выручай, Борис!». Речь в ней о рационализаторе из г. Грозного Б.Ф. Пантелеймонове, который тоже для своих работ находит все детали на свалке. Как-то он усовершенствовал машину для изгибания трамвайных рельсов, которая не хотела работать. Далее цитирую по тексту статьи:
«...По поручению министерства жилищно-коммунального хозяйства РСФСР подготовкой серийного производства машины занялись СПЕЦИАЛИСТЫ академии коммунального хозяйства имени К. Д. Памфилова. Автор, приглашённый на испытания, ахнул от испуга: исходный образец, успешно работавший в Грозном, так «откорректировали» учёные мужи в академическом варианте, что механизм стал не работоспособным. «Отойдите подальше, сейчас может произойти авария», - предупредил Пантелеймонов группу конструкторов с учёными степенями. Над ним посмеялись, а через несколько мгновений рельс лопнул, и куски полетели в разные стороны. К счастью никто не пострадал, кроме технической идеи автора. На счету новатора сумма экономии, превышающая миллион рублей. Их хватило бы, чтобы выплачивать ему зарплату несколько веков...».
Как же так, товарищи учёные? Окупается ли ваше заведение и содержание в нём некоторых СПЕЦИАЛИСТОВ?
Начальник АТБ Дрыгало содержит экспериментальный участок. Там работают несколько умельцев, отнюдь не инженеры. Даже в институтах они не учились. Но это люди, у которых всё получается. Они умеют шевелить мозгами и руки у них растут, откуда надо. Они не просят никаких фондируемых материалов. Им нужно только объяснить суть технической идеи. Через день другой приспособление будет готово, и не желавшая работать институтская машина заработает безупречно. Попробуй-ка через официальные каналы протолкнуть это приспособление. Нет, скорее Дрыгало расстанется с дюжиной инженеров, чем с этими ребятами. Этот его участок - лучший НИИ, его палочка-выручалочка быстрая и безотказная.
Бек с ожесточением начеркал на последней странице произведения: изучено. И расписался, так нажав на ручку, что порвал бумагу. Но вот как изучать это с лётчиками? Если всё читать, нужно минимум половину дня. Поверхностно пробежав глазами две маленькие бумажки, он расписался на них, особо не вникая в смысл и хмуро покосился на следующую. Это снова была целая книга. Ого! На 42 листах. И... 87 страниц - инструкция по пользованию (И!). Да что же это такое? Нет, он точно сойдёт с ума. Ага! Это типовое положение о премировании работников эксплуатационных подразделений в ГА. Неужели и это изучить с лётным составом? К счастью нет. Стояла резолюция: довести до лётного состава. Один чёрт. О чём же тут говориться, если это должны знать лётчики? Вот, взять, например, пункт 4.11.
«Показатели и условия премирования инженерно-технических работников и служащих служб, подразделений, цехов, смен, участков и других аналогичных им производственных подразделений должны быть увязаны с показателями и условиями премирования рабочих и других руководящих работников подразделения с учётом конкретных задач, стоящих перед каждым структурным подразделением, а также значения их в повышении эффективности и качества производства...»
Я, автор, напечатал это и мой компьютер не в силах «переварить» сию абракадабру тревожно замигал мне зелёным светом. И у меня возникли опасения: не «свихнётся» ли он, пытаясь понять ЭТО? Читатель, я ничего в этих документах не выдумал. Их выдумывали чиновники МГА и УГА.
«Свихнуться можно! - подумал Бек. - И я должен читать лётчикам эту галиматью?».
Дальше он читать не стал. Привычно нацарапал: изучено. И поставил дату и подпись.
К двум часам с грудой бумаг было покончено. Конечно, если бы он их все читал - не хватило бы и трёх дней. Несколько документов он отложил в сторону. Выражаясь библейским языком, отделил злаки от плевел. Плевел было много. А вот эти несколько -нужные, касающиеся непосредственно летной работы. С ними ещё придется поработать. Всё остальное - утиль. Собрав их в охапку, отнёс начальнику штаба лётного отряда Чувилову. Тот сидел в своём кабинете и сосредоточенно рассматривал сетевой график подготовки и проверки лётного состава, который занимал поверхность двух сдвинутых канцелярских столов.
- Получи свою макулатуру, Чувилов, - нервно произнёс Бек. - Здесь есть работы, достойные республиканской психиатрической больницы. Всё изучил под роспись.
Начальник штаба оторвался от созерцания графика, стянул с носа очки и уставился на командира эскадрильи.
- Очки втираешь, Бек? Чтобы всё изучить - неделю надобно.
- Ты-то сам их хоть читаешь? Знаешь, что присылают нам из высоких кабинетов? Галиматью за руководящими подписями. Га-ли-мать-ю! - произнёс по слогам. - Куда идём, Чувилов?
Чувилов, старый лётчик, летавший ещё в золотой век авиации, лично знавший Марка Шевелёва, помнил времена, когда лётчиков уважали, прежде всего, за лётный почерк, за умение постоять за свой экипаж, за своё подразделение, а не за горы порождённых бессмысленных бумаг, печально улыбнулся:
- У меня три эскадрильи в отряде. Когда же мне твою галиматью читать. Здесь не читальный зал, а штаб лётного подразделения.
- Это не моя галиматья, - ворчливо произнёс Бек. - Лучше весь день летать, чем эту макулатуру трясти.
- Вот я и говорю, - продолжал Чувилов, соскучившийся по общению, - когда же мне твою галиматью читать? А галиматья она потому, что там, - ткнул он в засиженный мухами потолок толстым, словно разваренная сосиска, пальцем, - кому положено читать эти творения - не читает. А подписывает, не глядя, не вникая, что ему подсунут. И невольно сам посмешищем становится. Вот он, пафос-то! Поэтому всё это дерьмо до нас и доходит. Ну да лётчиков ведь надо как-то на скучных разборах развлекать. Э-э, - махнул он рукой, - уйди, Бек, не расстраивай меня. Брось свою макулатуру в шкаф и уйди.
Бек так и сделал. Вернувшись в эскадрилью, бросил взгляд на допотопные настенные часы. Они стояли. Он подтянул гирю, несколько раз раскачивал маятник - всё бесполезно.
- Когда ты этот хлам выбросишь? - раздражённо спросил своего начальника штаба, сидевшего за столом и сосредоточенно чего-то писавшего. - Когда?
- Не получится выбросить, - отвлёкся помощник от писанины, - они, командир, на тебе числятся.
- Ну и что? Они же времён гражданской войны.
- А хоть времён Куликовской битвы.
- Тогда спиши их, как и вот этот трёхногий стол, чёрт его возьми!
- Тоже не получится.
- Но почему? - Бек начал чернеть, что было первым признаком его раздражения и неудовольствия.
- Потому что списание производится один раз в год, в конце отчётного периода.
- Что за порядок такой? - ещё больше раздражаясь, воскликнул Бек - Тогда хоть со стены сними. Что он глаза мозолит. Обедать пойдём?
- Я попозже. Вот только график доделаю.
- И у тебя графики!
Начштаба поднял голову и уставился на своего командира. Он достаточно хорошо его знал, чтобы не понять, что, тот не в настроении.
- Э-е, Нурислам Хамзиевич, да ты забыл за месяц отдыха, что графики - основная наша работа. Вон же, все стены ими увешаны, потолок только свободный.
- Половину бы выбросить, - проворчал Бек. - Не нужны они, как и твои многочисленные журналы. В них логики нет.
- Логика, она, конечно, сильна, но проверяющие ещё сильнее.
- Не нужна нам половина бумаг, - упрямо возразил командир. - Мы должны, как чистильщики, их фильтровать, отсоединять, как говориться, злаки от плевел.
- А лучше бы вообще плевел не рассеивать, - согласился начальник штаба. - А ненужными бумагами мы проверяющим очки втираем. Потому что они и сами их не знают. Так легче и спокойней, - засмеялся помощник.
-----------------------------------
По пути в столовую Бек заглянул в пожарную службу аэропорта, где работа его друг, бывший лётчик. У него несколько лет назад загорелся двигатель на земле во время запуска. Экипаж сделал всё, что положено в таких случаях, но комиссия пришла к выводу, что виноват в возгорании всё-таки командир. Хотя бы потому, что сидел в кабине. Изрядно потрепав нервы, их отстранили от полётов и удержали какую-то сумму в счёт погашения ущерба. Восстанавливаться на лётной работе после этого он не захотел и ушёл на пенсию. Чего же испытывать судьбу дважды.
Друг сидел за столом и читал какую-то бумагу. Бек поздоровался и сел рядом. Из-за перегородки вышел откормленный заспанный кот и, понюхав ботинок Бека, презрительно фыркнул.
- Что, своего не признал? - спросил его Бек. - Обоспались все тут... пожарники. Ну, как дела? - повернулся к другу. - Пожары тушишь?
- Тушу, - скривился тот. - Сутки тушу, двое - дома.
- Так можно работать.
- Можно. Работа не пыльная, да бумаги вот заели.
- Да у вас-то какие бумаги? Нет огня - спи, есть огонь - туши. Всё предельно ясно и логично.
- Ясно, говоришь? Тогда вот, прочитай. Из управления прислали. Вот этот пункт пятый.
Бек придвинул к себе документ. Пункт пятый гласил: «Пожарному расчёту прибывать к месту возгорания не позднее, чем за три минуты до начала возгорания».*
* Взято из настоящей инструкции, подписанной заместителем министра. (прим. автора).
- Это как же так? - не понял он.
- А как хочешь, но за три минуты до начала пожара будь на месте. Вот и ломаю голову, как это делать?
- Ну и ну! - покачал головой командир. - Похоже, что из вас хотят сделать ясновидящих.
- Ты дальше читай. Вот: «С пустыми руками подходить к огню запрещается». А вот это в самом конце: «После того, как пожар ликвидирован, привести себя в исходное состояние».
Поговорив ещё минут пять, Бек направился дальше.
В столовой, вяло пережёвывая имеющей вид старой подошвы шницель, он ни на минуту не переставал думать о работе. Впереди было лето - самый напряжённый период в деятельности авиации. Все виды выполняемых работ многократно увеличивались. Они были на грани возможного, не хватало самолётов, не хватало лётчиков. Отменялись все отпуска и отгулы.
Вернувшись обратно, Бек ещё раз проштудировал отложенные документы, кое-что записал себе в огромную, словно амбарная книга, рабочую тетрадь. Потом сам «родил» несколько бумаг. Командир отряда Байкалов с утра ещё требовал сдать ему анализ состояния полётов и дисциплины в эскадрилье за истекший месяц. С ним он провозился минут сорок. Достав копию за позапрошлый месяц, переписал, поставив другие цифры и фамилии. Потом взялся за составление плана на месяц будущий. Так же прилежно переписав план месяца прошлого, поставил тоже другие цифры и фамилии. Он прекрасно знал, что все эти бумаги с планами соберут со всех эскадрилий ОАО, сделают сводный план, который ляжет на стол заместителя Боброва по организации лётной работы Заболотного. Тот подпишет его, и он благополучно отправится в архив, пока его не потребуют проверяющие. А в эскадрильях он тем более не нужен. У каждого командира есть специальный и нужный план - график летной деятельности подразделения. По нему и идёт всё планирование.
После этого он подписал принесённые секретаршей полётные задания своим лётчикам на завтрашний день и утвердил, не глядя, несколько графиков, услужливо подсунутых ему начальником штаба. Затем принялся за составление конспекта для занятий ко второму туру АХР, самому сложному виду работ. Да этот период самый напряжённый и беспокойный. Полёты выполняются на пяти метрах. Тут глаз да глаз нужен. Секунду замешкался - и происшествие неминуемо. Он поднял голову на помощника:
- Ты график тренировок экипажей ко второму туру АХР когда мне сделаешь?
- Ты же его только что подписал. Да вон же он, под стеклом у тебя.
Бек чертыхнулся. В эскадрилью несколько раз заходили лётчики, вернувшиеся с утренних рейсов, что-то просили, что-то докладывали. Он сходу решал их вопросы, особо не вникая в суть, и делал отмашку рукой: не мешайте - занят. Кто-то отходил довольный, кто-то озадаченный. Кому-то он, поглощённый своими мыслями, отвечал невпопад, и человек тихо отходил, не решаясь настаивать, ибо знал: во гневе командир бывает чёрен и крут. Правда, быстро отходчив и незлобив. Ничего, они подождут. Это недолго.
И действительно минут через 10 из-за двери послышался звук, похожий на рычание тигра. Двери открылись и со словами «не лётчик, а писарь» в проеме материализовался взъерошенный командир эскадрильи. Грузная фигура его нависла над маленьким и худым вторым пилотом Кочетовым.
- Ты чего тут стоишь, Кочетов? Тебе нечего делать?
- Товарищ командир, - заныл тот, - я на завтра выходной просил, а вы меня на полёты..
- Не может быть? Зачем тебе выходной?
- Родители проездом будут. Просили встретить их на вокзале, увидеться хотят. А вы...
- Я понял, - перебил его Бек. - Говорить надо кратко. Скажи начальнику штаба – пусть заменит. А ты чего тут стоишь, как нищий на паперти?
- Товарищ командир, - начинал ныть следующий.
За пару минут он решил все проблемы, и коридор быстро опустел. Лётчики спешили убраться, ибо командир мог и передумать, поскольку не в настроении.
Посмотрев вслед последнему уходящему пилоту, он направился к дверям соседней эскадрильи.
Командир первой эскадрильи Глотов озабоченно восседал за своим рабочим столом, на котором безобразной кучей громоздилась масса всевозможных бумаг.
- Ты тоже в них погряз? - вместо приветствия произнёс Бек, кивнув на бумаги и садясь напротив.
- А-а, Нурислам Хамзиевич прибыл! Здравствуй! Здравствуй! - приветствовал его Глотов, обрадованный возможностью немного отвлечься. Ну, как отдохнул в УТО? Рассказывай?
- Какой отдых? Нашёл санаторий. От безделья с ума едва не сошёл. Что у тебя нового?
- Летаем помаленьку, - неопределённо ответил Глотов. - К лету готовимся. Вон в классе сидят лётчики с первого отряда. Занятия у них. То им лекцию о вреде курения и алкоголя читают, то девчушка с метеостанции учит профессионалов грозы обходить. Нонсенс! Что она им может сказать?
- Да ничего, - нахмурился Бек. - Это только убиение времени.
- А что нового в УТО про перестройку говорят? Может, наконец, и мы перестроимся. Хотя бы от ненужных бумаг избавиться.
- И тебя припекло? - удивился Бек. - Ты же к бумагам всегда трепетно относился.
- Так ведь бумага бумаге - рознь. Из-за них план прошлого месяца завалили. Ты знаешь, пришлось полёты отменять, чтобы эти бестолковые занятия проводить. Они ведь на целую неделю рассчитаны. Да ещё всякие совещания да заседания. И в итоге – плакали наши премии. Чем там, - кивнул он в потолок, - думают.
- Что же и по АХР план не выполнили?
- Нет. Весна хотя и ранняя, но какая-то бестолковая. В середине апреля плюс 20 было, а сейчас заморозки обещают. Прогнозы не лётные, самолёты простаивали. Кстати, твоя эскадрилья тоже план не выполнила.
- Пускай! - отмахнулся Бек. - Главное - безопасность полётов.
- Ну, когда не летаем - безопасность стопроцентная, - скривился Глотов, - но зато и зарплата меньше. Если ещё и план квартала завалим - стоять нам по стойке «Смирно!» на парткоме. Ты туда хочешь? Я - нет.
- Я тоже, - поморщился Бек. - Но чтобы твои лётчики план летом не выполнили? На одних приписках пол плана сделают.
- Твои асы не хуже, - парировал Глотов.
Для них, как, впрочем, и для высокого начальства управления и министерства не было секретом, что на АХР приписки расцвели пышным букетом. Приписывали по многим причинам. Во первых - план. План - это премии. А кто же их хочет лишиться? За свой каторжный труд лётчики получают не так уж и много. Во вторых, иногда приписывали, чтобы уложиться в запланированные расходы топлива. За перерасход тоже лишали премий. Да ещё могли заподозрить, что экипаж сбыл дефицитный бензин налево. Но в практике часто бывало, что у одного экипажа - перерасход, у другого - экономия. Это зависело от удаления полей от аэродрома и их расположения на местности. Если аэродром на местности выше, чем поля - рассчитывай на экономию, наоборот - будет перерасход.
Приписывали и ещё по ряду причин. Боялись, но приписывали. А заказчики, воочию видя, какой у лётчиков тяжёлый и опасный труд, никогда не противились и подписывали любые акты о выполненных работах. Да и попробуй-ка не подпиши - на следующий год самолёта не получишь. Их не хватает. А когда освободятся - уйдут агротехнические сроки и удобрения на поля сыпать поздно и, даже, вредно. А райкому на это плевать. У них один вопрос: почему не используешь авиацию? Решения партии о повышении урожайности тебе не указ? Тогда положи на стол партийный билет. И поэтому некоторые председатели колхозов и агрономы сами предлагают: ребята, побольше гектаров обработанных оформляйте, чтобы мне на бюро райкома отчитаться.
Особенно эти приписки процветают при работе с ядами. Некоторые заказчики отказываются работать, а лётчиков уговаривают: вы мне акты подпишите, что яды израсходованы, а я вам нужные гектары подпишу. А когда улетите - я эти яды в норы сусликов вылью. Всё польза будет.
- Наверное, и мои не хуже, - вздохнул Бек. - Что поделаешь - система. Но, честно говоря, надоела такая работа. А что мы можем исправить, если приписками вся страна занимается?
- Да, с системой не поспоришь. Она тебя пожуёт и выплюнет. В порошок сотрёт.
- Вот перестройка началась, - ехидно проскрипел Бек. - А что перестраивается? Одни вывески меняют. А дела - всё хуже. Магазины пустеют на глазах. Новому генсеку и хочется, и колется. Никак не решится на кардинальные изменения. Резину тянет. А зря. Кризис-то только затягивается. Пора плюнуть на многие догмы. Не сделает он этого – плохо кончит.
- Это ты так о Горбачёве? - удивился Глотов. - Крамольные речи говоришь.
- Я же не на митинге, - почернел Бек. - С глазу на глаз говорим.
Тем не менее, волосы на его загривке взъерошились, словно шерсть у кота, перед которым неожиданно возникла собака. Он вспомнил, как смотрели по телевизору в методическом классе похороны Брежнева. Там были одни лётчики. И Бек сказал по простоте душевной, что катафалк-то похоронный далеко убирать нельзя, ибо новый генсек тоже на ладан дышит. Живой труп. И что же? На следующий день его особист вызывал для прочистки мозгов.
- Да сейчас время уже не то, - улыбнулся Глотов, видя, как почернел Бек. - Если в ближайшие пару лет ничего не изменится, из партии побегут, как крысы с тонущего корабля. Все уже по уши сыты коммунизмом. А, честно говоря, я бы тоже не против уйти из такой партии. Надоело её членскими взносами подкармливать.
Бек ещё сильнее почернел, и волосы взъерошились ещё больше.
- А чего же не уходишь? Молчишь? То-то! Глотов, я не слышал от тебя таких речей, -
косясь на дверь, произнёс он. - Съедят. И не поморщатся. Куда работать пойдёшь без партбилета? Сторожем не возьмут.
- Сторожем возьмут, - неуверенно проговорил Глотов и мрачно пошутил: - А если даже и съедят, то всё равно есть два выхода, как в известном анекдоте.
А то, что их лётчики приписывали налёт и гектары, они прекрасно знали. С этим боролись, если, как говориться, застигали с поличным. Но это было очень редко.
- Ну, как же я не припишу, если мне до плана 10 часов не хватило? - открыто говорил на разборе один из командиров самолёта. - Меня же экипаж прибьёт за то, что премии не получим. Или мы много получаем, как лётчики немецкие, французские или канадские? Не-ет. Вот газета, тут пишут, что по оплате лётного труда мы занимаем второе место. Но только .. снизу. На первом Афганистан. Но там сплошные войны и феодализм. А у нас что? Не стыдно ли?
- У нас - хуже, - не выдержал кто-то. - Говорят, магазины во время войны лучше были.
Бек пытался пресекать такие крамольные речи, высказываемые публично, но, странное дело, его уже не боялись, как раньше. Он стращал уставом о дисциплине, на что ему резонно отвечали:
- Ваш пресловутый устав вы можете применить, командир, когда я что-то нарушу по работе. А тут - гласность. Свобода слова.
Конечно, командир знал, что масштабы приписок с каждым годом увеличивались, пропорционально поступающим сверху бумагам. Да ведь и планы каждый год увеличивали на 10-15%. Но знал Бек, как никто другой, и иное: бесконечно так продолжаться не может Система изживёт сама себя. Многие лётчики в последнее время стали роптать и возмущаться подобной работой. Да, они приписывали, но больше этого делать не хотели.
Он как-то подслушал в туалете разговор двух командиров самолётов.
- Не буду больше приписывать, - говорил один другому. - Гори этот план синим пламенем! И не начальства боюсь и прокуратуры. Просто надоело в сделки с собственной совестью вступать. Нет удовлетворения от такой работы. Хочу хорошую зарплату за хорошую работу.
- Много хочешь, - отвечал ему собеседник. - Забыл, в какой стране живёшь? Отрыгнёт тебя система. Вспомни Краснодар.
Пару лет назад в Краснодаре какой-то командир звена вместе со своими лётчиками отказался от приписок. Работали строго по документам. Месяц, второй, третий... потом звено расформировали. Был большой шум, но в закрытой отрасли он не вышел за служебные рамки.
Бек не возражал против сказанного первым собеседником. Но, как и что, например, он. командир эскадрильи, которых в СССР больше тысячи, может изменить? Как переделать пресловутую сложившуюся систему планирования от достигнутого? Как?
Каждый год они, согласно требований министерства, отсылали свои пожелания и предложения по улучшению работы отрасли. Но они бесследно пропадали, как в пресловутом Бермудском треугольнике. Вместо этого приходила мало применимая на практике чепуха из ГОСНИИ ГА. Или из его Краснодарского филиала. Там окопались доктора наук, доценты и кандидаты, так оторванные от практики, как далека Земля от центра Галактики.
А лётчики уже вон поговаривают: будем работать так, как требуют документы, по их нормативам и правилам. А это значит - забраковать половину оперативных аэродромов.
Они хоть в чём-то, но не соответствуют требованиям. То уклон больше положенного, то размеры меньше, то на воздушных подходах имеются препятствия в виде ЛЭП. Ну а на оставшихся годными лётчики тоже будут сидеть, добиваясь требований тех же документов: вооружённой охраны, проведения на аэродром телефона и освещения. А это просто не осуществимо. Месяц простоя, да какой месяц, несколько дней - и не будет больше такого командира эскадрильи, Нурислама Бека. И не посмотрят на прошлые заслуги. В любом случае он окажется крайний. Его снимут с работы с формулировкой «за не обеспечение работы экипажей». И никакие доводы в оправдание не примут, да ещё напомнят ему его же поговорку: коль назвался ты коровой - должен давать ты молоко.
Пресловутое планирование от достигнутого способствует припискам. В прошлом году его эскадрилья обработала ( сколько приписала?) 400 тысяч гектаров. План на этот год - 420 тысяч. Где их взять, если площади сельскохозяйственных земель не изменились? А им говорят (или намекают) ищите возможности. Для приписок? Вот и появилась практика выталкивания экипажей на так называемую свободную охоту с наказом: летай по всей области и ищи работу. Как её лётчики находят, одному аллаху ведомо. Но планы в итоге выполняются.
Особенно в этом преуспела эскадрилья Глотова. На своих разборах он постоянно напоминает летчикам о недопустимости приписок. Но говорит об этом туманно и витиевато, намекая при этом, что государственный план - это закон. А, потом, это премии, награды, почёт. И ради этого стоит приписывать. Но с умом, с умом. Дурака, известно, заставь богу молиться, так непременно лоб расшибёт.
Летчики говорили о строгости Глотова в обращении с документами, о подобострастном к ним отношении. Говорили, что если сверху придет бумага «Глотов мудак» - он, не колеблясь, доведёт это до своих подчинённых под расписку, как и полагается. На всякий случай. Хитёр был Глотов. Как сказал его командир звена Долголетов, он из любой директивы стремится свою пользу извлечь. Чтобы и волки были сыты и овцы целы. Под волками подразумевалось начальство, под овцами - собственное благополучие.
- Значит, говоришь, премия тебя волнует? - спросил Бек, вставая.
- Важен конечный результат, - уклончиво ответил Глотов.
- Этот? - Бек сложил пальцы, словно собираясь омахнуть себя крестным знамением, и пошевелил ими.
- И этот тоже, - подтвердил командир первой эскадрильи. - Деньги, они всем нужны.
- Радость не только в деньгах, - почему-то снова мрачнея, сказал Бек.
- Да, радость не в деньгах, - согласился Глотов и улыбнулся. - Радость в их количестве.
А Нурислам Хамзиевич вспомнил, как в прошлом году Глотов делил квартальную премию эскадрильи. Историю эту рассказал ему начальник штаба отряда Чувилов.
В тот год Глотов с супругой, будучи в отпуске, грелся на северном берегу южного моря. Как всегда по выходу с отпуска рабочий день начал с ознакомления с накопившимися бумагами. Как всегда их было много. Перебрав с десяток, он обнаружил приказ Боброва о выделении премий летному составу, где числилась и его эскадрилья. Отодвинув подальше гору документов, он занялся распределением денег пилотам и себе лично. Делить он умел, всегда ощутимо выходило в его пользу, что вызывало недвусмысленные смешки и ропот подчинённых. Но Глотов прикидывался, как говорят в авиации, шлангом и делал вид, что ничего не замечает.
Он взял чистый лист бумаги и вывел первую строчку: Глотов - 100 рублей. Своему заместителю, который в отпуске не был, поставил цифру 80. Командирам звеньев - по 50 рублей. Подумал и исправил на 40. Командирам самолётов, сделавшим ему квартальный план, за что и полагалась премия, поставил цифру 20. Вторым пилотам - 15. Затем всё сложил, перемножил и подвёл итог. Получился остаток 30 рублей. Как его делить на всех? По рублю каждому не получается. Без долгих раздумий приплюсовал цифру к своей фамилии. Переписал на чистовик и снова оглядел свое творение. Оно ему не понравилось несуразностью цифры напротив своей фамилии. Пожалуй, лучше будет выглядеть цифра 150. Он урезал по десятке у командиров звеньев и приплюсовал себе. А, чёрт, у третьего командира звена оказалось на десятку меньше. Обидятся ребята. Куда же её деть? Эта десятка сама просилась к нему, что он и сделал. Снова оглядел творение. Да, заместителю маловато вышло. Но где же взять? А за что, собственно, столько вторым пилотам? Они же над полем самолётом на пяти метрах не управляют - запрещено.
Пилотирует командир. А вторые только мягко держатся за управление, страхуя командира. Урезать у них по пятёрке и добавить командирам звеньев и своему заму. Так и сделал. Добавил по пятёрке звеньевым и двадцатку заму. Ну, вот, справедливость восстановлена. Хотя, нет, забыл про своего помощника - начальника штаба. А за что, собственно, ему? Он же не участвует в производственном процессе. После долгих раздумий - даже вспотел - поставил напротив фамилии начальника штаба цифру 30. В результате последних делёжек остались «не оприходованными» 25 рублей. Вот чёрт, куда же их? Да чего ломать голову, пятёркой больше, пятёркой меньше...
И он приплюсовал их себе. Получилось 195 рубликов. Ни туда, ни сюда. И он записал себе 200, начальнику штаба 25. Вот, теперь, кажется, нормально, без остатка.
Все эти процедуры деления, умножения, вычитания и сложения заняли с полчаса времени. В этот момент к нему вошёл Чувилов, которому понадобился какой-то приказ, взятый Глотовым для изучения. Он увидел на столе несколько листков с цифрами и фамилиями и сразу понял, какие муки творчества сотрясают душу командира эскадрильи. Рядом уже лежал чистовик для приказа.
- Ну, ты и развёл математику! - сказал Глотову.
- Да вот без командира и премию поделить некому, - ответил Глотов, прикрыв листок рукой.
- Ты приказы
-то все изучил? - спросил с лукавой улыбкой Чувилов.
- Ещё нет. Тут на пол дня ещё хватит.
- Тогда изучай. Тут и о премиях приказ есть. Его уже Бобров подписал.
Чувилов вышел из кабинета Глотова, но дверь оставил приоткрытой и видел, как Глотов начал лихорадочно перетряхивать бумаги, отыскивая нужный документ. Ага, вот он! В приказе напротив его фамилии стояла цифра 80. У командиров самолётов и вторых пилотов соответственно 40 и 35. Его заместитель, тихий и спокойный парень, собрав командиров звеньев и посоветовавшись, разделил премию. Себе он поставил тоже цифру 80. Но он работал все три месяца и в отпуске не был. Глотов, увидев его на следующий день утром, хмуро похвалил:
- Молодец, премию правильно поделил. Не ожидал...
----------------------------------------------
От разговора с Глотовым у Бека испортилось настроение. Оно и так-то было не вполне рабочим после расхолаживающего климата УТО. Но покорный дисциплине он снова взялся за бумаги. Как их не ругай - от этого они не убавятся. Необходимо просмотреть график предстоящей тренировки командиров звеньев в низкополётной зоне. Тридцать минут каждый должен отлетать с ним на пяти метрах после длительного перерыва в таких полётах. А уже потом они будут тренировать своих лётчиков. Так положено. Но вот есть во всём этом один парадокс. Половина его командиров звеньев моложе и беднее опытом, чем некоторые командиры самолётов. И на практике выходит, что не командир звена будет тренировать своего подчинённого, а наоборот. Ибо когда-то этот командир звена летал вторым пилотом у этого командира самолёта. А теперь, в силу занимаемой должности, должен учить своего учителя. Анекдот. Но таковы правила. Вот все документы требуют усилить работу среднего командного звена. Но как? Опытные командиры, проработав на этой должности пару лет и вкусив должностного счастья, уходят на другую технику или пишут рапорта с просьбой перевести в рядовые командиры самолётов. Не хотят работать - тяжело. С марта по октябрь не поживи дома - поймёшь, что это такое. И так каждый год. Один неустроенный захолустный быт чего стоит: клопы и тараканы полуразвалившихся колхозных гостиниц, пыль и грязь полевых аэродромов, Вечные переезды из одного хозяйства в другое. Бывает, живут в кошарах, в сельских полуразрушенных клубах, В каких-то так называемых красных уголках, где ни воды нет, ни прочих условий.
И поэтому больше трёх лет мало кто задерживается на таких должностях. Пишут рапорта на переучивание, бегают за Байкаловым: подпиши. Тот не подписывает, потому что лётчиков в отряде вечно не хватает. Каждый год приходит молодёжь из училищ, но её недостаточно. Ещё больше уходят на тяжёлую технику, которой в ОАО становится всё больше и больше. С больших самолётов ведь тоже люди списываются по здоровью и старости. Кем-то надо их заменять. И поэтому иногда Байкалова не спрашивают, есть ли у него лишние лётчики. Просто приказывают подготовить на переучивание столько-то человек и всё.
Бек как-то прикинул: за 6 последних лет его эскадрилья обновилась на 85%. Не успеешь из вчерашнего курсанта сделать лётчика, как он уже бежит с рапортом на переучивание. Таких рапортов у него целая папка с резолюциями: отказать в связи с производственной необходимостью. Правда те, у кого есть взыскание, на этот счёт могут быть спокойны. С взысканиями на переучивание путь закрыт. И тогда таких агитируют на должности командиров звеньев. Если согласен - выговор снимают (всё в руках наших) , посылают на командные курсы и после окончания дают тренировку на право тренировки своих подчинённых.
И тогда уже не важно, что опыт его подчинённого намного больше, чем опыт новоиспечённого командира. А эти, вновь испечённые, по старому работать не хотят и ради плана гектары «вымогать» у заказчиков не желают. И не находят контактов с заказчиками.
А некоторые заказчики как рассуждают? Дескать, и без самолёта как-нибудь обойдёмся. Да вот штука какая, хлеб нашей родной партии нужен. Тогда что ж, пусть работает самолёт. Но как хочет. Ведь те два или три центнера с гектара, что якобы даёт применение химикатов, всё равно уйдут в бездонные «закрома государства», которому вечно чего-то не хватает. И глядят многие руководители на самолёт, как на лишнюю обузу. АХР требует у самолёта держать с десяток человек, а где их взять? В период посевной каждый человек на счету. А 15-20 процентов трудоспособного населения не просыхают от пьянства, и на работу их не выгонишь, не сталинские времена теперь, нечего бояться. Они вообще нигде не работают, живут натуральным хозяйством. И наплевать им на директивы партии о повышении урожайности, как наплевать и на саму партию. Им вообще на всё наплевать. Кроме самогона.
И вот вынужден председатель говорить командиру прилетевшего самолёта: работай, как хочешь и делай, что хочешь. Но людей у меня для тебя нет. Я подпишу тебе любые гектары, только выходи из положения и улетай быстрей. Или работай с нарушениями: без охраны, без сигнальщиков, а погрузчик найдём.
А уж во время второго тура, когда начинается работа с ядами, многие заказчики просто просят не травить их поля гербицидами. И так, дескать, всё кругом ядами провоняло, вон коровы от соломы морды воротят - гербицидом пахнет. Да и молоко невозможно пить.
И находчивые командиры предлагают сделку: ты, заказчик, подписываешь мне заявленные с прошлого года гектары, а я тебе оставляю несколько тонн якобы сожжённого бензина. Ведь его всегда не хватало в колхозах. А эту вонючую гадость, называемую аминной солью (гербицид 2-4Д), можешь вылить в ближайший овраг. А лучше всего - в суслячьи норы, как это делают в оренбургской области. Больше пользы будет, чем вреда. Поголовье сусликов резко уменьшается и вот тебе прибавка с гектара такие же два-три центнера. И поля не вонючие, и птички там летают, и лисы с зайчиками и прочая живность не гибнет. А суслики, которые выжили после такой обработки, десять лет в эту нору не полезут.
Другие заказчики идут по другому пути. Они занижают в растворе концентрацию яда и поливают поля практически водой. Но зато и бабочки с мелкими зверушками на полях живы и видимость работы сохранена. А эффект? Да кому он нужен! Ни одна нога проверяющего не ступит на поле, где яды лили.
А то, что пару лишних центнеров хозяйство не получит - не беда. Всё равно скоту бы скормили без видимого результата.
Вот такие заказчики, как правило, ничем экипаж не обеспечивают, кроме какого-нибудь жилья и питания. И простаивают самолёты по нескольку дней. И не с кого спросить. Спрашивают с крайних. А крайние - это командир звена и экипаж.
Как-то пару лет назад Беку доверили возить авторитетную комиссию по проверке оперативных точек из самой Москвы. Приземлились они на точку, где самолет простаивал уже пять дней. Там был и командир звена Долголетов. Это единственный лётчик, который работал на этой должности больше всех. Переучиваться он не хотел, ему нравилось летать на Ан-2. На нём можно сесть где угодно и куда угодно. В каком-то районном центре, выполняя санитарное задание, он садился на лыжах на заснеженный стадион.
- Почему не работаете? - приступил к нему председатель комиссии. - Упускаете лучшие агротехнические сроки! Когда вся страна в гигантском напряжении по выполнению продовольственной программы, вы бездельничаете. Или здесь санаторий?
- Не работаем потому, что нет организации работ со стороны заказчика.
- Так почему вы, командир звена, не организуете работу? Это ваша обязанность. Кто этим за вас будет заниматься?
-А нашей стороны всё готово,- вежливо ответил Долголегов, - мы хоть сейчас готовы взлететь.
- У вас нет противопожарных средств, нет обслуживающего персонала, а вы собираетесь в воздух?
- Я не говорил - собираюсь, я сказал - готовы. Если обеспечит всё необходимое заказчик.
Но высокий чин командира звена уже не слушал. Вероятно, он был недоволен, что его из уютного кабинета ради галочки в плане работ послали в эту тьмутаракань, в пыль и вонь химических аэродромов, которые он видел первый раз в жизни. И поэтому воспринимал происходящее неадекватно. К тому же в самолёте, на котором их возил Бек, не было кондиционера. А температура в июне была под тридцать. Естественно, что в подобную жаркую погоду всегда присутствовала болтанка. Его ещё и укачивало.
- Да какой же вы командир после этою? - бушевал он, почти перейдя на крик. – Вас немедленно нужно снять с... как это называется? - повернулся он к начинающему чернеть Беку, обведя окрестности пальцем.
- Оперативная точка, - пробурчал Бек.
- Вот, вот, Вас немедленно нужно снять с оперативной точки.
Григорий Долголетов уже два месяца мотался по грязным и пыльным, пахнущим полынной горечью перепревших химикатов, аэродромам. В районе радиусом 250 километров работали шесть самолётов его звена, и каждый требовал контроля. Случалось, что завтракал он в одном хозяйстве, обедал всухомятку где-нибудь на обочине дороги, перебираясь на полуразвалившейся колхозной машине к другому экипажу, а ужинал за добрые двести вёрст от того места, где завтракал.
Григорий дождался, когда наговорится проверяющий, и, глядя на него, как на ребёнка, сказал:
- Вы на меня не кричите, не надо. Если вы проверяющий и знаете свои обязанности, вот и помогите мне. В должностных инструкциях проверяющих чёрным по белому написано так: «Оказывать помощь экипажам». Вот и оказывайте. Вот оперативная машина, - ткнул пальцем на трёхколёсный мотороллер, - съездите к председателю, поговорите с ним. Возможно, он вас послушает. Меня не хочет. Только учтите: ваша белая рубашка через несколько минут станет чёрной, дорога очень пыльная. И ещё. Почему я должен выколачивать то, что предусмотрено договором? Почему мы свои обязанности выполняем, а заказчик не хочет? И почему вы спрашиваете организацию работ с меня, а не с заказчика? И объясните, в чём моя вина? Ну и последнее: если вы хотите снять меня с точки - снимайте. Я вам ещё спасибо скажу, потому что два месяца дома не был. А у меня тоже вообще-то семья.
- Так почему же нет противопожарных средств? - круто сбавил тон проверяющий.
- Потому, что их вообще нет в колхозе. Есть в школе. Но я не могу отобрать их у детей. Да и толку от них! Они десять лет не проверялись.
- А оперативная машина? Что же, лучше этого драндулета ничего не нашлось?
- В колхозе всего десять машин на ходу. И, как сказал председатель, три машины на аэродроме он не может держать.
- Почему три?
- Одна - под бензин, вторая, чтобы воду для ядов возить, ну а третья вот, - кивнул на мотороллер, - оперативная. Экипаж возить, сигнальщиков и прочее.
- Ну и какие же меры принимались для наведения порядка?
- Говорил с председателем - бесполезно. Звонил второму секретарю райкома, тот помочь обещал, но оказался, простите, болтуном. Просил разрешения у базы перелететь на другую точку, но получил отказ. Вот и сидим тут...
Бек-то понимал, что ещё несколько дней самолёт на точке простоит, а потом председатель подпишет документы, так лучше и мороки меньше. И лети тогда Долголетов на все четыре стороны. Но об этом не догадывался высокий чин, ему и в голову не могло такое придти.
Комиссия написала в журнал проверяющих кучу замечаний и запретила работать до устранения их недостатков. На Долголетова уже никто не кричал, а вроде бы даже зауважали. Расписавшись в журнале замечаний, высокий чин с сопровождающими погрузился в самолёт и улетел с чувством выполненного долга. Кто он и какую должность занимал в столице, они так и не узнали, поскольку чин так стремился поскорее вернуться в цивилизацию, что даже забыл представиться. И хотя этот экипаж был не с его эскадрильи, Бек, верный привычке, напомнил Долголетову:
- Ты тут, Григорий, не наглей. Осторожней будь с приписками. Этот олух, - кивнул на входящего в самолет чина, - ни хрена в нашем деле ни уха, ни рыла. Так ведь с управления инспекторы - не дураки. Не нарвись!
- Не в первый раз, - печально улыбнулся командир звена. - Сами же видите - организации никакой. Если председатель не хочет работать, как его заставишь? Но самолёт держит, райкома боится.
Примерно по такому сценарию работали все проверяющие. Прилетали или приезжали, находили недостатки, записывали в журнал замечаний, запрещали работу до устранения и улетали. Или уезжали. С заказчиками встречаться никто не хотел. Исключение составлял только заместитель Байкалова Виктор Токарев. Парень интеллектуальный и хитрый, он был скор на решения, умело применял доморощённую дипломатию и, встречаясь с заказчиками, иную проблему решал за несколько минут.
----------------------------------------
Заканчивался ещё один рабочий день великой страны. Во всех её городах люди стремились уйти с работы раньше, чтобы успеть в магазин и занять очередь за продуктами. Ибо полки магазинов пустели пропорционально нескончаемой болтовне нового генерального секретаря, в котором люди начали разочаровываться. А вполне возможно, что это саботаж «старой гвардии», которая не хотела и не желала никакой перестройки, ибо она, эта гвардия, жила по давно отработанной ещё со сталинских времён схеме специальных распределителей на всё и вся. У них были свои спецбуфеты, спецмагазины, спецполиклиники, спецбани, спецугодья, где выращивались экологически чистые продукты, спецателье, спецсалоны, спецдачи, спецмашины, спецквартиры, спецсанатории, спецсамолёты, спецаптеки, спецохрана. Это было своего рода богатое государство в государстве нищего народа, никогда не знавшего лучшей жизни. В том государстве не знали слова дефицит, в их магазинах не было очередей и там не знали неприкрытого хамства продавцов.
Там не было бичей и бомжей, не было отвратительного мерзкого пьянства и грязи засраных подъездов спальных районов с неработающими лифтами, с бесконечными отключениями воды, с забитыми вонючими мусоропроводами и использованными шприцами и презервативами.
По пяти ниткам нефтепровода «Дружба» на запад под давлением нескольких десятков атмосфер текла целая река нефти, равная Волге. Утекало народное достояние, невосполнимые запасы. Ах, Россия! Чем будут обогреваться в лютые зимы твои города, когда в третьем тысячелетии эти запасы кончатся? Думает ли кто об этом?
А обратно с запада в страну текла река нефтедолларов - специальной бумаги с изображениями президентов одной из самых свободных и демократических стран мира. В отличие от невосполнимой нефти бумагу эту можно штамповать сколько угодно. На то она и демократия.
Куда потом уходили эти доллары, народ не знал. И сколько и на что тратились - тоже не знал. Зато знал, как хорошо живут в Кувейте, Саудовской Аравии, ОАЭ. И в «государстве в государстве» хорошо живут. За такие же нефтедоллары. Там их хватало.
Последний час Бек сидел в кабинете один. Его начальник штаба - бывший лётчик, списанный по здоровью, отпросился пораньше, чтобы успеть в поликлинику на приём к врачу. Известно, что там нужно сидеть в очереди, иногда не один час.
Он бросил взгляд на часы, висящие на стене, и выругался. Часы стояли. Ах, да, он ведь уже пытался их сегодня запустить. Посмотрел на свои ручные. До конца рабочего дня было ещё больше часа. Встал и направился в кабинет к Чувилову. Тот по прежнему рылся в своих графиках, нацепив на нос сразу двое очков. Увидев удивлённый взгляд командира, пояснил:
- Зрение быстро садиться, в одних уже не вижу ни хрена.
- Где Байкалов?
- В воздухе, - так же кратко ответил начальник штаба и стянул с себя одни очки. – Зачем он тебе?
- Отпроситься хочу. Тяжело первый день в рабочий ритм втягиваться.
- У меня отпросись, - предложил Чувилов. - Много не возьму. Я тоже твоё прямое начальство. Пока.
- Мы все - пока, - вздохнул Бек. - Так ты меня отпускаешь?
- Привет семье!
- Понял! - он направился к двери, но вдруг остановился. - Ты знаешь, Василич, сегодня впервые возникла мысль: а не послать ли всё к чёртовой матери и не уйти ли на пенсию?
- Чего это вдруг? - Чувилов стащил с носа и вторые очки.
- Сколько же можно над землёй порхать? Да и средний возраст, когда лётчики концы отдают, мы уже пережили.
- Летай, Бек, пока летается. На пенсии от тоски быстрее загнёшься.
- Вот в этом ты прав. Да я не собираюсь дома сидеть, найду какую-нибудь работу на земле. Только не бумаги ворошить. Вот они где у меня, - поводил он по горлу ребром ладони.
- У нас в аэропорту орнитологическая служба организуется, - улыбнулся начштаба, - переводись туда. Работа не пыльная. Будешь вокруг аэропорта ворон пугать. А то вон совсем обнаглели пернатые, на самолёты стали бросаться. А рядом с гостиницей на тополях сколько гнёзд! Видел? Гвалт стоит с утра до вечера.
- Ты что же, предлагаешь мне гнёзда разрушать? - почернел Бек. - Там же птенцы. Я не душегуб.
- А если эта птичка в двигатель попадёт, знаешь, что будет?
- Знаю, - зевнул командир. - Мне попадала, когда я ещё в военке на Миг -15 летал. Правда, не в двигатель, в пилон попала. А то бы вполне возможно и не сидел я тут рядом с тобой. Так ты говоришь, отпускаешь меня?
- Я же сказал, привет семье!
- И твоей - тоже.
И старейший командир эскадрильи Нурислам Хамзиевич Бек скрылся за дверью.
-----------------------------------
Г Л А В А 4 П Р О Т И В О С Т О Я Н И Я
Мы много часов провели в небесах
Сложить, то получатся годы.
Наверно поэтому в наших глазах
Небес отражаются своды.
Рано утром на привокзальной площади Бронского аэропорта, задрав вверх голову, выла собака грязная, облезлая и худая.
Начальник штаба объединённого отряда Василий Васильевич Шилов, бывший лётчик, летавший ещё на двухместных самолётах По-2 конструкции Поликарпова, более известных, как «кукурузники», имел привычку с утра обходить фасадную территорию, включавшую привокзальную площадь и постройки на ней. Это началось после того, как однажды первый секретарь обкома, приехавший на вылет в Москву, задержался из-за тумана и решил подышать свежим воздухом, прогуливаясь по площади. Гулял он абсолютно один без всякой охраны. Никто из пассажиров и подумать не мог, что это царь и бог громадной области. А всё провожающее его начальство стояло на перроне, не решаясь разойтись. Тогда-то, нагулявшись, он и сказал Боброву на ухо об антисанитарии на площади. Этого оказалось достаточно, чтобы после отлёта начальства на площадь вышли все, кто оказался в этот момент под рукой у Шилова: бухгалтера, лётчики и прочий штабной люд. За час работы они навели на площади порядок. С тех пор на ней постоянно что-то скребли, подкрашивали, ремонтировали.
Василий Васильевич заглядывал во все закоулки, выискивая неубранные переполненные урны, захламлённые участки, валявшиеся где попало пустые бутылки, коробки и ящики. Особенно его удручали пивные и водочные бутылки. При начавшейся в стране великой борьбе с пьянством и алкоголизмом последнее было весьма удивительным. И где только брали спиртное? Ведь в аэропорту и его окрестностях его совсем не продавали. Ну а самогон, который усиленно стало гнать население в ответ на практически установившийся сухой закон, здесь подпольные бизнесмены продавать боялись. Тем не менее, каждое утро только из гостиницы уборщицы вытаскивали два мешка пустых бутылок.
Обойдя территорию, Шилов направился к себе в кабинет, собираясь на селекторной оперативке устроить разнос бригадиру дворников. С этой перестройкой, гласностью и ускорением народ совсем избаловался. Площадь убиралась плохо. И в этот момент он услышал протяжный, леденящий душу, полный тоски и безысходности вой. Василий Васильевич содрогнулся, и мурашки пробежали по его спине. Он огляделся и увидел ошелудивевшего пса.
Как многие старые лётчики, он верил в приметы и знал их множество. Одна из них гласила, что если летчик накануне вылета увидел непотребно воющую собаку, то вылет свой он должен отменить, ибо непременно что-то случится. У него самого был случай, когда он, выйдя рано утром из дома, увидел воющее дурным голосом животное. И в тот же день на его По-2 отказал двигатель. Хорошо, что полёт был тренировочный и они сели недалеко от аэродрома, где их быстро нашли. А мороз был за тридцать.
Шилов забеспокоился.
- Пошла, проклятая! - турнул он собаку, притопнув ногой. - Пошла, говорю!
Собака с места не сдвинулась, только на несколько мгновений прекратила вой, равнодушно посмотрела на начальство печальными слезящимися глазами и, отвернувшись, снова завыла.
- Не к добру это, не к добру, - покачал головой Шилов. - Теперь только и жди какой - нибудь пакости.
Но чего конкретно ждать, Василий Васильевич не знал. И это терзало его ещё больше. Обеспокоенный, он вошёл в подъезд штабного здания.
- Всё спокойно? - спросил дежурного по штабу, получая у него ключи от кабинета.
- Так точно! - по военному ответил тот.
- Повысить бдительность, - приказал он. - Может чего-нибудь произойти.
- Понял! - обалдело произнёс дежурный.
Он поднимался по лестнице на второй этаж, когда в мозгу молнией сверкнула мысль: комиссия! Вот чего надо ждать. Уже два месяца, как не было ни откуда никаких комиссий, и это воспринималось Шиловым, как затишье перед бурей. Он тут же забыл про непорядки на привокзальной площади.
Войдя в свой кабинет, он обзвонил все службы и участки предприятия и предупредил: наведите у себя порядок, будет комиссия. В ответ руководители привычно обещали подтянуться на местах, привести в порядок бумаги, даже не спрашивая, какая и откуда будет комиссия - привыкли. И только начальник АТБ Дрыгало с сомнением в голосе спросил, откуда это стало известно.
- Собака на площади нехорошо воет, - ответил Шилов.
- Чего-о? Какая собака? - изумился Дрыгало. - Ты, Василий Васильевич, хорошо спишь ночью?
- Какой сон в наши годы! - вздохнул в трубку Шилов и тихонько зевнул. - Нет сна.
-Значит, говоришь, собака воет? - уточнил начальник АТБ, прежде, чем положить трубку.
- Воет проклятая.
- А ты от бессонницы вечером стакан теплого молока выпивай, - посоветовал Дрыгало. - А лучше - стакан водки.
- Не могу, сердце, - снова вздохнул Шилов, - да и водки нет. Всё по талонам.
-----------------------------
Комиссия по проверке готовности предприятия к весенне-летней навигации прилетела рейсовым самолётом после обеда.
Весть о её прибытии разлетелась по аэропорту со скоростью антилопы, удирающей от тигра. Утверждали, что в ней были не только представители управления, но и высокие чины из министерства.
Узнав об этом, начальник АТБ чертыхнулся, помянув при этом Шилова и его дурно вывшую собаку. Но, как сказал маэстро, всё приходящее, а музыка вечна. Комиссии приходят и уходят, а они остаются. Успокоив себя этой мыслью, Дрыгало, тем не менее, покинул свой кабинет и пошёл обходить своё хлопотливое хозяйство. За свои тридцать лет работы он видел не одну сотню всяческих комиссий, не в одной состоял сам и прекрасно знал, на что обратят внимание высокие гости. Первым делом необходимо убрать с подведомственной ему территории праздношатающихся. Это специалисты ночной смены, которые загуляли, спрятавшись в укромных уголках базы. За неимением водки у них весьма популярна была ЭАФ (эфироальдегидная фракция), которую применяли для промывки высотной системы самолётов и других точных приборов. После употребления оной жидкости от человека несло как из общественного советского туалета. Зато, как утверждали знатоки, с похмелья не болела голова.
Таких людей он обнаружил несколько с красными, как у варёных раков, глазами. Пообещав лишить их премии, приказал отправляться домой. Один, не в состоянии уже двигаться, валялся на старых самолётных чехлах в складе с химаппаратурой.
- Вывезите его с территории на машине к ё. .. ной матери! - распорядился Дрыгало. - Не хватало ещё, чтобы это чучело комиссия увидела. - Где главный механик? Повернулся он к сопровождавшей его свите из старших специалистов.
- Я здесь, Сергей Максимович! - шагнул вперёд коренастый мужчина с кривыми ногами и подозрительно красным носом.
- Завтра же выдачу ЭАФа взять под личный контроль. Целая 200 литровая бочка за сутки уходит. Куда? Да ей не только приборы - все самолёты отряда перемыть можно.
В шиномонтажном цехе начальник АТБ нагнал страху на слесарей, которые сидели вокруг ведра с водой и курили, громко при этом гогоча. Всюду в беспорядке были раскиданы камеры, покрышки и монтажные инструменты.
- Немедленно навести тут порядок! - рокотал он басом.
В других цехах тоже нашлись недостатки. И только в ангаре, где проводилось регламентное обслуживание самолётов, шла чёткая размеренная работа. Обойдя территорию, Дрыгало обратился к заместителям:
- Всем быть на своих рабочих местах, по личным делам не отлучаться. Проверьте документацию, за неё всегда нам клизмы вставляют. Всё. По местам.
После этого прошёл в свой кабинет и позвонил Шилову. Тот отозвался голосом невообразимо занятого человека.
- Ты у нас ясновидящим становишься, Василий Васильевич, - проговорил в трубку. - Или знал, что комиссия прилетит? Только не говори мне про собаку.
- Ничего я не знал, - пробурчал Шилов. - Сам удивляюсь. Чего звонишь?
- Когда проверяющих мне ждать? Сегодня? Завтра? Давай уж сегодня, чтобы быстрей отчитаться.
- Хорошо, хорошо, - озабоченно ответил Шилов. - Я постараюсь.
----------------------------------------
А в кабинет к командиру первого летного отряда Шахову Владиславу Дмитриевичу комиссия пришла только на следующий день. Их было четверо. Трое ему были хорошо известны. Это начальник штаба Шилов, замполит Агеев и заместитель Боброва по лётной службе вчерашний выпускник академии ГА Заболотный. Самостоятельно он летал только на одном типе из восьми имеющихся в ОАО. На его должность были кандидатуры и посерьёзнее. Тот же Шахов, например, летающий на всех своих типах в отряде и имеющий богатый методический опыт. Но ещё не вышла мода ставить на такие должности новоиспечённых академиков. Это были люди без достаточной практики, зато голова их за пять с половиной лет обучения была набита всевозможными теориями.
Четвёртый был командиру незнаком. На его погонах, так же, как и у Шахова красовались четыре лыки. На груди - академический значок, блестевший свежей краской. Понятно, недавно закончил. Да и на должность назначен, скорее всего, после окончания академии. В последнее время командир отряда, когда-то получивший высшее образование в одном из лучших военных училищ страны - Балашовском, всё чаще сталкивался с выпускниками академии и пришёл к выводу, что ничего особенного от них ждать не стоит. Они были слабы и в летном плане и в методическом. Да оно и понятно, теория без практики -мертва.
- Владислав Дмитриевич, познакомьтесь, это товарищ из министерства, - представил незнакомца Шилов. - Он будет проверять деятельность вашего подразделения.
- Поливанов, - протянул руку незнакомец, - старший инспектор лётного отдела министерства.
- Шахов, командир отряда. Проходите, товарищи, рассаживайтесь, - на правах хозяина пригласил он, думая про себя, что делать тут замполиту.
Шахов, как и любой лётчик не очень-то жаловал замполитов. Они были людьми не летающими, как правило, из бывших инженеров, окончивших различные политические курсы, каковые расплодились во множестве в эпоху Леонида Ильича. И после этого уже не руки, а рот и язык были их рабочим инструментом. Ничего полезного командир от замполитов не ждал. Он и своего-то замполита лётного отряда терпел лишь потому, что тот был обязателен по штатному расписанию.
- Ну что же, не будем терять времени, - оглядев сидящих, улыбнулся Шахов. - Приступим...
Он знал, с чего начинают все проверяющие. С бумаг. Поэтому ещё вчера, узнав о прилёте комиссии, его начальник штаба собрал все графики, журналы, приказы по отряду и прочие документы и приволок к нему в кабинет. Но Поливанов неожиданно для всех, предложил начать работу не с документов, а с живой беседы, чем ввёл в некоторое смущение всех присутствующих.
- А с кем бы вы желали побеседовать? - неуверенно задал вопрос Агеев.
- Давайте начнём с командиров эскадрилий.
Спустя пять минут, четыре комэски сидели в кабинете Шахова, настороженно глядя на не известного ранее инспектора, уж слишком молодого по годам. Да и с налетом у него не густо. Интересно, где и кем он работал раньше?
- Я задам вам для начала один вопрос, - оглядывая всех по очереди, начал Поливанов. - Как вы понимаете свою роль в обеспечении и повышении безопасности полётов?
Летчики опешили. Ждали чего угодно, но не такого вопроса. Им, производственникам, ежедневно готовящим экипажи в полёт и непосредственно отвечающим за его исход, задают такое. Да разве тут ответишь одними сухими словами воздушного кодекса? За их работой стоят живые люди с их недостатками, каждый со своим характером и проблемами, которые они, командиры, должны учитывать в своей повседневной деятельности. А проблем много. Одно жильё только - проблема проблем. В каждой эскадрилье по 15-20 процентов лётного состава - бездомные. Нет, они не ночуют на улице или в машине, они где-то как-то пристроились. Просто не имеют своего жилья. И бог знает, как они отдыхают перед вылетом.
Проверяющему ответили сухими словами руководящих документов, не вдаваясь в полемику неустроенности быта! Да других слов он от них и не ждал.
- Ну что же, а теперь разрешите взглянуть на ваши свидетельства.
Час от часу не легче. Такого тоже никогда не было за всю историю Бронского отряда. Ну, чего их смотреть-то? Документы оказались в порядке со всеми полагающимися записями и штампами.
« Неужели перестройка началась и в нашей системе? - подивился Шахов. - Или вновь испечённый инспектор решил покрасоваться? Скорее второе».
Вернув командирам пилотские свидетельства, Поливанов на минуту задумался. Молча сидели и остальные, шокированные нестандартными действиями проверяющего. В дверь заглянул заместитель Шахова, но, увидев хмурые лица лётчиков, ретировался. Что творит с людьми перестройка! Но сейчас-то всё вернётся на круги своя, к проверке документов. Покрасовался и хватит. Однако нет.
- А сейчас, товарищи, мне бы хотелось побеседовать с вашим передовым экипажем, - вышел из задумчивости инспектор. - А потом побеседуем с... худшим. И сделаем выводы. Есть у вас таковые? - повернулся он к Заболотному.
- Может быть, экипаж Васина? - неуверенно спросил тот, повернувшись к Шахову. - Ребята как раз здесь. Но там в экипаже командир-стажёр.
- Это даже лучше, - согласился Поливанов. - Посмотрим, каких командиров вы готовите.
При этих словах лица командиров стали ещё более пасмурными.
Шахов встал и вышел из кабинета. Через несколько минут вернулся, успев предупредить экипаж, для чего их вызывают. Они вошли следом за командиром отряда, на ходу застёгивая пуговицы пиджаков и поправляя галстуки. Выстроились в шеренгу около дверей. Сесть их не пригласили.
- Ну, что же, давайте знакомиться, - оглядев всех четверых, сказал инспектор и щёлкнул ручкой, доставая блокнот. - Командир?
- Васин, - услужливо подсказал Заболотный. - Герард Васин, командир-стажёр Доронин...
Переписав всех четверых, Поливанов встал из-за стола и ещё раз осмотрел экипаж.
- Интересное имя, - сказал Васину. - Вы где родились?
- Я местный, - ответил тот. - Но в моём роду есть немцы.
- Понятно. Вам известно, товарищи пилоты, что в авиации не бывает мелочей?
- Да, - коротко кивнул Доронин.
- Конечно, известно, - расплылся в очаровательной улыбке Устюжанин. У него с утра было прекрасное настроение, и даже неожиданный вызов на ковёр не мог его испортить.
- Известно, - подтвердил Ипатьев, пытаясь сообразить, чего хочет инспектор. Он сразу ему не понравился. Сейчас начнёт «тянуть жилы».
- А вот ваш командир, кажется, с этим не согласен.
- Почему же, я полностью с этим согласен.
- Есть сомнения. Мало того, мне кажется, что у вас не всё хорошо обстоит в экипаже и с дисциплиной.
У присутствующих на лице выразилось откровенное недоумение. Это чтобы у Васина было плохо с дисциплиной?
- А там, где нет дисциплины, страдает безопасность полётов, - продолжал инспектор. - Это аксиома. Я правильно говорю, товарищи командиры?
Товарищи командиры, не понимающие, куда клонит Поливанов, вынуждены были согласиться. А Заболотный несколько раз поддакнул: да, да, конечно!
- Вот у вас троих, - продолжал Поливанов, - расстегнуты под галстуками пуговицы. Казалось бы, мелочь. А это нарушение формы одежды и говорит о нетребовательности командира экипажа. Кстати, у самого командира всё в порядке. А ведь вы шли сюда, зная, что с вами будут беседовать члены комиссии. Ведь командир отряда вас предупредил. И, тем не менее, вы не привели себя в порядок. А что это вы всё время улыбаетесь? – обратился он к бортмеханику.
- Да он у нас всегда улыбается, - попытался разрядить обстановку Шахов. Однако круто взял инспектор. Да сейчас вся молодёжь так галстуки носит.
- Да-а, - неопределённо промычал проверяющий и посмотрел на Заболотного, потом на Шахова. - Возможно, я не прав, объясните мне? А может, вы объясните, командир Васин?
- За свой экипаж я в воздухе спокоен, - с достоинством и с едва ощутимой иронией ответил Герард, - даже если бы они были и без галстуков.
- Хм, вы так считаете? А как насчёт дисциплины?
- Не уверен, что галстук - критерий дисциплины и безопасности полётов. Гораздо важнее ощущение ответственности и знание материальной части.
- По вашему, дисциплина второстепенна?
- Нет. Но она как раз и складывается из ощущения ответственности, а из-за не застёгнутой от жары пуговицы.
Поливанов помолчал несколько секунд, переваривая сказанное, и повернулся к Заболотному.
- Это и есть ваш лучший экипаж? А худший, извините, придёт сюда с... расстегнутой ширинкой?
На лице Заболотного отразилась откровенная растерянность. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но промолчал.
« И почему в комиссии всегда включают таких зануд? - думал Доронин – Специально, что ли подбирают, чтобы людям нервы портить».
« Ну, этот раздует из искры пламя, - внутренне усмехнулся Шахов. - Ни хрена себе, перестроился парень!».
«Думаешь, ты один поборник безопасности полётов? - мысленно возражал инспектору Ипатьев. - А другие только и мечтают, чтобы что-то нарушить».
«Только заплесневелый сухарь и недалёкий человек может провести параллель между пуговицей и безопасностью полётов», - думал Устюжанин. Он тут же не возлюбил этого проверяющего, и уже никакая сила не смогла изменить его мнение.
- Ну что же, отношение к работе в этом экипаже мне понятно, - Поливанов что-то нацарапал в своём блокноте. - Вы говорили о знаниях, - посмотрел на Васина. - Что ж, проверим ваши знания.
И Васину, и Шахову за время своей долгой лётной деятельности не однажды встречались подобные люди. И, хотя их было не так уж и много, но нервы они способны были испортить многим. Они поняли: инспектор, что называется, закусил удила и просто так не отстанет. Пока не сделает из этих ребят ничтожеств. Но это не легко сделать с Васиным. Ему вдруг захотелось встать и уйти из своего кабинета.
- Кстати, я бы хотел познакомиться и с худшим вашим экипажем, - напомнил инспектор Заболотному.
- Да, конечно. Я помню. Найдём... худший.
- Ну что же, хорошо. А пока я задам пару вопросов лучшему экипажу, - кивнул на пилотов Поливанов. - И тут выяснится и уровень их знаний и то, как вы, командиры, работаете с подчинёнными в области профилактики нарушений правил полётов. Ну, вот, вы, стажёр, скажите, какова скорость на глиссаде с полностью выпущенной механизацией крыла в условиях болтанки?
Не успел Эдуард открыть рот, как Пашка, лучезарно улыбаясь, спросил:
- А на каком типе? У разных самолётов она разная.
- Мы говорим о типе, на котором летаете вы, - чуть смутился инспектор.
- Мы летаем на Ту-134, - с нотками гордости в голосе сказал механик.- А вы на каких типах летаете?
У начальника штаба Шилова и Агеева начали вытягиваться лица. Заболотный заметно побледнел. Шахов сидел с непроницаемым лицом, внутренне одобряя желание механика поставить на место лихого инспектора. Но лучше бы он молчал. Ведь отыграются на Васине.
- Вот мы у вас и спросим, - забыв про Доронина, переключился на Пашку инспектор. - Вы ведь бортмеханик? Скажите мне, о чём говорит документ МГА от 23. 11. 85 года номер 335/У?
- Сейчас скажу. - И Пашка достал из кармана записную книжку, куда заносил все основополагающие документы МГА.
- Не надо искать, ясно видно, что не знаете, - с сарказмом в голосе произнёс Пашкин мучитель. - Может, вы стажёр, знаете? Тоже не знаете? Ну а вы, штурман?
- Напомните, пожалуйста, о чём говорит этот документ, и я вам его расшифрую, - вежливо попросил Ипатьев.
- Это вы мне должны напомнить, - скривился в улыбке инспектор и посмотрел на своих сопровождающих. Дескать, сами убедитесь, какие наглецы. Лучший экипаж!
- Извините, но ни в какой голове нельзя удержать массу одних сухих цифр, - не выдержал Васин. - Требование штурмана справедливо. И я уверен, что он знает суть этого документа.
- Герард Всеводолович, помолчите, - постучал по столу Агеев. - Ведь не вас спрашивают. Мы только что о дисциплине говорили.
Но Васин тоже закусил удила. С инспекторами и прочими начальниками он разговаривать не боялся. А чего бояться, за спиной уже три пенсии. Да и молодёжь раболепствовать отучается. Сказываются первые плоды перестройки. Ещё пару лет назад никто не посмел бы так говорить с этим дуроломом. И Васин заговорил жёстко и напористо:
- Почему я должен молчать, Матвей Филиппович? Я такой же летчик, как и инспектор, только, судя по его налёту, опыта больше имею. И не меньше, чем он заинтересован в безопасности полётов. А даже больше, поскольку первый и пострадаю. Это одно. А во вторых, глубоко ошибается тот, кто думает, что безопасность можно поднять только массой порождаемых в министерстве документов. Да их столько, что ни в одной голове не удержать, даже в вашей инспекторской, - повернулся к Поливанову. Для этого и введены рабочие книжки, чтобы туда записывать все требования. Невозможно всё запомнить.
- А это можно проверить, - снова расцвёл Пашка в лучезарной улыбке, продолжая держать блокнот открытым. Вот, например, указание МГА от 17. 04. 81 года номер 1234/14.
Глаза Заболотного округлились и застыли, словно он увидел прямо перед собой гремучую змею. Шилова буквально парализовало. «Надо было ту собаку на живодёрню отправить, - мелькнуло у него в мозгу. - Знал ведь, что какая-нибудь пакость будет». Агеев открыл было рот пытаясь что-то произнести, да так и остался сидеть с отвисшей челюстью.
Такого ещё не было в богатой событиями истории Бронского отряда. Чтобы рядовой лётчик, даже не лётчик, чёрт его возьми, а бортмеханик, кочегар, как их называют, инспектировал проверяющего из самого министерства. Возможно, такого не было во всей системе МГА с момента её образования.
А Шахов едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Смех буквально распирал его. Ну, молодцы! Как отбрили строптивого. Но теперь жди развития событий. Но так ему и надо. Возомнил себя большой шишкой. Выскочка! А налёт-то в два раза меньше, чем у Васина. Но что теперь будет? Шахов представил, какие грозы разразятся над его головой. Ну да Бобров съесть не даст, он разыграет спектакль, как по нотам. Это он умеет делать. Психолог ещё тот, хотя «академиев» тоже не кончал.
Тем временем Поливанов пришёл в себя от наглости бортмеханика. Ему, инспектору министерства, перед которым заискивают некоторые командиры объединённых отрядов, этот мальчишка осмелился выдать такое? Перед своими же командирами сунул мордой в дерьмо!
Но что же делать дальше? Продолжать беседу? Выгнать этих наглецов? Или сделать вид, что ничего особенного не произошло? И он решился.
- Прошу меня извинить, но я считаю сегодня проверку вашего подразделения к летней навигации сорванной, - повернулся он к пришедшим в себя начальникам. – Сорванной вот этими людьми, - повёл подбородком в сторону экипажа. - С нами не желают разговаривать, мало того, в их ответах проскальзывают элементы издевательства. Всё это, конечно, отразится в акте проверки. Вам же, товарищи командиры, наглядно преподнесён урок неуважения. Мне понятно, как ведётся у вас работа с личным составом.
- Мы примем меры, - заметался Заболотный. - Экипаж будет наказан за не этичное поведение.
- Я бы сказал, хамское, - поправил его инспектор. - А сейчас ещё раз прошу меня извинить. Я должен доложить председателю комиссии. Надеюсь, знаете, что это заместитель министра? Проверку продолжим позже.
И Поливанов вышел из кабинета.
- Ну, друзья, заварили вы кашу! - гневно воскликнул Агеев, когда за инспектором закрылась дверь. - Как расхлёбывать её будете? На всю страну теперь прославимся. Молчать надо было, если чего не знаете!
- А ты, Устюжанин! - Заболотный подскочил к Пашке, словно собираясь его нокаутировать. - Ты понимаешь, чего натворил? Ты... вы тоже хороши, Герард
Всеволодович! С кем спорить взялись? Вас же представили, как лучший экипаж.
- Разве по ошибке висят наши фотографии на доске почёта?
- Думаю, их теперь снимут оттуда, - проговорил Агеев.
- Минутку, минутку, - встал Шахов. - А что собственно плохого сделал экипаж? Конечно, тебе не стоило, Устюжанин, делать свой выпад. Сдержанней надо быть. А в общем-то Васин прав. Я вот тоже не помню, о чём говорит этот документ… как его?
- 335 дробь У, - напомнил Пашка.
- Вот, вот. Да и вы вряд ли помните. Разве таким методом проводят проверки?
- Не нам учить представителей министерства, - возразил Заболотный.
- Учить их не нужно, но отстаивать свою точку зрения никому не возбраняется. Привыкли мы представителям сверху только поддакивать. Ради чего? Чтобы они сор дальше нашей избы не выметали? А, может, поэтому у нас каждый раз одни и те же недостатки вскрываются? Не устраняем мы их, а только отписками занимаемся.
- Это что же, товарищ командир, обвинение в адрес партийного комитета предприятия? - тоном скрытой угрозы спросил Агеев. - Так надо понимать?
- Да, и в адрес парткома - тоже. Или у нас нельзя критиковать этот орган. Так сейчас вон и ЦК критикуют.
- Это не критика, это шарлатанство. Распустил народ Горбачёв со своей перестройкой.
Молча слушавший их перепалку Заболотный спохватился.
- Вы свободны, - указал на дверь экипажу. - Пока я вас отстраняю от полётов до особого распоряжения.
- У вас есть для этого основания? - изменившимся голосом спросил Васин.
- Я думаю, основания найдутся у членов комиссии. Идите!
- Почему вы отстранили экипаж от полётов? - гневно спросил Шахов Заболотного, когда дверь за экипажем закрылась.
- Потому, что я, как заместитель по лётной подготовке, должен принять меры.
- Вы заместитель по лётной - вот ей и нанимайтесь. В данном же случае не было ничего, связанного с лётной практикой. А потом я ведь ещё командир отряда и имею право сам разобраться в этом деле.
- Тут случай особый, - возразил Заболотный.
- В авиации особые случаи есть только в воздухе. А на земле - мы люди, каждый со своими недостатками и характером. Я прошу вас отменить своё распоряжение.
- Может, пока всё так оставим? - подал голос начальник штаба. - Комиссия уедет - тогда и летать начнут. А пока пускай отдохнут.
- А, может, и с доски почёта снимем экипаж за то, что он инспектору не понравился? - с сарказмом спросил Шахов.
- Я согласен, надо снять, - не поняв тона Шахова, поддержал Агеев.
Шилов хотел ещё что-то сказать, но, взглянув на Агеева, только махнул рукой. А командир отряда не выдержал.
- Вот вы, Матвей Филиппович, почти всю жизнь просидели на заседаниях и совещаниях, вы, врачеватель человеческих душ. А Васин все лучшие годы в кабинах самолетов провёл, хорошее дело делал. И хорошо делал. И до сих пор делает. Так за что же его, отличника Аэрофлота, с доски почёта снимать? Люди-то вас поймут? Вы-то, как замполит, должны критически мыслить? И, кстати, защищать своих людей.
- Что касается экипажа, то это, прежде всего, ваши люди, Владислав Дмитриевич. И вели они себя не лучшим образом. И, судя по всему, здорово слетались, - добавил с заметным ехидством.
Шахов несколько мгновений удивленно и даже как-то растерянно смотрел на Агеева, словно не узнавая, потом усмехнулся и, отвернувшись к окну, тихо произнёс:
- И откуда только в последние годы в авиации столько посторонних людей взялось?
Агеев, побледнев, встал и вышел из кабинета. За ним, укоризненно покачав головой, старческой шаркающей походкой последовал Шилов. Заболотный тоже направился к двери, но остановился:
- Вы, Владислав Дмитриевич, кажется, сказали сегодня много лишнего.
- Сказал то, что думаю. А вот вы, Заболотный, к сожалению, не сказали своего командирского слова. И решение ваше отстранить от полётов экипаж - ошибочное. Для лётчика нет больнее наказания. Вы это учли? Ведь с людьми нам работать, а не этому инспектору. Послушайте меня, Заболотный: я старше вас и имею право сказать, что одними жёсткими приёмами вы у лётчиков никогда, я подчёркиваю, никогда авторитета не заработаете. А ведь мечтаете об этом. А командир, не пользующийся у подчинённых авторитетом и уважением - для них не командир. Вы должны это понимать, если желаете плодотворно работать на своей должности.
- А вы должны понять, Владислав Дмитриевич, что сейчас, в эпоху перестройки, требования к лётчикам неизмеримо возросли, - после некоторого раздумья ответил зам. по лётной. - А ваша точка зрения основана на старых представлениях и требованиях, зачастую панибратских.
«Эко его в академии вымуштровали, - подумал Шахов. - Ещё ничего полезного для предприятия не сделал, а демагогии уже научился. И ниже пояса норовит ударить. Но, похоже, он законченный дуб. Такие не исправимы. С этим надо или смириться, пли выгонять, или самому уходить»
- Мои требования не на панибратстве основаны, а на уважении к людям и их работе, -возразил он. - А право наказывать людей, как и требовать с них, надо заслужить. Да, Заболотный, заслужить! Ты же на своей должности пока себя ничем не проявил. И ещё: требования, как и наказания, должны быть разумными. Когда ты, будучи командиром Ан-24, выкатился в Сургуте, я отстаивал тебя перед инспекцией, помнишь? А почему? Может, ты мне нравился больше других? Нет. Просто нельзя человека наказывать за недостаток опыта. И только поэтому тебе не отрезали талон нарушений. Да ты там ничего и не нарушал. Но ведь по нашим порядкам отсобачили бы тебе талон и не поморщились.
Шахов перешёл со своим начальством на «ты». Он мог себе это позволить наедине, ибо когда-то Заболотный начинал работать в этом же отряде вторым пилотом, когда он, Шахов, был уже заместителем командира отряда.
А Заболотный некоторое время стоял у двери кабинета командира отряда и чувствовал себя провинившимся вторым пилотом. Да когда-то он тут начинал летать. Потом его долго и мучительно вводили командиром. Дело шло тяжело. Ему давали дополнительные тренировки и всё-таки довели до нужной кондиции. Посадили на всякий случай к нему опытного второго пилота, опытного штурмана и механика, наказали: с командира глаз не спускать. Но всё равно леталось ему трудно и после инцидента в Сургуте он попросился в академию. Ни командир эскадрильи, ни Шахов, ставший командиром отряда, не возражали. А кому нужны такие лётчики? Спустя пять лет, когда про него уже начали забывать, он вернулся и был назначен на должность... заместителя Боброва по лётной службе.
- Слышал? - прибежал его бывший командир эскадрильи к Шахову. - Болото теперь наш начальник. И чего ты тогда в Сургуте ему талон не отх ..л?
На груди Заболотного красовался академический значок. И... больше ничего. Летать он, за пять лет сидения за партой совсем разучился. У летчиков отвисала челюсть, когда они узнавали, кто ими будет командовать. Воистину, неисповедимы деяния твои, господи!
И новоиспечённое начальство, получив от проверяющего его инспектора тройку по технике пилотирования в аэродромных условиях, приступило к работе без права... самостоятельных полетов. Для восстановления лётных навыков ему назначили дополнительную тренировку. С тройками по технике пилотирования в воздух лётчиков не выпускали и, слава богу, не выпускают сейчас.
Постояв молча у порога, Заболотный шагнул за дверь, так и не решившись больше возражать Шахову. Но прежде, чем закрыть дверь, проговорил, словно извиняясь:
- У вас теперь будут неприятности, Владислав Дмитриевич, даже если бы мы этого и не хотели.
Оставшись один, Шахов извлёк из ящика стола нераспечатанную пачку сигарет, ждавшую своего часа. Он бросил курить с Нового года, но вот в такие моменты не выдерживал. Дым сигареты показался отвратительным. Он огляделся, куда бы её выбросить и, не найдя пепельницы, швырнул окурок в открытую форточку, воровато посмотрев, нет ли кого внизу.
С трудом досталось ему спокойствие в коротком разговоре с заместителем Боброва. Дожился, Шахов, долетался. Его, тридцать четыре года отдавшего небу, не имевшему по своей вине ни единого лётного происшествия, 25 лег проработавшего на беспокойных командных должностях, поучает какой-то мальчишка, выскочка, который случайно, благодаря модному ныне академическому образованию, выдвинулся в большое начальство. Ни личного опыта у него нет, ни своей методики обучения. Да и откуда этому взяться, если он за 15 лет пребывания в отряде налетал чуть больше 3000 часов. А его сверстники налегали уже в три раза больше.
В их молодые годы от лётчиков требовалось одно: грамотно и безаварийно летать. То есть, давать молоко, если ты назвался коровой по меткому выражению командира эскадрильи Нурислама Бека. А для этого не обязательно заканчивать академии. Это нынче стало модным иметь всякие высшие образования. Вот у него десятка два лётчиков с высшим образованием, в основном заочным. И что же? Ни одного, пожалуй, он не поставил бы руководить коллективом. Много больше, чем значок образования па груди, надо иметь, чтобы разумно и грамотно работать с людьми, распоряжаться их нервами, временем, здоровьем и судьбами. А ещё необходимо чувство такта и справедливости. Всего этого не хватает Заболотному. Как-то водитель трапа, на которого накричал за минутную задержку Заболотный, спросил его:
- Летать вас в академиях не учат, до того учены. Так чему ж вас там пять лет учат? А если бы на моём месте был Бобров? На него так бы накричали?
С приходом Заболотного в лётной службе началось много формальных нововведений. Слабо разбираясь в психологических аспектах лётной деятельности, имея отнюдь не лучшую технику пилотирования одного мало-мальски освоенного типа самолёта и, замечая, что не пользуется авторитетом у лётчиков, он очень болезненно относился к советам более опытных командиров подразделений, считая, что этим самым принижается его высокая должность. Зато он стал отменной «кабинетной крысой». Надоедал подразделениям частыми проверками документации, требовал гору всяких отчётов и анализов. А когда в силу причин ему что-то не предоставляли вовремя, он доводил людей до белого каления. Не раз многие, не выдерживая, писали рапорта и шли к Боброву с просьбой освободить их от занимаемой должности. Но Бобров, дипломат и умница, всегда умудрялся их отговорить. В работу Заболотного он не особенно вникал, хватало хозяйственных проблем. А ещё потому, что всецело доверял опытным командирам отрядов и эскадрилий, где варилась вся «каша» летной деятельности объединённого отряда. Он бы убрал из штатного кадрового расписания эту должность, по это прерогатива управления. А с управлением ссориться он не хотел.
За три года своей деятельности на этой должности Заболотный оброс выговорами, замечаниями и порицаниями, как бродячий пёс блохами, ибо в большом и сложном его хозяйстве каждый месяц, а иногда и еженедельно, случались какие-нибудь происшествия: поломки самолётов или вертолётов, аварии и просто предпосылки к происшествиям. А если таковых некоторое время не происходило, то что-то происходило с его людьми, начиная с попаданий в вытрезвитель и кончая чрезвычайными происшествиями. Бесконечные разборы всех этих событий отнимали много времени, и летать было некогда. А когда и садился в кабину, то только в качестве проверяющего. Ведь формальную ответственность нёс за все события он, начальник службы. И формально получал взыскания.
Конечно, все эти происшествия случились бы, если бы не существовало ни самого Заболотного ни его должности. Да и должность эта по большому счёту была не нужна. Ведь есть же командиры отрядов и эскадрилий и их заместители. Есть пилоты-инструкторы и командиры звеньев. Это более, чем достаточно. И без него много промежуточных звеньев, которые приводят к неразберихе, формализму и распылению ответственности.
Шахов в раздумье остановился у окна и посмотрел вниз. Там, у подъезда здания, садился в свою белую «Волгу» Бобров. Около него суетливо вертелся маленький, не внушающий доверия его заместитель по наземным службам. Ходили слухи, что человечек этот не чист на руку. Доподлинно известно, что у него есть такая же «Волга», шикарная квартира и не менее шикарная дача. Хорошо живётся маленькому человечку, хотя зарплата его намного меньше зарплаты Шахова. Тут же крутился и начальник автогаражей - тоже тёмная личность. У этого машины нет, да и зачем она ему, если он забыл, что служебная машина, ему не положенная, принадлежит государству. Как и многое другое. А вот начальник АТБ Дрыгало не имеет машины, летняя дачка его слеплена из каких-то дощечек. А ведь зарплата у него тоже больше, чем у этих товарищей.
А на оперативках как раз чаще всего и возникает вопрос о непрекращающемся воровстве именно в этих службах. Чудесным образом исчезают аккумуляторы, всевозможные дефицитные детали, строительные материалы и бензин. В последнее время с набором оборотов перестройки такое возникает всё чаще. И Шахову иногда начинает казаться, что перестройка - это начальный толчок к беспардонному разворовыванию страны. Чем всё это кончится?
Он помнил, как хорошо работалось в 60-70 годах. Постоянно осваивали новую технику, люди работали с огоньком. Не было пьянства, как сейчас. Налицо был трудовой энтузиазм. Были цели, и делалось всё для их достижения.
Не было многочисленных бумаг, тормозящих живое дело. Всё делалось быстро и чётко, без излишней нервотрёпки и показухи. А сейчас, чтобы только ВЛЭК летчику пройти, нужен месяц иногда. Раньше это делалось за два-три дня.
Но позже, как по мановению волшебной палочки, фирма начала разбухать и обрастать всевозможными надстройками. В авиации, в живом её теле, исподволь появились люди весьма и весьма от неё далёкие. Масса врачей, психологов, экономистов, бухгалтеров, разработчиков и прочего люда пришла в авиацию не с намерением что-то сделать, а с надеждой что-нибудь урвать, откусить от авиационного пирога. И многие очень скоро поняли, что здесь, годами просиживая в кабинетах и ничего не делая, а, создавая только видимость работы, можно неплохо просуществовать до пенсии. Пример? Да тот же ГОСНИИ ГА.
Постепенно сложилась пирамида, на вершине которой оказались люди не связанные с лётной работой, и не представлявшие всей её сложности и трудности. Их отношение к лётчику было совершенно другое: какой-то ворчун, что-то бесконечно требующий. Но летчики-то знают: безопасность полётов - штука дорогая.
И вот в эти годы авторитет лётной службы начал стремительно падать. Руководители требовали с пилотов только работу, забывая, что они ещё и просто люди. А работы было много. Да её и сейчас много, даже очень много. Особенно в летний период отпусков. В тот период стали быстро накапливаться социальные вопросы. Пилоты по десятку и более лет ютились, где попало, не имея своего угла и выполняя ответственную работу. Это происходит до сих пор. Как влияют на деятельность пилота бездомные условия проживания, психологи и медики почему-то молчат. А если спрашивали об этом лётчики - отделывались невразумительными фразами.
А теперь ещё и эта перестройка, превратившаяся в говорильню. Потихоньку стало разваливаться и то хорошее, что было создано в годы так называемого авторитарного руководства.
Так думал командир отряда, пилот первого класса Шахов.
И это было только начало. Как говорится, ломать - не строить. Ломать у нас умели. Не впервой.
------------------------------
Командир 3-го лётного отряда применения авиации в народном хозяйстве Валентин Валентинович Байкалов был по авиационным меркам уже не молод. 25 лет в авиации значат многое. За плечами была работа на крайнем севере и дальнем востоке, вынужденные посадки в труднодоступных районах. Он помнит их все, такое не забывается, стираются только незначительные мелкие детали. Помнит и самую тяжёлую вынужденную посадку на торосы из-за отказа двигателя. Они уже замерзали. Тогда-то у него и появилась первая седина. Их искали и нашли только на девятый день.
Когда его, худого, небритого и обмороженного, не способного пройти самостоятельно и десятка метров, увидела жена, она горько разрыдалась, едва узнав своего 33-х летнего красавца мужа. И впервые со всей ясностью осознала, что такое его профессия. Когда он выписался из больницы, она почти всю ночь проплакала, умоляя его бросить эту «проклятую работу». А днём на следующий день, немного придя в себя, сказала:
- Прости меня за мою слабость, я же всего лишь женщина. Знаю - не сможешь не летать. Это вас, мужиков, засасывает, словно болото. Но всё же хочу, чтобы тебя списали с лётной работы. Ждать тебя из полётов мне труднее, чем тебе летать. Наверно, я плохая жена для лётчика.
Медкомиссия отстранила его от полётов на год. И он уехал с семьёй в Бронск, неподалёку от которого родился. Через год его снова не пропустили врачи. На ЦВЛЭКе прямо сказали: не годен. Но на следующий год он снова едет в Москву и снова тот же приговор от медицинских светил. Другой так и закончил бы на этом свою лётную карьеру, но не таков был Байкалов. Он пошёл к председателю комиссии и заявил, что чувствует себя здоровым и требует повторного освидетельствования. Профессор похлопал его по плечу и сказал:
- Много сюда таких приезжало. Одни - с мольбами, другие - с угрозами. Были и таковые, что письмами из ЦК заручались. Но что, скажите, батюшка мой, я сделаю, если они не годны? У каждого свой ресурс.
- Я в ЦК не поеду, - ответил профессору Байкалов, - я принесу к вам в кабинет раскладушку и не выйду до тех пор, пока не дадите заключение о годности. Мало того - объявлю голодовку. Я здоров.
- Ну, вот и вы мне угрожать начали, батенька мой. Голодовкой, правда, ещё никто не пугал, вы первый.
Комиссию он прошёл. Но осторожные эскулапы, не найдя в его организме особых отклонений, всё-таки записали в медицинской карте: разрешить полёты на освоенном типе в поршневой авиации. Но это было уже не важно. Главное, что он снова мог летать.
С тех пор прошло много лет.
----------------------------
Начальник штаба Байкалова Чувилов вошёл к нему в кабинет без стука расстроенный.
Мы много часов провели в небесах
Сложить, то получатся годы.
Наверно поэтому в наших глазах
Небес отражаются своды.
Рано утром на привокзальной площади Бронского аэропорта, задрав вверх голову, выла собака грязная, облезлая и худая.
Начальник штаба объединённого отряда Василий Васильевич Шилов, бывший лётчик, летавший ещё на двухместных самолётах По-2 конструкции Поликарпова, более известных, как «кукурузники», имел привычку с утра обходить фасадную территорию, включавшую привокзальную площадь и постройки на ней. Это началось после того, как однажды первый секретарь обкома, приехавший на вылет в Москву, задержался из-за тумана и решил подышать свежим воздухом, прогуливаясь по площади. Гулял он абсолютно один без всякой охраны. Никто из пассажиров и подумать не мог, что это царь и бог громадной области. А всё провожающее его начальство стояло на перроне, не решаясь разойтись. Тогда-то, нагулявшись, он и сказал Боброву на ухо об антисанитарии на площади. Этого оказалось достаточно, чтобы после отлёта начальства на площадь вышли все, кто оказался в этот момент под рукой у Шилова: бухгалтера, лётчики и прочий штабной люд. За час работы они навели на площади порядок. С тех пор на ней постоянно что-то скребли, подкрашивали, ремонтировали.
Василий Васильевич заглядывал во все закоулки, выискивая неубранные переполненные урны, захламлённые участки, валявшиеся где попало пустые бутылки, коробки и ящики. Особенно его удручали пивные и водочные бутылки. При начавшейся в стране великой борьбе с пьянством и алкоголизмом последнее было весьма удивительным. И где только брали спиртное? Ведь в аэропорту и его окрестностях его совсем не продавали. Ну а самогон, который усиленно стало гнать население в ответ на практически установившийся сухой закон, здесь подпольные бизнесмены продавать боялись. Тем не менее, каждое утро только из гостиницы уборщицы вытаскивали два мешка пустых бутылок.
Обойдя территорию, Шилов направился к себе в кабинет, собираясь на селекторной оперативке устроить разнос бригадиру дворников. С этой перестройкой, гласностью и ускорением народ совсем избаловался. Площадь убиралась плохо. И в этот момент он услышал протяжный, леденящий душу, полный тоски и безысходности вой. Василий Васильевич содрогнулся, и мурашки пробежали по его спине. Он огляделся и увидел ошелудивевшего пса.
Как многие старые лётчики, он верил в приметы и знал их множество. Одна из них гласила, что если летчик накануне вылета увидел непотребно воющую собаку, то вылет свой он должен отменить, ибо непременно что-то случится. У него самого был случай, когда он, выйдя рано утром из дома, увидел воющее дурным голосом животное. И в тот же день на его По-2 отказал двигатель. Хорошо, что полёт был тренировочный и они сели недалеко от аэродрома, где их быстро нашли. А мороз был за тридцать.
Шилов забеспокоился.
- Пошла, проклятая! - турнул он собаку, притопнув ногой. - Пошла, говорю!
Собака с места не сдвинулась, только на несколько мгновений прекратила вой, равнодушно посмотрела на начальство печальными слезящимися глазами и, отвернувшись, снова завыла.
- Не к добру это, не к добру, - покачал головой Шилов. - Теперь только и жди какой - нибудь пакости.
Но чего конкретно ждать, Василий Васильевич не знал. И это терзало его ещё больше. Обеспокоенный, он вошёл в подъезд штабного здания.
- Всё спокойно? - спросил дежурного по штабу, получая у него ключи от кабинета.
- Так точно! - по военному ответил тот.
- Повысить бдительность, - приказал он. - Может чего-нибудь произойти.
- Понял! - обалдело произнёс дежурный.
Он поднимался по лестнице на второй этаж, когда в мозгу молнией сверкнула мысль: комиссия! Вот чего надо ждать. Уже два месяца, как не было ни откуда никаких комиссий, и это воспринималось Шиловым, как затишье перед бурей. Он тут же забыл про непорядки на привокзальной площади.
Войдя в свой кабинет, он обзвонил все службы и участки предприятия и предупредил: наведите у себя порядок, будет комиссия. В ответ руководители привычно обещали подтянуться на местах, привести в порядок бумаги, даже не спрашивая, какая и откуда будет комиссия - привыкли. И только начальник АТБ Дрыгало с сомнением в голосе спросил, откуда это стало известно.
- Собака на площади нехорошо воет, - ответил Шилов.
- Чего-о? Какая собака? - изумился Дрыгало. - Ты, Василий Васильевич, хорошо спишь ночью?
- Какой сон в наши годы! - вздохнул в трубку Шилов и тихонько зевнул. - Нет сна.
-Значит, говоришь, собака воет? - уточнил начальник АТБ, прежде, чем положить трубку.
- Воет проклятая.
- А ты от бессонницы вечером стакан теплого молока выпивай, - посоветовал Дрыгало. - А лучше - стакан водки.
- Не могу, сердце, - снова вздохнул Шилов, - да и водки нет. Всё по талонам.
-----------------------------
Комиссия по проверке готовности предприятия к весенне-летней навигации прилетела рейсовым самолётом после обеда.
Весть о её прибытии разлетелась по аэропорту со скоростью антилопы, удирающей от тигра. Утверждали, что в ней были не только представители управления, но и высокие чины из министерства.
Узнав об этом, начальник АТБ чертыхнулся, помянув при этом Шилова и его дурно вывшую собаку. Но, как сказал маэстро, всё приходящее, а музыка вечна. Комиссии приходят и уходят, а они остаются. Успокоив себя этой мыслью, Дрыгало, тем не менее, покинул свой кабинет и пошёл обходить своё хлопотливое хозяйство. За свои тридцать лет работы он видел не одну сотню всяческих комиссий, не в одной состоял сам и прекрасно знал, на что обратят внимание высокие гости. Первым делом необходимо убрать с подведомственной ему территории праздношатающихся. Это специалисты ночной смены, которые загуляли, спрятавшись в укромных уголках базы. За неимением водки у них весьма популярна была ЭАФ (эфироальдегидная фракция), которую применяли для промывки высотной системы самолётов и других точных приборов. После употребления оной жидкости от человека несло как из общественного советского туалета. Зато, как утверждали знатоки, с похмелья не болела голова.
Таких людей он обнаружил несколько с красными, как у варёных раков, глазами. Пообещав лишить их премии, приказал отправляться домой. Один, не в состоянии уже двигаться, валялся на старых самолётных чехлах в складе с химаппаратурой.
- Вывезите его с территории на машине к ё. .. ной матери! - распорядился Дрыгало. - Не хватало ещё, чтобы это чучело комиссия увидела. - Где главный механик? Повернулся он к сопровождавшей его свите из старших специалистов.
- Я здесь, Сергей Максимович! - шагнул вперёд коренастый мужчина с кривыми ногами и подозрительно красным носом.
- Завтра же выдачу ЭАФа взять под личный контроль. Целая 200 литровая бочка за сутки уходит. Куда? Да ей не только приборы - все самолёты отряда перемыть можно.
В шиномонтажном цехе начальник АТБ нагнал страху на слесарей, которые сидели вокруг ведра с водой и курили, громко при этом гогоча. Всюду в беспорядке были раскиданы камеры, покрышки и монтажные инструменты.
- Немедленно навести тут порядок! - рокотал он басом.
В других цехах тоже нашлись недостатки. И только в ангаре, где проводилось регламентное обслуживание самолётов, шла чёткая размеренная работа. Обойдя территорию, Дрыгало обратился к заместителям:
- Всем быть на своих рабочих местах, по личным делам не отлучаться. Проверьте документацию, за неё всегда нам клизмы вставляют. Всё. По местам.
После этого прошёл в свой кабинет и позвонил Шилову. Тот отозвался голосом невообразимо занятого человека.
- Ты у нас ясновидящим становишься, Василий Васильевич, - проговорил в трубку. - Или знал, что комиссия прилетит? Только не говори мне про собаку.
- Ничего я не знал, - пробурчал Шилов. - Сам удивляюсь. Чего звонишь?
- Когда проверяющих мне ждать? Сегодня? Завтра? Давай уж сегодня, чтобы быстрей отчитаться.
- Хорошо, хорошо, - озабоченно ответил Шилов. - Я постараюсь.
----------------------------------------
А в кабинет к командиру первого летного отряда Шахову Владиславу Дмитриевичу комиссия пришла только на следующий день. Их было четверо. Трое ему были хорошо известны. Это начальник штаба Шилов, замполит Агеев и заместитель Боброва по лётной службе вчерашний выпускник академии ГА Заболотный. Самостоятельно он летал только на одном типе из восьми имеющихся в ОАО. На его должность были кандидатуры и посерьёзнее. Тот же Шахов, например, летающий на всех своих типах в отряде и имеющий богатый методический опыт. Но ещё не вышла мода ставить на такие должности новоиспечённых академиков. Это были люди без достаточной практики, зато голова их за пять с половиной лет обучения была набита всевозможными теориями.
Четвёртый был командиру незнаком. На его погонах, так же, как и у Шахова красовались четыре лыки. На груди - академический значок, блестевший свежей краской. Понятно, недавно закончил. Да и на должность назначен, скорее всего, после окончания академии. В последнее время командир отряда, когда-то получивший высшее образование в одном из лучших военных училищ страны - Балашовском, всё чаще сталкивался с выпускниками академии и пришёл к выводу, что ничего особенного от них ждать не стоит. Они были слабы и в летном плане и в методическом. Да оно и понятно, теория без практики -мертва.
- Владислав Дмитриевич, познакомьтесь, это товарищ из министерства, - представил незнакомца Шилов. - Он будет проверять деятельность вашего подразделения.
- Поливанов, - протянул руку незнакомец, - старший инспектор лётного отдела министерства.
- Шахов, командир отряда. Проходите, товарищи, рассаживайтесь, - на правах хозяина пригласил он, думая про себя, что делать тут замполиту.
Шахов, как и любой лётчик не очень-то жаловал замполитов. Они были людьми не летающими, как правило, из бывших инженеров, окончивших различные политические курсы, каковые расплодились во множестве в эпоху Леонида Ильича. И после этого уже не руки, а рот и язык были их рабочим инструментом. Ничего полезного командир от замполитов не ждал. Он и своего-то замполита лётного отряда терпел лишь потому, что тот был обязателен по штатному расписанию.
- Ну что же, не будем терять времени, - оглядев сидящих, улыбнулся Шахов. - Приступим...
Он знал, с чего начинают все проверяющие. С бумаг. Поэтому ещё вчера, узнав о прилёте комиссии, его начальник штаба собрал все графики, журналы, приказы по отряду и прочие документы и приволок к нему в кабинет. Но Поливанов неожиданно для всех, предложил начать работу не с документов, а с живой беседы, чем ввёл в некоторое смущение всех присутствующих.
- А с кем бы вы желали побеседовать? - неуверенно задал вопрос Агеев.
- Давайте начнём с командиров эскадрилий.
Спустя пять минут, четыре комэски сидели в кабинете Шахова, настороженно глядя на не известного ранее инспектора, уж слишком молодого по годам. Да и с налетом у него не густо. Интересно, где и кем он работал раньше?
- Я задам вам для начала один вопрос, - оглядывая всех по очереди, начал Поливанов. - Как вы понимаете свою роль в обеспечении и повышении безопасности полётов?
Летчики опешили. Ждали чего угодно, но не такого вопроса. Им, производственникам, ежедневно готовящим экипажи в полёт и непосредственно отвечающим за его исход, задают такое. Да разве тут ответишь одними сухими словами воздушного кодекса? За их работой стоят живые люди с их недостатками, каждый со своим характером и проблемами, которые они, командиры, должны учитывать в своей повседневной деятельности. А проблем много. Одно жильё только - проблема проблем. В каждой эскадрилье по 15-20 процентов лётного состава - бездомные. Нет, они не ночуют на улице или в машине, они где-то как-то пристроились. Просто не имеют своего жилья. И бог знает, как они отдыхают перед вылетом.
Проверяющему ответили сухими словами руководящих документов, не вдаваясь в полемику неустроенности быта! Да других слов он от них и не ждал.
- Ну что же, а теперь разрешите взглянуть на ваши свидетельства.
Час от часу не легче. Такого тоже никогда не было за всю историю Бронского отряда. Ну, чего их смотреть-то? Документы оказались в порядке со всеми полагающимися записями и штампами.
« Неужели перестройка началась и в нашей системе? - подивился Шахов. - Или вновь испечённый инспектор решил покрасоваться? Скорее второе».
Вернув командирам пилотские свидетельства, Поливанов на минуту задумался. Молча сидели и остальные, шокированные нестандартными действиями проверяющего. В дверь заглянул заместитель Шахова, но, увидев хмурые лица лётчиков, ретировался. Что творит с людьми перестройка! Но сейчас-то всё вернётся на круги своя, к проверке документов. Покрасовался и хватит. Однако нет.
- А сейчас, товарищи, мне бы хотелось побеседовать с вашим передовым экипажем, - вышел из задумчивости инспектор. - А потом побеседуем с... худшим. И сделаем выводы. Есть у вас таковые? - повернулся он к Заболотному.
- Может быть, экипаж Васина? - неуверенно спросил тот, повернувшись к Шахову. - Ребята как раз здесь. Но там в экипаже командир-стажёр.
- Это даже лучше, - согласился Поливанов. - Посмотрим, каких командиров вы готовите.
При этих словах лица командиров стали ещё более пасмурными.
Шахов встал и вышел из кабинета. Через несколько минут вернулся, успев предупредить экипаж, для чего их вызывают. Они вошли следом за командиром отряда, на ходу застёгивая пуговицы пиджаков и поправляя галстуки. Выстроились в шеренгу около дверей. Сесть их не пригласили.
- Ну, что же, давайте знакомиться, - оглядев всех четверых, сказал инспектор и щёлкнул ручкой, доставая блокнот. - Командир?
- Васин, - услужливо подсказал Заболотный. - Герард Васин, командир-стажёр Доронин...
Переписав всех четверых, Поливанов встал из-за стола и ещё раз осмотрел экипаж.
- Интересное имя, - сказал Васину. - Вы где родились?
- Я местный, - ответил тот. - Но в моём роду есть немцы.
- Понятно. Вам известно, товарищи пилоты, что в авиации не бывает мелочей?
- Да, - коротко кивнул Доронин.
- Конечно, известно, - расплылся в очаровательной улыбке Устюжанин. У него с утра было прекрасное настроение, и даже неожиданный вызов на ковёр не мог его испортить.
- Известно, - подтвердил Ипатьев, пытаясь сообразить, чего хочет инспектор. Он сразу ему не понравился. Сейчас начнёт «тянуть жилы».
- А вот ваш командир, кажется, с этим не согласен.
- Почему же, я полностью с этим согласен.
- Есть сомнения. Мало того, мне кажется, что у вас не всё хорошо обстоит в экипаже и с дисциплиной.
У присутствующих на лице выразилось откровенное недоумение. Это чтобы у Васина было плохо с дисциплиной?
- А там, где нет дисциплины, страдает безопасность полётов, - продолжал инспектор. - Это аксиома. Я правильно говорю, товарищи командиры?
Товарищи командиры, не понимающие, куда клонит Поливанов, вынуждены были согласиться. А Заболотный несколько раз поддакнул: да, да, конечно!
- Вот у вас троих, - продолжал Поливанов, - расстегнуты под галстуками пуговицы. Казалось бы, мелочь. А это нарушение формы одежды и говорит о нетребовательности командира экипажа. Кстати, у самого командира всё в порядке. А ведь вы шли сюда, зная, что с вами будут беседовать члены комиссии. Ведь командир отряда вас предупредил. И, тем не менее, вы не привели себя в порядок. А что это вы всё время улыбаетесь? – обратился он к бортмеханику.
- Да он у нас всегда улыбается, - попытался разрядить обстановку Шахов. Однако круто взял инспектор. Да сейчас вся молодёжь так галстуки носит.
- Да-а, - неопределённо промычал проверяющий и посмотрел на Заболотного, потом на Шахова. - Возможно, я не прав, объясните мне? А может, вы объясните, командир Васин?
- За свой экипаж я в воздухе спокоен, - с достоинством и с едва ощутимой иронией ответил Герард, - даже если бы они были и без галстуков.
- Хм, вы так считаете? А как насчёт дисциплины?
- Не уверен, что галстук - критерий дисциплины и безопасности полётов. Гораздо важнее ощущение ответственности и знание материальной части.
- По вашему, дисциплина второстепенна?
- Нет. Но она как раз и складывается из ощущения ответственности, а из-за не застёгнутой от жары пуговицы.
Поливанов помолчал несколько секунд, переваривая сказанное, и повернулся к Заболотному.
- Это и есть ваш лучший экипаж? А худший, извините, придёт сюда с... расстегнутой ширинкой?
На лице Заболотного отразилась откровенная растерянность. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но промолчал.
« И почему в комиссии всегда включают таких зануд? - думал Доронин – Специально, что ли подбирают, чтобы людям нервы портить».
« Ну, этот раздует из искры пламя, - внутренне усмехнулся Шахов. - Ни хрена себе, перестроился парень!».
«Думаешь, ты один поборник безопасности полётов? - мысленно возражал инспектору Ипатьев. - А другие только и мечтают, чтобы что-то нарушить».
«Только заплесневелый сухарь и недалёкий человек может провести параллель между пуговицей и безопасностью полётов», - думал Устюжанин. Он тут же не возлюбил этого проверяющего, и уже никакая сила не смогла изменить его мнение.
- Ну что же, отношение к работе в этом экипаже мне понятно, - Поливанов что-то нацарапал в своём блокноте. - Вы говорили о знаниях, - посмотрел на Васина. - Что ж, проверим ваши знания.
И Васину, и Шахову за время своей долгой лётной деятельности не однажды встречались подобные люди. И, хотя их было не так уж и много, но нервы они способны были испортить многим. Они поняли: инспектор, что называется, закусил удила и просто так не отстанет. Пока не сделает из этих ребят ничтожеств. Но это не легко сделать с Васиным. Ему вдруг захотелось встать и уйти из своего кабинета.
- Кстати, я бы хотел познакомиться и с худшим вашим экипажем, - напомнил инспектор Заболотному.
- Да, конечно. Я помню. Найдём... худший.
- Ну что же, хорошо. А пока я задам пару вопросов лучшему экипажу, - кивнул на пилотов Поливанов. - И тут выяснится и уровень их знаний и то, как вы, командиры, работаете с подчинёнными в области профилактики нарушений правил полётов. Ну, вот, вы, стажёр, скажите, какова скорость на глиссаде с полностью выпущенной механизацией крыла в условиях болтанки?
Не успел Эдуард открыть рот, как Пашка, лучезарно улыбаясь, спросил:
- А на каком типе? У разных самолётов она разная.
- Мы говорим о типе, на котором летаете вы, - чуть смутился инспектор.
- Мы летаем на Ту-134, - с нотками гордости в голосе сказал механик.- А вы на каких типах летаете?
У начальника штаба Шилова и Агеева начали вытягиваться лица. Заболотный заметно побледнел. Шахов сидел с непроницаемым лицом, внутренне одобряя желание механика поставить на место лихого инспектора. Но лучше бы он молчал. Ведь отыграются на Васине.
- Вот мы у вас и спросим, - забыв про Доронина, переключился на Пашку инспектор. - Вы ведь бортмеханик? Скажите мне, о чём говорит документ МГА от 23. 11. 85 года номер 335/У?
- Сейчас скажу. - И Пашка достал из кармана записную книжку, куда заносил все основополагающие документы МГА.
- Не надо искать, ясно видно, что не знаете, - с сарказмом в голосе произнёс Пашкин мучитель. - Может, вы стажёр, знаете? Тоже не знаете? Ну а вы, штурман?
- Напомните, пожалуйста, о чём говорит этот документ, и я вам его расшифрую, - вежливо попросил Ипатьев.
- Это вы мне должны напомнить, - скривился в улыбке инспектор и посмотрел на своих сопровождающих. Дескать, сами убедитесь, какие наглецы. Лучший экипаж!
- Извините, но ни в какой голове нельзя удержать массу одних сухих цифр, - не выдержал Васин. - Требование штурмана справедливо. И я уверен, что он знает суть этого документа.
- Герард Всеводолович, помолчите, - постучал по столу Агеев. - Ведь не вас спрашивают. Мы только что о дисциплине говорили.
Но Васин тоже закусил удила. С инспекторами и прочими начальниками он разговаривать не боялся. А чего бояться, за спиной уже три пенсии. Да и молодёжь раболепствовать отучается. Сказываются первые плоды перестройки. Ещё пару лет назад никто не посмел бы так говорить с этим дуроломом. И Васин заговорил жёстко и напористо:
- Почему я должен молчать, Матвей Филиппович? Я такой же летчик, как и инспектор, только, судя по его налёту, опыта больше имею. И не меньше, чем он заинтересован в безопасности полётов. А даже больше, поскольку первый и пострадаю. Это одно. А во вторых, глубоко ошибается тот, кто думает, что безопасность можно поднять только массой порождаемых в министерстве документов. Да их столько, что ни в одной голове не удержать, даже в вашей инспекторской, - повернулся к Поливанову. Для этого и введены рабочие книжки, чтобы туда записывать все требования. Невозможно всё запомнить.
- А это можно проверить, - снова расцвёл Пашка в лучезарной улыбке, продолжая держать блокнот открытым. Вот, например, указание МГА от 17. 04. 81 года номер 1234/14.
Глаза Заболотного округлились и застыли, словно он увидел прямо перед собой гремучую змею. Шилова буквально парализовало. «Надо было ту собаку на живодёрню отправить, - мелькнуло у него в мозгу. - Знал ведь, что какая-нибудь пакость будет». Агеев открыл было рот пытаясь что-то произнести, да так и остался сидеть с отвисшей челюстью.
Такого ещё не было в богатой событиями истории Бронского отряда. Чтобы рядовой лётчик, даже не лётчик, чёрт его возьми, а бортмеханик, кочегар, как их называют, инспектировал проверяющего из самого министерства. Возможно, такого не было во всей системе МГА с момента её образования.
А Шахов едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Смех буквально распирал его. Ну, молодцы! Как отбрили строптивого. Но теперь жди развития событий. Но так ему и надо. Возомнил себя большой шишкой. Выскочка! А налёт-то в два раза меньше, чем у Васина. Но что теперь будет? Шахов представил, какие грозы разразятся над его головой. Ну да Бобров съесть не даст, он разыграет спектакль, как по нотам. Это он умеет делать. Психолог ещё тот, хотя «академиев» тоже не кончал.
Тем временем Поливанов пришёл в себя от наглости бортмеханика. Ему, инспектору министерства, перед которым заискивают некоторые командиры объединённых отрядов, этот мальчишка осмелился выдать такое? Перед своими же командирами сунул мордой в дерьмо!
Но что же делать дальше? Продолжать беседу? Выгнать этих наглецов? Или сделать вид, что ничего особенного не произошло? И он решился.
- Прошу меня извинить, но я считаю сегодня проверку вашего подразделения к летней навигации сорванной, - повернулся он к пришедшим в себя начальникам. – Сорванной вот этими людьми, - повёл подбородком в сторону экипажа. - С нами не желают разговаривать, мало того, в их ответах проскальзывают элементы издевательства. Всё это, конечно, отразится в акте проверки. Вам же, товарищи командиры, наглядно преподнесён урок неуважения. Мне понятно, как ведётся у вас работа с личным составом.
- Мы примем меры, - заметался Заболотный. - Экипаж будет наказан за не этичное поведение.
- Я бы сказал, хамское, - поправил его инспектор. - А сейчас ещё раз прошу меня извинить. Я должен доложить председателю комиссии. Надеюсь, знаете, что это заместитель министра? Проверку продолжим позже.
И Поливанов вышел из кабинета.
- Ну, друзья, заварили вы кашу! - гневно воскликнул Агеев, когда за инспектором закрылась дверь. - Как расхлёбывать её будете? На всю страну теперь прославимся. Молчать надо было, если чего не знаете!
- А ты, Устюжанин! - Заболотный подскочил к Пашке, словно собираясь его нокаутировать. - Ты понимаешь, чего натворил? Ты... вы тоже хороши, Герард
Всеволодович! С кем спорить взялись? Вас же представили, как лучший экипаж.
- Разве по ошибке висят наши фотографии на доске почёта?
- Думаю, их теперь снимут оттуда, - проговорил Агеев.
- Минутку, минутку, - встал Шахов. - А что собственно плохого сделал экипаж? Конечно, тебе не стоило, Устюжанин, делать свой выпад. Сдержанней надо быть. А в общем-то Васин прав. Я вот тоже не помню, о чём говорит этот документ… как его?
- 335 дробь У, - напомнил Пашка.
- Вот, вот. Да и вы вряд ли помните. Разве таким методом проводят проверки?
- Не нам учить представителей министерства, - возразил Заболотный.
- Учить их не нужно, но отстаивать свою точку зрения никому не возбраняется. Привыкли мы представителям сверху только поддакивать. Ради чего? Чтобы они сор дальше нашей избы не выметали? А, может, поэтому у нас каждый раз одни и те же недостатки вскрываются? Не устраняем мы их, а только отписками занимаемся.
- Это что же, товарищ командир, обвинение в адрес партийного комитета предприятия? - тоном скрытой угрозы спросил Агеев. - Так надо понимать?
- Да, и в адрес парткома - тоже. Или у нас нельзя критиковать этот орган. Так сейчас вон и ЦК критикуют.
- Это не критика, это шарлатанство. Распустил народ Горбачёв со своей перестройкой.
Молча слушавший их перепалку Заболотный спохватился.
- Вы свободны, - указал на дверь экипажу. - Пока я вас отстраняю от полётов до особого распоряжения.
- У вас есть для этого основания? - изменившимся голосом спросил Васин.
- Я думаю, основания найдутся у членов комиссии. Идите!
- Почему вы отстранили экипаж от полётов? - гневно спросил Шахов Заболотного, когда дверь за экипажем закрылась.
- Потому, что я, как заместитель по лётной подготовке, должен принять меры.
- Вы заместитель по лётной - вот ей и нанимайтесь. В данном же случае не было ничего, связанного с лётной практикой. А потом я ведь ещё командир отряда и имею право сам разобраться в этом деле.
- Тут случай особый, - возразил Заболотный.
- В авиации особые случаи есть только в воздухе. А на земле - мы люди, каждый со своими недостатками и характером. Я прошу вас отменить своё распоряжение.
- Может, пока всё так оставим? - подал голос начальник штаба. - Комиссия уедет - тогда и летать начнут. А пока пускай отдохнут.
- А, может, и с доски почёта снимем экипаж за то, что он инспектору не понравился? - с сарказмом спросил Шахов.
- Я согласен, надо снять, - не поняв тона Шахова, поддержал Агеев.
Шилов хотел ещё что-то сказать, но, взглянув на Агеева, только махнул рукой. А командир отряда не выдержал.
- Вот вы, Матвей Филиппович, почти всю жизнь просидели на заседаниях и совещаниях, вы, врачеватель человеческих душ. А Васин все лучшие годы в кабинах самолетов провёл, хорошее дело делал. И хорошо делал. И до сих пор делает. Так за что же его, отличника Аэрофлота, с доски почёта снимать? Люди-то вас поймут? Вы-то, как замполит, должны критически мыслить? И, кстати, защищать своих людей.
- Что касается экипажа, то это, прежде всего, ваши люди, Владислав Дмитриевич. И вели они себя не лучшим образом. И, судя по всему, здорово слетались, - добавил с заметным ехидством.
Шахов несколько мгновений удивленно и даже как-то растерянно смотрел на Агеева, словно не узнавая, потом усмехнулся и, отвернувшись к окну, тихо произнёс:
- И откуда только в последние годы в авиации столько посторонних людей взялось?
Агеев, побледнев, встал и вышел из кабинета. За ним, укоризненно покачав головой, старческой шаркающей походкой последовал Шилов. Заболотный тоже направился к двери, но остановился:
- Вы, Владислав Дмитриевич, кажется, сказали сегодня много лишнего.
- Сказал то, что думаю. А вот вы, Заболотный, к сожалению, не сказали своего командирского слова. И решение ваше отстранить от полётов экипаж - ошибочное. Для лётчика нет больнее наказания. Вы это учли? Ведь с людьми нам работать, а не этому инспектору. Послушайте меня, Заболотный: я старше вас и имею право сказать, что одними жёсткими приёмами вы у лётчиков никогда, я подчёркиваю, никогда авторитета не заработаете. А ведь мечтаете об этом. А командир, не пользующийся у подчинённых авторитетом и уважением - для них не командир. Вы должны это понимать, если желаете плодотворно работать на своей должности.
- А вы должны понять, Владислав Дмитриевич, что сейчас, в эпоху перестройки, требования к лётчикам неизмеримо возросли, - после некоторого раздумья ответил зам. по лётной. - А ваша точка зрения основана на старых представлениях и требованиях, зачастую панибратских.
«Эко его в академии вымуштровали, - подумал Шахов. - Ещё ничего полезного для предприятия не сделал, а демагогии уже научился. И ниже пояса норовит ударить. Но, похоже, он законченный дуб. Такие не исправимы. С этим надо или смириться, пли выгонять, или самому уходить»
- Мои требования не на панибратстве основаны, а на уважении к людям и их работе, -возразил он. - А право наказывать людей, как и требовать с них, надо заслужить. Да, Заболотный, заслужить! Ты же на своей должности пока себя ничем не проявил. И ещё: требования, как и наказания, должны быть разумными. Когда ты, будучи командиром Ан-24, выкатился в Сургуте, я отстаивал тебя перед инспекцией, помнишь? А почему? Может, ты мне нравился больше других? Нет. Просто нельзя человека наказывать за недостаток опыта. И только поэтому тебе не отрезали талон нарушений. Да ты там ничего и не нарушал. Но ведь по нашим порядкам отсобачили бы тебе талон и не поморщились.
Шахов перешёл со своим начальством на «ты». Он мог себе это позволить наедине, ибо когда-то Заболотный начинал работать в этом же отряде вторым пилотом, когда он, Шахов, был уже заместителем командира отряда.
А Заболотный некоторое время стоял у двери кабинета командира отряда и чувствовал себя провинившимся вторым пилотом. Да когда-то он тут начинал летать. Потом его долго и мучительно вводили командиром. Дело шло тяжело. Ему давали дополнительные тренировки и всё-таки довели до нужной кондиции. Посадили на всякий случай к нему опытного второго пилота, опытного штурмана и механика, наказали: с командира глаз не спускать. Но всё равно леталось ему трудно и после инцидента в Сургуте он попросился в академию. Ни командир эскадрильи, ни Шахов, ставший командиром отряда, не возражали. А кому нужны такие лётчики? Спустя пять лет, когда про него уже начали забывать, он вернулся и был назначен на должность... заместителя Боброва по лётной службе.
- Слышал? - прибежал его бывший командир эскадрильи к Шахову. - Болото теперь наш начальник. И чего ты тогда в Сургуте ему талон не отх ..л?
На груди Заболотного красовался академический значок. И... больше ничего. Летать он, за пять лет сидения за партой совсем разучился. У летчиков отвисала челюсть, когда они узнавали, кто ими будет командовать. Воистину, неисповедимы деяния твои, господи!
И новоиспечённое начальство, получив от проверяющего его инспектора тройку по технике пилотирования в аэродромных условиях, приступило к работе без права... самостоятельных полетов. Для восстановления лётных навыков ему назначили дополнительную тренировку. С тройками по технике пилотирования в воздух лётчиков не выпускали и, слава богу, не выпускают сейчас.
Постояв молча у порога, Заболотный шагнул за дверь, так и не решившись больше возражать Шахову. Но прежде, чем закрыть дверь, проговорил, словно извиняясь:
- У вас теперь будут неприятности, Владислав Дмитриевич, даже если бы мы этого и не хотели.
Оставшись один, Шахов извлёк из ящика стола нераспечатанную пачку сигарет, ждавшую своего часа. Он бросил курить с Нового года, но вот в такие моменты не выдерживал. Дым сигареты показался отвратительным. Он огляделся, куда бы её выбросить и, не найдя пепельницы, швырнул окурок в открытую форточку, воровато посмотрев, нет ли кого внизу.
С трудом досталось ему спокойствие в коротком разговоре с заместителем Боброва. Дожился, Шахов, долетался. Его, тридцать четыре года отдавшего небу, не имевшему по своей вине ни единого лётного происшествия, 25 лег проработавшего на беспокойных командных должностях, поучает какой-то мальчишка, выскочка, который случайно, благодаря модному ныне академическому образованию, выдвинулся в большое начальство. Ни личного опыта у него нет, ни своей методики обучения. Да и откуда этому взяться, если он за 15 лет пребывания в отряде налетал чуть больше 3000 часов. А его сверстники налегали уже в три раза больше.
В их молодые годы от лётчиков требовалось одно: грамотно и безаварийно летать. То есть, давать молоко, если ты назвался коровой по меткому выражению командира эскадрильи Нурислама Бека. А для этого не обязательно заканчивать академии. Это нынче стало модным иметь всякие высшие образования. Вот у него десятка два лётчиков с высшим образованием, в основном заочным. И что же? Ни одного, пожалуй, он не поставил бы руководить коллективом. Много больше, чем значок образования па груди, надо иметь, чтобы разумно и грамотно работать с людьми, распоряжаться их нервами, временем, здоровьем и судьбами. А ещё необходимо чувство такта и справедливости. Всего этого не хватает Заболотному. Как-то водитель трапа, на которого накричал за минутную задержку Заболотный, спросил его:
- Летать вас в академиях не учат, до того учены. Так чему ж вас там пять лет учат? А если бы на моём месте был Бобров? На него так бы накричали?
С приходом Заболотного в лётной службе началось много формальных нововведений. Слабо разбираясь в психологических аспектах лётной деятельности, имея отнюдь не лучшую технику пилотирования одного мало-мальски освоенного типа самолёта и, замечая, что не пользуется авторитетом у лётчиков, он очень болезненно относился к советам более опытных командиров подразделений, считая, что этим самым принижается его высокая должность. Зато он стал отменной «кабинетной крысой». Надоедал подразделениям частыми проверками документации, требовал гору всяких отчётов и анализов. А когда в силу причин ему что-то не предоставляли вовремя, он доводил людей до белого каления. Не раз многие, не выдерживая, писали рапорта и шли к Боброву с просьбой освободить их от занимаемой должности. Но Бобров, дипломат и умница, всегда умудрялся их отговорить. В работу Заболотного он не особенно вникал, хватало хозяйственных проблем. А ещё потому, что всецело доверял опытным командирам отрядов и эскадрилий, где варилась вся «каша» летной деятельности объединённого отряда. Он бы убрал из штатного кадрового расписания эту должность, по это прерогатива управления. А с управлением ссориться он не хотел.
За три года своей деятельности на этой должности Заболотный оброс выговорами, замечаниями и порицаниями, как бродячий пёс блохами, ибо в большом и сложном его хозяйстве каждый месяц, а иногда и еженедельно, случались какие-нибудь происшествия: поломки самолётов или вертолётов, аварии и просто предпосылки к происшествиям. А если таковых некоторое время не происходило, то что-то происходило с его людьми, начиная с попаданий в вытрезвитель и кончая чрезвычайными происшествиями. Бесконечные разборы всех этих событий отнимали много времени, и летать было некогда. А когда и садился в кабину, то только в качестве проверяющего. Ведь формальную ответственность нёс за все события он, начальник службы. И формально получал взыскания.
Конечно, все эти происшествия случились бы, если бы не существовало ни самого Заболотного ни его должности. Да и должность эта по большому счёту была не нужна. Ведь есть же командиры отрядов и эскадрилий и их заместители. Есть пилоты-инструкторы и командиры звеньев. Это более, чем достаточно. И без него много промежуточных звеньев, которые приводят к неразберихе, формализму и распылению ответственности.
Шахов в раздумье остановился у окна и посмотрел вниз. Там, у подъезда здания, садился в свою белую «Волгу» Бобров. Около него суетливо вертелся маленький, не внушающий доверия его заместитель по наземным службам. Ходили слухи, что человечек этот не чист на руку. Доподлинно известно, что у него есть такая же «Волга», шикарная квартира и не менее шикарная дача. Хорошо живётся маленькому человечку, хотя зарплата его намного меньше зарплаты Шахова. Тут же крутился и начальник автогаражей - тоже тёмная личность. У этого машины нет, да и зачем она ему, если он забыл, что служебная машина, ему не положенная, принадлежит государству. Как и многое другое. А вот начальник АТБ Дрыгало не имеет машины, летняя дачка его слеплена из каких-то дощечек. А ведь зарплата у него тоже больше, чем у этих товарищей.
А на оперативках как раз чаще всего и возникает вопрос о непрекращающемся воровстве именно в этих службах. Чудесным образом исчезают аккумуляторы, всевозможные дефицитные детали, строительные материалы и бензин. В последнее время с набором оборотов перестройки такое возникает всё чаще. И Шахову иногда начинает казаться, что перестройка - это начальный толчок к беспардонному разворовыванию страны. Чем всё это кончится?
Он помнил, как хорошо работалось в 60-70 годах. Постоянно осваивали новую технику, люди работали с огоньком. Не было пьянства, как сейчас. Налицо был трудовой энтузиазм. Были цели, и делалось всё для их достижения.
Не было многочисленных бумаг, тормозящих живое дело. Всё делалось быстро и чётко, без излишней нервотрёпки и показухи. А сейчас, чтобы только ВЛЭК летчику пройти, нужен месяц иногда. Раньше это делалось за два-три дня.
Но позже, как по мановению волшебной палочки, фирма начала разбухать и обрастать всевозможными надстройками. В авиации, в живом её теле, исподволь появились люди весьма и весьма от неё далёкие. Масса врачей, психологов, экономистов, бухгалтеров, разработчиков и прочего люда пришла в авиацию не с намерением что-то сделать, а с надеждой что-нибудь урвать, откусить от авиационного пирога. И многие очень скоро поняли, что здесь, годами просиживая в кабинетах и ничего не делая, а, создавая только видимость работы, можно неплохо просуществовать до пенсии. Пример? Да тот же ГОСНИИ ГА.
Постепенно сложилась пирамида, на вершине которой оказались люди не связанные с лётной работой, и не представлявшие всей её сложности и трудности. Их отношение к лётчику было совершенно другое: какой-то ворчун, что-то бесконечно требующий. Но летчики-то знают: безопасность полётов - штука дорогая.
И вот в эти годы авторитет лётной службы начал стремительно падать. Руководители требовали с пилотов только работу, забывая, что они ещё и просто люди. А работы было много. Да её и сейчас много, даже очень много. Особенно в летний период отпусков. В тот период стали быстро накапливаться социальные вопросы. Пилоты по десятку и более лет ютились, где попало, не имея своего угла и выполняя ответственную работу. Это происходит до сих пор. Как влияют на деятельность пилота бездомные условия проживания, психологи и медики почему-то молчат. А если спрашивали об этом лётчики - отделывались невразумительными фразами.
А теперь ещё и эта перестройка, превратившаяся в говорильню. Потихоньку стало разваливаться и то хорошее, что было создано в годы так называемого авторитарного руководства.
Так думал командир отряда, пилот первого класса Шахов.
И это было только начало. Как говорится, ломать - не строить. Ломать у нас умели. Не впервой.
------------------------------
Командир 3-го лётного отряда применения авиации в народном хозяйстве Валентин Валентинович Байкалов был по авиационным меркам уже не молод. 25 лет в авиации значат многое. За плечами была работа на крайнем севере и дальнем востоке, вынужденные посадки в труднодоступных районах. Он помнит их все, такое не забывается, стираются только незначительные мелкие детали. Помнит и самую тяжёлую вынужденную посадку на торосы из-за отказа двигателя. Они уже замерзали. Тогда-то у него и появилась первая седина. Их искали и нашли только на девятый день.
Когда его, худого, небритого и обмороженного, не способного пройти самостоятельно и десятка метров, увидела жена, она горько разрыдалась, едва узнав своего 33-х летнего красавца мужа. И впервые со всей ясностью осознала, что такое его профессия. Когда он выписался из больницы, она почти всю ночь проплакала, умоляя его бросить эту «проклятую работу». А днём на следующий день, немного придя в себя, сказала:
- Прости меня за мою слабость, я же всего лишь женщина. Знаю - не сможешь не летать. Это вас, мужиков, засасывает, словно болото. Но всё же хочу, чтобы тебя списали с лётной работы. Ждать тебя из полётов мне труднее, чем тебе летать. Наверно, я плохая жена для лётчика.
Медкомиссия отстранила его от полётов на год. И он уехал с семьёй в Бронск, неподалёку от которого родился. Через год его снова не пропустили врачи. На ЦВЛЭКе прямо сказали: не годен. Но на следующий год он снова едет в Москву и снова тот же приговор от медицинских светил. Другой так и закончил бы на этом свою лётную карьеру, но не таков был Байкалов. Он пошёл к председателю комиссии и заявил, что чувствует себя здоровым и требует повторного освидетельствования. Профессор похлопал его по плечу и сказал:
- Много сюда таких приезжало. Одни - с мольбами, другие - с угрозами. Были и таковые, что письмами из ЦК заручались. Но что, скажите, батюшка мой, я сделаю, если они не годны? У каждого свой ресурс.
- Я в ЦК не поеду, - ответил профессору Байкалов, - я принесу к вам в кабинет раскладушку и не выйду до тех пор, пока не дадите заключение о годности. Мало того - объявлю голодовку. Я здоров.
- Ну, вот и вы мне угрожать начали, батенька мой. Голодовкой, правда, ещё никто не пугал, вы первый.
Комиссию он прошёл. Но осторожные эскулапы, не найдя в его организме особых отклонений, всё-таки записали в медицинской карте: разрешить полёты на освоенном типе в поршневой авиации. Но это было уже не важно. Главное, что он снова мог летать.
С тех пор прошло много лет.
----------------------------
Начальник штаба Байкалова Чувилов вошёл к нему в кабинет без стука расстроенный.
- Что случилось? - оторвал взгляд командир от бумаг и посмотрел на Чувилова не утерявшими юношеской голубизны глазами.
- К нам прибыл ревизор, - сказал, садясь, Чувилов.
- Что такое? Опять комиссия?
- Конечно. Сейчас инспектор Кухарев предупредил, чтобы готовились к встрече. Председатель комиссии - заместитель министра.
- Ого! - присвистнул Байкалов. - Недалёк день, когда и министра дождёмся. Такого ещё не было.
- Перестраиваются, - улыбнулся начальник штаба.
- Бумаги-то у тебя в порядке?
- В порядке. Но для трёпа нервов всё равно что-то найдут, сам знаешь. В предписании ж надо что-то писать для приказа. Не писать же - без замечаний. Что это за комиссия?
- Да, пожалуй, - согласился командир. - Долго они тут будут?
- Да кто же знает. Уж замминистра-то точно вечерним рейсом улетит. Не тот уровень у него, чтобы в отрядах сидеть.
- В эскадрильях предупредил?
-Да, начальники штабов знают.
Чувилов не уходил.
- Что у тебя ещё, Василич?
- Командир, - плачущим голосом вдруг заголосил тот, - отпусти меня сегодня к врачу. Работать всё равно эта комиссия не даст, а отвечать на их почемучки - сил нег. Пусть сами
в бумагах роются, угрозу безопасности там ищут. Всё, что надо, секретарша им даст. Я приготовил.
- Ты хочешь, чтобы я на почемучки отвечал?
- Тебе по штату положено. А я - пенсионер.
- Ну что же, к врачу никому обращаться не возбраняется.
- Намёк понял, - благодарно улыбнулся Чувилов. - В долгу не останусь. - И он бесшумно, словно привидение, растворился за дверью.
Комиссии были и будут. От них никуда не денешься. Они приезжают и уезжают. Уедет и эта. И всё останется по прежнему. Не всё, конечно. Некоторые недостатки бумажного характера устранят. Но, как шутят остряки, в процессе устранения старых недостатков возникают недостатки новые, которые вскроет очередная комиссия. И всё повторится. Жизнь бесконечна. Да и вообще работа комиссий, и ответная работа по устранению недостатков была похожа на забаву ребёнка с воздушым шариком: сожмёт его дитя в одном месте, а шарик в другом месте раздувается ещё больше.
Байкалов не мог вспомнить случая, когда бы кто-нибудь из членов комиссии загорелся желанием сесть в самолёт и куда-нибудь слетать. И посмотреть, какие дела на периферийных районных аэродромах. Нет. Уж очень некомфортно в самолёте Ан-2. Летом жарко и изнурительная, выворачивающая пассажиров наизнанку, болтанка, зимой - холодно. Когда за бортом минус 30, то в самолёте всего 28. А если кто-то и летал, то в первом отряде у Шахова. Тот же Заболотный не подходил к Ан-2 месяцами, хотя имеет на нём формальный допуск, летал когда-то. Да и на Ан-24 он летает только в качестве проверяющего, мягко держась за управление.
То, что в системе МГА к самолёту Ан-2 относились несерьёзно, знали все. Почти 50% не укомплектованность техническим составом никого особенно не беспокоила. Люди уходили, жалуясь на тяжёлые условия труда, особенно зимой в тридцатиградусные морозы. Попробуй-ка целый день крутить гайки на таком холоде. Зато в городе техников с удовольствием брали на любой завод, как высококлассных специалистов. Так было во многих отрядах Аэрофлота, который остряки называли голофлотом.
Отряд Байкалова для лётчиков был своего рода перевалочной базой. Каждую пятилетку его личный состав обновлялся на 80%. Здесь почти никто не ощущал себя постоянным работником, а стремился побыстрее налетать положенное количество часов и уйти на более тяжёлую технику, где и работа полегче, и платят побольше. Да и условия труда намного лучше. А в обстановке, где нет стабильности в кадрах, работать неизмеримо тяжелее.
Его отряд в шутку называли учебно-тренировочным. Из вчерашних выпускников училищ, в которых программа подготовки давно и безнадёжно устарела, им нужно готовить высококвалифицированные кадры. Известно, что для становления хорошего лётчика требуются годы. И вот человек, едва став опытным, уходил из коллектива, а его место занимал выпускник училища. И так каждый год. Конвейер двигался бесперебойно, сбоев не было. Но порой уходило на переучивание больше людей, чем приходило, и поэтому в отряде почти всегда ощущалась нехватка вторых пилотов.
Правда, в последние два года процесс этот в ОАО замедлился, как и в целом по стране. Списывались старые самолёты, такие, как Ил-18 и Ту-134, а новые почему-то прекратили поступать. Для лётчиков было неясно, зачем списывать прекрасно зарекомендовавшие себя машины? Их нужно модернизировать и совершенствовать, менять авионику, ставить более экономичные двигатели. Правда, обещали, что скоро, совсем скоро будут новые самолёты. Но с началом перестройки обещать перестали. Зато всё больше и больше болтали. Болтунов развелось - пруд пруди. И из этой болтовни люди узнавали истинную цену обещаний. И всё меньше верили этим обещаниям. Наиболее прозорливые говорили: сейчас плохо, будет ещё хуже. Над ними смеялись, куда ещё хуже? Уже некуда. А что в магазинах полки пустые - это ерунда, к этому привыкли. Зато у всех холодильники полные.
Ох, уж эти провидцы! Где они сейчас? Посмотрели бы, что напророчили. Магазины сейчас полные. Холодильники пустые.
-----------------------------------
Командир эскадрильи Бек с утра был в хорошем настроении. И поэтому заглянул в штаб отряда перекинуться парой слов со своим другом и однокашником Чувиловым. Но в штабе сидели какие-то люди, а начальника штаба не было.
- Он болеет, - ответила секретарша и выразительно повела глазами на двоих человек, усердно перетряхивающих штабную документацию. - Простуда у него. Сегодня до обеда, - она снова стрельнула глазами на проверяющих, - пойдёт к одному врачу, а второй после обеда принимает.
- Понятно, - посуровел Бек. - Простудиться не мудрено, погода нынче очень переменчивая. - И командир вернулся к себе в эскадрилью.
Сомнений не оставалось. То, что сказала секретарша, расшифровывалось просто: до обеда комиссия посетит первую эскадрилью, после обеда - вторую. Или наоборот. Но это уже не важно. И Бек снял трубку телефона:
- Диспетчер? Кто-нибудь из моих экипажей на вылет готовится?
- Сейчас вылетает экипаж Малинина по санитарному заданию на север, - ответила трубка.
- Как там погода?
- Прогноз лётный, но к вечеру с запада ждут тёплый фронт с понижением облачности и осадками.
- Прекрасно. Это и нужно. Скажите Малинину, что я сам с ним полечу, - приказал он.
Решение лететь оправдано. Погода может испортиться, а у Малинина нет предельного минимума.
- Хозяин - барин, - ответил диспетчер. - Мне задержать вылет?
- Не надо, я сейчас иду на самолёт.
- А как же документы, Нурислам Хамзневич? Проверить бы надо всё перед комиссией, - сказал начальник штаба, поняв, что Бек хочет исчезнуть.
Много было комиссий, желавших поближе познакомиться с командиром, но мало кому это удавалось. Как истинный лётчик он всегда был в воздухе. Вот и сейчас он решил прибегнуть к испытанному методу. А своему помощнику сказал:
- Ты сколько на своём веку комиссий пережил?
- У-у-у, - замычал тот, что означало: давно со счёта сбился.
- Польза была от них?
- Э-э, - обречённо махнул тот рукой, что означало: никакой пользы.
- Как принимать их, знаешь?
- К нам прибыл ревизор, - сказал, садясь, Чувилов.
- Что такое? Опять комиссия?
- Конечно. Сейчас инспектор Кухарев предупредил, чтобы готовились к встрече. Председатель комиссии - заместитель министра.
- Ого! - присвистнул Байкалов. - Недалёк день, когда и министра дождёмся. Такого ещё не было.
- Перестраиваются, - улыбнулся начальник штаба.
- Бумаги-то у тебя в порядке?
- В порядке. Но для трёпа нервов всё равно что-то найдут, сам знаешь. В предписании ж надо что-то писать для приказа. Не писать же - без замечаний. Что это за комиссия?
- Да, пожалуй, - согласился командир. - Долго они тут будут?
- Да кто же знает. Уж замминистра-то точно вечерним рейсом улетит. Не тот уровень у него, чтобы в отрядах сидеть.
- В эскадрильях предупредил?
-Да, начальники штабов знают.
Чувилов не уходил.
- Что у тебя ещё, Василич?
- Командир, - плачущим голосом вдруг заголосил тот, - отпусти меня сегодня к врачу. Работать всё равно эта комиссия не даст, а отвечать на их почемучки - сил нег. Пусть сами
в бумагах роются, угрозу безопасности там ищут. Всё, что надо, секретарша им даст. Я приготовил.
- Ты хочешь, чтобы я на почемучки отвечал?
- Тебе по штату положено. А я - пенсионер.
- Ну что же, к врачу никому обращаться не возбраняется.
- Намёк понял, - благодарно улыбнулся Чувилов. - В долгу не останусь. - И он бесшумно, словно привидение, растворился за дверью.
Комиссии были и будут. От них никуда не денешься. Они приезжают и уезжают. Уедет и эта. И всё останется по прежнему. Не всё, конечно. Некоторые недостатки бумажного характера устранят. Но, как шутят остряки, в процессе устранения старых недостатков возникают недостатки новые, которые вскроет очередная комиссия. И всё повторится. Жизнь бесконечна. Да и вообще работа комиссий, и ответная работа по устранению недостатков была похожа на забаву ребёнка с воздушым шариком: сожмёт его дитя в одном месте, а шарик в другом месте раздувается ещё больше.
Байкалов не мог вспомнить случая, когда бы кто-нибудь из членов комиссии загорелся желанием сесть в самолёт и куда-нибудь слетать. И посмотреть, какие дела на периферийных районных аэродромах. Нет. Уж очень некомфортно в самолёте Ан-2. Летом жарко и изнурительная, выворачивающая пассажиров наизнанку, болтанка, зимой - холодно. Когда за бортом минус 30, то в самолёте всего 28. А если кто-то и летал, то в первом отряде у Шахова. Тот же Заболотный не подходил к Ан-2 месяцами, хотя имеет на нём формальный допуск, летал когда-то. Да и на Ан-24 он летает только в качестве проверяющего, мягко держась за управление.
То, что в системе МГА к самолёту Ан-2 относились несерьёзно, знали все. Почти 50% не укомплектованность техническим составом никого особенно не беспокоила. Люди уходили, жалуясь на тяжёлые условия труда, особенно зимой в тридцатиградусные морозы. Попробуй-ка целый день крутить гайки на таком холоде. Зато в городе техников с удовольствием брали на любой завод, как высококлассных специалистов. Так было во многих отрядах Аэрофлота, который остряки называли голофлотом.
Отряд Байкалова для лётчиков был своего рода перевалочной базой. Каждую пятилетку его личный состав обновлялся на 80%. Здесь почти никто не ощущал себя постоянным работником, а стремился побыстрее налетать положенное количество часов и уйти на более тяжёлую технику, где и работа полегче, и платят побольше. Да и условия труда намного лучше. А в обстановке, где нет стабильности в кадрах, работать неизмеримо тяжелее.
Его отряд в шутку называли учебно-тренировочным. Из вчерашних выпускников училищ, в которых программа подготовки давно и безнадёжно устарела, им нужно готовить высококвалифицированные кадры. Известно, что для становления хорошего лётчика требуются годы. И вот человек, едва став опытным, уходил из коллектива, а его место занимал выпускник училища. И так каждый год. Конвейер двигался бесперебойно, сбоев не было. Но порой уходило на переучивание больше людей, чем приходило, и поэтому в отряде почти всегда ощущалась нехватка вторых пилотов.
Правда, в последние два года процесс этот в ОАО замедлился, как и в целом по стране. Списывались старые самолёты, такие, как Ил-18 и Ту-134, а новые почему-то прекратили поступать. Для лётчиков было неясно, зачем списывать прекрасно зарекомендовавшие себя машины? Их нужно модернизировать и совершенствовать, менять авионику, ставить более экономичные двигатели. Правда, обещали, что скоро, совсем скоро будут новые самолёты. Но с началом перестройки обещать перестали. Зато всё больше и больше болтали. Болтунов развелось - пруд пруди. И из этой болтовни люди узнавали истинную цену обещаний. И всё меньше верили этим обещаниям. Наиболее прозорливые говорили: сейчас плохо, будет ещё хуже. Над ними смеялись, куда ещё хуже? Уже некуда. А что в магазинах полки пустые - это ерунда, к этому привыкли. Зато у всех холодильники полные.
Ох, уж эти провидцы! Где они сейчас? Посмотрели бы, что напророчили. Магазины сейчас полные. Холодильники пустые.
-----------------------------------
Командир эскадрильи Бек с утра был в хорошем настроении. И поэтому заглянул в штаб отряда перекинуться парой слов со своим другом и однокашником Чувиловым. Но в штабе сидели какие-то люди, а начальника штаба не было.
- Он болеет, - ответила секретарша и выразительно повела глазами на двоих человек, усердно перетряхивающих штабную документацию. - Простуда у него. Сегодня до обеда, - она снова стрельнула глазами на проверяющих, - пойдёт к одному врачу, а второй после обеда принимает.
- Понятно, - посуровел Бек. - Простудиться не мудрено, погода нынче очень переменчивая. - И командир вернулся к себе в эскадрилью.
Сомнений не оставалось. То, что сказала секретарша, расшифровывалось просто: до обеда комиссия посетит первую эскадрилью, после обеда - вторую. Или наоборот. Но это уже не важно. И Бек снял трубку телефона:
- Диспетчер? Кто-нибудь из моих экипажей на вылет готовится?
- Сейчас вылетает экипаж Малинина по санитарному заданию на север, - ответила трубка.
- Как там погода?
- Прогноз лётный, но к вечеру с запада ждут тёплый фронт с понижением облачности и осадками.
- Прекрасно. Это и нужно. Скажите Малинину, что я сам с ним полечу, - приказал он.
Решение лететь оправдано. Погода может испортиться, а у Малинина нет предельного минимума.
- Хозяин - барин, - ответил диспетчер. - Мне задержать вылет?
- Не надо, я сейчас иду на самолёт.
- А как же документы, Нурислам Хамзневич? Проверить бы надо всё перед комиссией, - сказал начальник штаба, поняв, что Бек хочет исчезнуть.
Много было комиссий, желавших поближе познакомиться с командиром, но мало кому это удавалось. Как истинный лётчик он всегда был в воздухе. Вот и сейчас он решил прибегнуть к испытанному методу. А своему помощнику сказал:
- Ты сколько на своём веку комиссий пережил?
- У-у-у, - замычал тот, что означало: давно со счёта сбился.
- Польза была от них?
- Э-э, - обречённо махнул тот рукой, что означало: никакой пользы.
- Как принимать их, знаешь?
- Ха! - воскликнул начальник штаба, что означало: не в первый раз. И добавил: - Сейчас все бумаги на стол выложу, пускай роются.
- Вот, вот, - согласился Бек. - Пускай роются. - А сам, - он блеснул белоснежными зубами, - можешь заболеть. Грипп сейчас свирепствует или ещё что-то. Вон и Чувилова прихватило. Только быстрей болей, они могут придти с минуты на минуту.
- Да, меня, кажется, продуло, - закряхтел начальник штаба вставая и хватаясь за поясницу. - Ох!
- Ну, ну! - восхитился Бек таланту помощника. - Смотри и, правда, не заболей. А завтра...
- Завтра с утра буду, - заверил тот. - Пройдёт хвороба.
- Тогда бывай здоров, - попрощался командир и заспешил на стоянку самолётов.
----------------------------------
Лев Андреевич Муромцев, а по молодости лет просто Лёва, был опытным вторым пилотом и имел характер независимый и упрямый. В его летной книжке стояла запись о 1500 часах налёта, которыми он очень гордился. В планах командира эскадрильи Бека он был первым кандидатом на ввод в строй в качестве командира самолёта. Возможно, он бы уже и был им, но хроническая нехватка вторых пилотов сдерживала его продвижение. Но ничего, летом придут молодые выпускники из училища, и уже осенью он будет командиром. Это так же точно, как точно то, что ему через неделю исполнится 23 года. Вся жизнь была впереди и представлялась ясной и безоблачной, ну, на худой конец, слегка припорошенной перистой облачностью.
Сегодня Лёвка в наряде на полёты не числился, но и в графе выходной его фамилии не было. И он справедливо решил, что присутствие его в эскадрилье необходимо, хотя конечно можно было бы просто позвонить. Да и командиру лишний раз на глаза показаться не мешает, чтобы он не забывал про Лёву Муромцева, которого принародно на разборе эскадрильи пообещал в этом году ввести командиром.
Приехав утром, однако обнаружил, что персоной его никто не интересуется. И, потолкавшись по коридору и пожав с десяток рук лётчиков, спешащих на вылеты, он скоро почувствовал ощущение своей ненужности. Он позавтракал в столовой, покурил у подъезда штаба, где обычно собираются люди, свободные в этот день от полётов, выслушал несколько анекдотов о перестройке и Горбачёве и совсем уже решил, что делать тут нечего и нужно ехать домой. В этот момент его и увидел куда-то спешащий командир эскадрильи.
- Ты чего тут делаешь, Муромцев? - вскричал он.
- Ничего не делаю, товарищ командир, - вытянулся Лёва.
- Ничего не делают только отъявленные бездельники, - назидательно произнёс Бек и приказал: - Поднимись в эскадрилью, подменишь начальника штаба. Он заболел. Понял?
- Так точно! - и Лёвка дёрнулся в сторону входа.
- Стой! Я ещё не всё сказал. Посидишь до вечера, будешь отвечать на телефонные звонки. Кто бы ни пришёл - отвечай: ничего не знаю. Приказал, мол, командир тут сидеть - вот и сижу. Всё понял?
- Так точно! - ответил Лёвка, гордый оказанным доверием. - Ничего не знаю.
- Правильно! - подтвердил Бек и оглядел его с ног до головы. - Что-то ты какой-то растрёпанный. Приведи себя в порядок, галстук поправь. Из штаба никуда не отлучаться. Всех праздношатающихся, каков ты сегодня, если придут в эскадрилью - гони в шею. Придёт комиссия - говори, что никого нет.
- Комиссия? - ахнул Лёва и пожалел, что приехал сюда. - Но я боюсь комиссий.
- А ты не бойся, не надо их бояться, - с нажимом произнёс Бек. - Это я их боюсь. Нервы не те стали.
Лёвка был много наслышан о коварстве инспекторов, которые беспощадно наказывают лётчиков за любое нарушение и даже отклонение. А что таковой будет в составе комиссии, он не сомневался. И ещё раз пожалев, что приехал сюда и попался на глаза командиру, он вздохнул и походкой обречённого на гильотину поплёлся на второй этаж.
Дверь открылась неожиданно. Один за другим в комнату входили высокие чины, сверкая золотом погон и нагрудными знаками, каких Лёвка никогда не видел. Из всех вошедших он знал только одного - заместителя по лётной службе Заболотного. Его охватило оцепенение. Он понимал, что нужно встать и представиться, но ноги вдруг отказались повиноваться. За всю свою жизнь он впервые видел столько начальников, сосредоточенных в одном месте. Наконец оцепенение прошло, он вскочил и по курсантской привычке вытянулся по стойке «Смирно!».
- Вы кто? - подступил к нему Поливанов.
-Я? Я пилот, - пролепетал Лёва. - То есть лётчик.
- Где твоё начальство, пилот-лётчик?
- Никого нет. А я сижу вот здесь, командир приказал. Но я ничего не знаю!
- Вот видите, - повернулся Поливанов к председателю комиссии, - и здесь никого нет. - Как ваша фамилия? - снова обратился к Лёве.
- М-муромцев, - ответил тот.
- А свидетельство у вас имеется?
«Отлетался! - мелькнуло в мозгу у Лёвки. - Сейчас пытать начнут. Значит, командир меня под танки бросил».
Дрожащей рукой он достал свидетельство и протянул Поливанову. Но его неожиданно перехватил заместитель министра, погоны которого были все в сплошных широких лыках. Открыл, посмотрел фото и штампы.
- Третий год работаешь, пилот? Как работается?
- Работается хорошо, - ответил Лёва, думая про себя: «Мягко стелет, сейчас экзекуцию начнёт».
- А что же ты так побледнел, Муромцев? Начальства испугался? Ты же лётчик.
- Испугался, - согласился он. - Всё как-то неожиданно.
- Ничего, бывает. Докладывай тогда обстановку, раз командир тебя старшим тут оставил.
- Командир улетел, начальник штаба - заболел, а мне приказано только на телефонные звонки отвечать, - обретая уверенность, ответил Лёва. - А больше я ничего не знаю.
- Что-то сегодня все начальники штабов болеют, - улыбнулся заместитель министра.
- Они же все пенсионеры, - пояснил один из сопровождающих, - бывшие лётчики. Службу чётко знают. На проверяющих у них аллергия.
- Да кто ж их любит, проверяющих. Я вот тоже не люблю. Но приходится терпеть.
- Вот, вот, - согласился Бек. - Пускай роются. - А сам, - он блеснул белоснежными зубами, - можешь заболеть. Грипп сейчас свирепствует или ещё что-то. Вон и Чувилова прихватило. Только быстрей болей, они могут придти с минуты на минуту.
- Да, меня, кажется, продуло, - закряхтел начальник штаба вставая и хватаясь за поясницу. - Ох!
- Ну, ну! - восхитился Бек таланту помощника. - Смотри и, правда, не заболей. А завтра...
- Завтра с утра буду, - заверил тот. - Пройдёт хвороба.
- Тогда бывай здоров, - попрощался командир и заспешил на стоянку самолётов.
----------------------------------
Лев Андреевич Муромцев, а по молодости лет просто Лёва, был опытным вторым пилотом и имел характер независимый и упрямый. В его летной книжке стояла запись о 1500 часах налёта, которыми он очень гордился. В планах командира эскадрильи Бека он был первым кандидатом на ввод в строй в качестве командира самолёта. Возможно, он бы уже и был им, но хроническая нехватка вторых пилотов сдерживала его продвижение. Но ничего, летом придут молодые выпускники из училища, и уже осенью он будет командиром. Это так же точно, как точно то, что ему через неделю исполнится 23 года. Вся жизнь была впереди и представлялась ясной и безоблачной, ну, на худой конец, слегка припорошенной перистой облачностью.
Сегодня Лёвка в наряде на полёты не числился, но и в графе выходной его фамилии не было. И он справедливо решил, что присутствие его в эскадрилье необходимо, хотя конечно можно было бы просто позвонить. Да и командиру лишний раз на глаза показаться не мешает, чтобы он не забывал про Лёву Муромцева, которого принародно на разборе эскадрильи пообещал в этом году ввести командиром.
Приехав утром, однако обнаружил, что персоной его никто не интересуется. И, потолкавшись по коридору и пожав с десяток рук лётчиков, спешащих на вылеты, он скоро почувствовал ощущение своей ненужности. Он позавтракал в столовой, покурил у подъезда штаба, где обычно собираются люди, свободные в этот день от полётов, выслушал несколько анекдотов о перестройке и Горбачёве и совсем уже решил, что делать тут нечего и нужно ехать домой. В этот момент его и увидел куда-то спешащий командир эскадрильи.
- Ты чего тут делаешь, Муромцев? - вскричал он.
- Ничего не делаю, товарищ командир, - вытянулся Лёва.
- Ничего не делают только отъявленные бездельники, - назидательно произнёс Бек и приказал: - Поднимись в эскадрилью, подменишь начальника штаба. Он заболел. Понял?
- Так точно! - и Лёвка дёрнулся в сторону входа.
- Стой! Я ещё не всё сказал. Посидишь до вечера, будешь отвечать на телефонные звонки. Кто бы ни пришёл - отвечай: ничего не знаю. Приказал, мол, командир тут сидеть - вот и сижу. Всё понял?
- Так точно! - ответил Лёвка, гордый оказанным доверием. - Ничего не знаю.
- Правильно! - подтвердил Бек и оглядел его с ног до головы. - Что-то ты какой-то растрёпанный. Приведи себя в порядок, галстук поправь. Из штаба никуда не отлучаться. Всех праздношатающихся, каков ты сегодня, если придут в эскадрилью - гони в шею. Придёт комиссия - говори, что никого нет.
- Комиссия? - ахнул Лёва и пожалел, что приехал сюда. - Но я боюсь комиссий.
- А ты не бойся, не надо их бояться, - с нажимом произнёс Бек. - Это я их боюсь. Нервы не те стали.
Лёвка был много наслышан о коварстве инспекторов, которые беспощадно наказывают лётчиков за любое нарушение и даже отклонение. А что таковой будет в составе комиссии, он не сомневался. И ещё раз пожалев, что приехал сюда и попался на глаза командиру, он вздохнул и походкой обречённого на гильотину поплёлся на второй этаж.
Дверь открылась неожиданно. Один за другим в комнату входили высокие чины, сверкая золотом погон и нагрудными знаками, каких Лёвка никогда не видел. Из всех вошедших он знал только одного - заместителя по лётной службе Заболотного. Его охватило оцепенение. Он понимал, что нужно встать и представиться, но ноги вдруг отказались повиноваться. За всю свою жизнь он впервые видел столько начальников, сосредоточенных в одном месте. Наконец оцепенение прошло, он вскочил и по курсантской привычке вытянулся по стойке «Смирно!».
- Вы кто? - подступил к нему Поливанов.
-Я? Я пилот, - пролепетал Лёва. - То есть лётчик.
- Где твоё начальство, пилот-лётчик?
- Никого нет. А я сижу вот здесь, командир приказал. Но я ничего не знаю!
- Вот видите, - повернулся Поливанов к председателю комиссии, - и здесь никого нет. - Как ваша фамилия? - снова обратился к Лёве.
- М-муромцев, - ответил тот.
- А свидетельство у вас имеется?
«Отлетался! - мелькнуло в мозгу у Лёвки. - Сейчас пытать начнут. Значит, командир меня под танки бросил».
Дрожащей рукой он достал свидетельство и протянул Поливанову. Но его неожиданно перехватил заместитель министра, погоны которого были все в сплошных широких лыках. Открыл, посмотрел фото и штампы.
- Третий год работаешь, пилот? Как работается?
- Работается хорошо, - ответил Лёва, думая про себя: «Мягко стелет, сейчас экзекуцию начнёт».
- А что же ты так побледнел, Муромцев? Начальства испугался? Ты же лётчик.
- Испугался, - согласился он. - Всё как-то неожиданно.
- Ничего, бывает. Докладывай тогда обстановку, раз командир тебя старшим тут оставил.
- Командир улетел, начальник штаба - заболел, а мне приказано только на телефонные звонки отвечать, - обретая уверенность, ответил Лёва. - А больше я ничего не знаю.
- Что-то сегодня все начальники штабов болеют, - улыбнулся заместитель министра.
- Они же все пенсионеры, - пояснил один из сопровождающих, - бывшие лётчики. Службу чётко знают. На проверяющих у них аллергия.
- Да кто ж их любит, проверяющих. Я вот тоже не люблю. Но приходится терпеть.
Все засмеялись, а Заболотный сказал.
- Ну, вас-то уже и проверять некому.
- Ещё как есть кому, - возразил председатель комиссии и посмотрел в потолок. – Есть кому.
- Понятно, - закивал Заболотный и тоже задрал голову в потолок.
Председатель оглядел многочисленные графики, потрогал запылённый вымпел с надписью «Победитель социалистического соревнования» и окинул взором помещение. Из мебели в эскадрилье стояло несколько обшарпанных старых канцелярских столов и времён Куликовской битвы шкаф без дверок, набитый бумагами. Разглядывая график, замминистра опёрся на один из столов. Стол немедленно завалился в правый крен и дал дифферент на корму, так как у него давно не было четвёртой ножки. От неожиданности высокий чин пошатнулся и опёрся на соседний стол. К счастью у того с ножками было всё в порядке. Край накренившегося стола ударил заместителю министра по ступне, и он слегка поморщился. Заболотный поморщился ещё больше, словно стол ударил по его ноге. Лёва снова побледнел.
- Вы бы хоть мебель обновили, - резко проговорил председатель комиссии, восстановив равновесие. - Здесь же лётные кадры куются, а не такелажников готовят. И везде, во всех эскадрильях такая мебель. У вас что же, лётная служба по остаточному принципу финансируется? - повернулся он к Заболотному.
В Аэрофлот этот человек пришёл из военной авиации недавно в звании генерала и часто летал по предприятиям, знакомясь, таким образом, с обстановкой. Ходили слухи, что за разгильдяйство и недисциплинированность в нескольких портах он уволил не одного человека. Особенно это коснулось отдела перевозок, где давно забыли, что значит улыбнуться клиенту и вежливо ему ответить. С первого вопроса они просто не обращали на него внимания. Со второго презрительно поднимали взор - кто ещё такой?- и тут же отворачивались. С третьего - кончалось терпение - могли так далеко послать, куда не летали ни советские, ни иностранные самолёты. Если конечно клиент не протягивал паспорт с определённой суммой денег.Билетов нет - это был самый вежливый в то время ответ. Служебным же пассажирам, имеющим билеты с открытой датой, говорили, что на ближайшие рейсы мест нет. Когда оказывалось, что эти пассажиры - министерские, места находились. Виновные плакали, пытались доказывать, что произошла ошибка, просили их извинить. Замминистра, человек военный, в ошибки не верил. И правильно делал. И увольнял таких прямо тут же, как говорят, не отходя от кассы.
Он ещё раз прошёлся по комнате и остановился напротив Муромцева.
- Ну, что тебе хорошо работается - я уверен. Мне тоже в таком возрасте хорошо работалось. Но не всё же у вас тут хорошо. Рассказывай, какие есть проблемы? Быть может, жалобы есть, пожелания?
Лёвка по неопытности своей едва не брякнул, что есть и жалобы и пожелания. Слышал он - судачат старые летчики - о дурных приказах, о море ненужных бумаг. Даже по его, Лёвкиному представлению, многие документы нужно отменить, как тормозящие производственный процесс..Например, излишество бумаг на АХР. Это он на себе испытал. Ведь вторые пилоты на химии не лётчики - бухгалтеры. Их так и зовут. Зачем они в кабине сидят - непонятно. Им даже запрещено пилотировать над полем. А как учиться этому? Как опыта набираться?
Это он и хотел высказать высокому начальству, но вспомнил наказ Бека: ничего не знаю. Повернув голову в сторону Заболотного, встретил его угрожающий взгляд: попробуй, скажи - долго не пролетаешь.
- Я ничего не знаю, - промямлил Лёва, - а жалоб нет. Всё хорошо.
- Так уж и всё? - улыбался замминистра. - Не верю. У меня вот и то не всё хорошо.
- Может, и у вас не всё хорошо, - вдруг улыбнувшись, с намёком сказал Лёва, - но оттого, что я скажу о недостатках, они не перестанут быть таковыми.
- Ого! - не то угрожающе, не то удивлённо пропел Поливанов и многозначительно посмотрел на Заболотного.
- Откуда же у молодого человека такое мнение? - махнул председатель Поливанову, приказывая молчать.
- Из наблюдений нашей действительности.
- Тебе ещё рано делать выводы э-м... Муренцов, - не выдержал Заболотный, угрожающе глядя на Лёвку. - Надо выполнять, что приказывают, а не рассуждать.
- А я всё выполняю, - сказал Лёва, - только иногда не знаю зачем? А фамилия моя Муромцев, она легко запоминается.
Замминистра вдруг рассмеялся, а Заболотный покраснел.
- Всё-таки хотелось бы услышать, какие недостатки видят в отрасли рядовые пилоты? Говорите, Муромцев, не стесняйтесь. Для этого мы сюда и прилетели.
Лёвка буквально шкурой ощутил на себе взгляд Заболотного и с тоской подумал, что уж теперь-то ему точно не видеть левого командирского сидения. Из правого бы не вытурили.
- Извините меня, но я не хочу говорить, - немного подумав, ответил он. - Потому что всё равно ничего не изменится.
Замминистра присел на стул и с интересом посмотрел на Лёву. Ему нравился этот парень, чем-то напоминающий его самого в молодости.
- Сколько вам лет, Муромцев?
- Двадцать два.
- Двадцать два, - задумчиво проговорил бывший военный генерал. - На становление хорошего лётчика нужно лет пять - шесть. Значит, будет тебе 27-28 лет. По авиационным меркам не так уж много.
- Кто сильно чего-то хочет, может добиться и раньше, - возразил Лёва и сам испугался такой дерзости.
- Да ты просто вундеркинд! - не выдержал Поливанов.
- Да нет, просто мне нравится летать.
- Но не нравятся некоторые порядки в отрасли, - докончил председатель. – Вот незадача-то! Кому нравятся порядки - не любит летать, кто любит летать - не нравятся порядки. Извечная проблема.
Он встал со стула, расстегнул пиджак, сунул руки в карманы брюк, прошёлся по комнате, остановился у окна и с минуту молча смотрел на улицу. Все присутствующие молчали.
- Ну что же, - повернулся он от окна, - раз тут нет хозяина - и нам делать нечего. Пойдёмте, товарищи. А мебель вы всё же замените.
- Непременно заменим, - заверил Заболотный. Мебель так и не заменили.
- А вам, Муромцев, желаю не терять принципиальности и здоровья до лет преклонных.
И председатель комиссии вышел в коридор. За ним потянулись остальные. Когда все вышли, Заболотный задержался и, постучав себя по лбу, спросил Лёвку:
- Ты хоть знаешь, с кем разговаривал?
- Не-а, - мотнул головой тот.
- Это первый заместитель министра, а ты с ним тары-бары развёл. Я ещё поговорю с тобой.
Заместитель министра был ещё и психологом и, выходя из комнаты, подумал, что зря он вызвал парня на откровенный разговор. Сказал-то парень всё верно, но он видел, как смотрел на парня Заболотный. А всё-таки хорошо, что молодёжь не умеет кривить душой и говорит, что думает. Молодости чужда завуалированность человеческих отношений, где порой много говорится, но мало делается. Или, что ещё хуже, говорится одно, а делается другое. Он придержал за локоть Заболотного:
- Вот что: этот Муромцев хороший парень. И всё верно сказал. Не надо с ним никаких обработок проводить. Я вот тоже не со всем согласен, что у нас делается. Вы меня поняли?
- Да, да, конечно, - поспешил ответить Заболотный. - Мы стараемся прививать молодёжи чувство честности. Ведь это наша смена.
- Вот именно, наша смена, - почему-то вздохнул замминистра.
Это было редко, очень редко, когда руководителями комиссий были чиновники такого высокого ранга. В Бронском отряде ещё долго вспоминали об этом.
Председатель комиссии в этот же день улетел в Москву вечерним рейсом, оставив вместо себя уже известного нам Поливанова.
-----------------------------
Комиссия работала четыре дня. На пятый был назначен разбор..
Первому слово дали представителю технической инспекции, которая проверяла авиационно-техническую базу.
- Коллектив базы выполняет большой объём работ, - начал тот. - Здесь обслуживаются семь типов воздушных судов, не считая транзитных. Не буду говорить о положительных моментах в работе коллектива, их ни мало. Но мы призваны вскрывать недостатки. Вот о них и поговорим. Итак, по существу. При фактическом отсутствии резерва летательных аппаратов под рейсы самолёты, тем не менее, простаивают на регламентах сверхнормативное время. Особенно Ту-154.
- Людей не хватает, и нет ангара под этот самолёт, никак не достроят его. А на морозе много не наработаешь, - сразу же завёлся Дрыгало.
- Сергей Максимович, вас пока не спрашивают о причинах простоя, - остановил его Бобров.
- В нашу задачу и не входило искать причины, - продолжал проверяющий. Наша задача - вскрывать недостатки и нарушения. А уж причины вы сами вскроете и устраните.
- Мы их давно знаем, - ворчал Дрыгало, - что толку-то?
- В АТБ есть случаи работы не маркированным инструментом, а это серьёзное нарушение и оправдания ему нет. Сами знаете, к чему это может привести. Всем известны катастрофы из-за забытых ключей в двигателях и других жизненно важных агрегатах.
- Разберёмся, - проворчал Дрыгало, что-то записывая в блокнот.
- Ряд документов оформляется с нарушениями. Нарушается и технология работ при обслуживании самолётов при кратковременной стоянке. В АТБ имеются случаи прогулов, попаданий в вытрезвитель. И явления эти растут год от года. Командованию нужно больше уделять времени для профилактики этого позорного явления.
- Пусть уберут вытрезвители - не будет и попаданий туда, - выкрикнул кто-то из зала. - Вытрезвители как раз и есть наше позорное явление.
В зале послышалось оживление, раздался смех. Все знали, что водка, как и все продукты, продается по талонам, да и по ним, чтобы её купить нужно простоять не один час в очереди.
- Не полностью укомплектованы штаты на участках трудоёмких регламентов, - продолжал проверяющий, не обращая внимание на оживление зала. - Особенно трудное положение создалось на самолётах Ан-2, где не хватает до 40% технического состава. Но вот что интересно. В отделе кадров мне дали справку о наличии техников, я сравнил её сфактически имеющимися в АТБ людьми и обнаружил... мёртвых, простите, душ.
В зале раздались смешки.
- Да, товарищи, не смейтесь. Откуда они? Объясняю, на должностях техников трудятся люди, принятые по протекциям или ещё как-то. Но в АТБ их нет. Они там только числятся. А работают ещё где-то. Возможно, их вообще нет. За них просто кто-то получает зарплату. В более глубокие подробности я не вдавался - не моя компетенция. Кстати - большинство из мёртвых душ — женщины. А техников-женщин я не видел ни разу за 30 лет работы в Аэрофлоте.
В зале снова раздались смешки, кто-то откровенно захихикал. Бобров сидел в президиуме с непроницаемым видом. Дрыгало встал с намерением что-то сказать и уже открыл рот, но так ничего и не сказав, обратно сел.
Этот маленький, кругленький и на вид такой безобидный инспектор, словно в воду глядел. Для многих в порту не было секретом, что Бобров принимал на работу по протекциям так называемых нужных людей. Оформляли их в те службы, штаты которых были не полностью заполнены. А работали они в другом «тёплом» месте. Так появились лжетехники и лжемеханики. Они получали деньги, как техники, но работали в других местах. А, может, как заметил проверяющий, нигде не работали. Но деньги получали.
Смешки в зале продолжались, и Бобров понял, что должен отреагировать. Он гневно насупился, дал знак говорившему человечку замолчать, Встал и, прекрасно зная, что из кадровиков в зале никого нет, спросил:
- С отдела кадров кто-нибудь присутствует? Нет? Шилов, почему не пригласили на разбор начальника отдела кадров?
- Так мы их никогда не приглашаем, - растерянно произнёс тот.
- Ну что же, мы разберёмся с этим в рабочем порядке. Продолжайте, - кивнул он оратору.
Тот тем временем успел снять с носа очки, протереть их и снова водрузить на место. Как будто его и не прерывали, он продолжал:
- Я взял для проверки бортовые журналы нескольких типов самолётов. И вот какая картина получилась. На одном из Ан-2 один и тот же дефект проявлялся тринадцать (!!!) раз в течение месяца. Тринадцать! Это тряска двигателя в полёте. Опаснейший дефект. И каждый раз там была отписка: проверено - тряска не подтвердилась. Что же, её лётчики, простите, от балды пишут? И только на четырнадцатый раз кто-то из лётчиков - подпись не разборчива, что тоже нарушение - красной пастой написал целое письмо начальнику АТБ. Цитирую: «Тов. начальник АТБ! Доколе с тряской летать будем? Пока не упадём?». Глас вопиющего на сей раз был услышан и самолёт загнали в ангар. А теперь я спрошу: что это такое? Что же командиры нарочно этот дефект записывали?
- Сгною! - прорычал с первого ряда Дрыгало. - Выясню, кто виноват и сгною.
Наказывать он умел. Вызвав провинившегося в кабинет, чехвостил его в хвост и в гриву, не стесняясь в выражениях. О премиальных же за этот месяц можно было не думать.
- Тогда вам многих придётся сгноить, - впервые улыбнулся человечек. - Вот дефект по автопилоту на Ту-134. Лётчики записывали этот дефект пять раз подряд. Я посмотрел по прилётам-вылетам, и получилась такая штука. Когда после прилета самолёт стоит часов 5-6, то запись всегда есть. Когда же после посадки через час самолёт должен отправиться в рейс - записей нет. Это говорит о том, что дефект существует до сих пор. Лётчики его знают и не записывают, не желая устраивать задержки вылетов своим коллегам. На словах они, конечно, всё друг другу передают, но не записывают. Похвальная солидарность. Но они же идут на поводу технического состава, который просит их не записывать. Мол, будет большая стоянка - сделаем. Уверяю - не сделают. Лётчики просто развращают этим техников и инженеров. Те, видя, что лётчики летают с таким дефектом, будут и дальше писать отписки. Может это и не влияет на безопасность - я не лётчик - но нарушение требований документов налицо. Но мне памятны несколько катастроф именно из-за автопилота. Выступающий снова снял очки, протёр их и закончил:
- Есть подобные замечания и на других типах, но я не буду о них говорить, всё отразится в предписании.
Вторым выступал с анализом работы лётных служб инспектор управления. Этот набросился на бумаги, которые ведутся с нарушениями и отклонениями от требований министерства и управления.
- Особенно неудовлетворительно ведётся документация в третьем отряде ПАНХ, где командиром является товарищ Байкалов. Вероятно, это отражается и на лётных делах. В этом подразделении с начала года имеются уже две предпосылки к лётным происшествиям - оторванные хвостовые лыжи на самолетах Ан-2. Ущерб незначительный, но дело в безопасности полётов.
Задняя лыжа - это бич на самолёте Ан-2. За всю историю эксплуатации этого самолета их оторвали не одну тысячу. Ибо сконструирована она так, что рано или поздно должна оторваться, просто не может не оторваться. На рыхлом не укатанном снегу она зарывается под снег и ныряет под него, как подводная лодка на большой скорости в воду. Но снег не однороден. Где-то мягкий, а где-то очень жёсткий. И лыжа, попавшая под такой слой снега, неминуемо отрывалась. Все это знали, но ничего не делалось, чтобы исправить недоработку. Да и лётчиков за это особенно не наказывали, но разбирательствами трепали нервы.
- В этом подразделении крайне слабо работает общественный совет командиров воздушных судов, а также общественные инспекторы по безопасности полётов.
Байкалов, сидящий во втором ряду, вспомнил, что только за весну прошлого года общественные инспектора провели около 10 рейдов, исписали гору бумаги, сочиняя акты об отсутствии на стоянках противопожарных средств и по уши утонувших в грязи самолётах, так как стоянки не асфальтированы. Без сапог там невозможно ходить. Заправщики - мощные КРАЗы - и те не могут проехать, буксуют. А самолёты вытаскивают тракторами на взлётную полосу. Работа - смеются лётчики - во фронтовых условиях.
А Бобров только морщится, когда приносят ему эти акты. А если про это же задают вопросы на разборах, он отвечает неопределённо, ссылаясь на недостаток средств, Хотя находятся средства на привокзальной площади строить всякие показушные стелы и мемориалы. Видя такое отношение, все бросили проводить рейды и писать акты. А на какой хрен, если нет реакции? И вот, пожалуйста: не работают общественные инспектора.
Стоянки Ан-2 - это самый дальний угол аэропорта. Кроме лётчиков и обслуживающего персонала сюда никто не ходит. Весной и осенью тут по уши грязь, летом - пыль клубами от винтов двигателем, зимой - сугробы снега, которые начинают убирать только тогда, когда самые рисковые командиры отказываются рулить.
Замполит ОАО тут бывает в лучшем случае раз в году в хорошую погоду. Как-то весной туда попытался пройти Бобров, но, вывозив в грязи свои щегольские туфли, «ушёл на запасной».
Да и сам Байкалов всегда ли внимательно слушал общественных инспекторов, прекрасно понимая, что от них абсолютно ничего не зависит. Они бы были и не нужны, их бы и не придумали, если бы каждый занимался своим делом, как положено. За годы, что он работает, актами инспекторов можно выстелить все 60 стоянок. В несколько слоёв. Вместо асфальта.
Байкалов вздохнул. Порой хотелось написать разгромную статью в газету, излить крик души, поделиться опытом и сказать: не так стали работать, не так. Но кому это надо? Это не хвалебная ода, не напечатают. А вот показушное публикуют всегда. Но кого обмануть хотят?
Вот умники какие-то придумали: авиация - эталон на транспорте. Летчики тут же переиначили - анекдот на транспорте.
Да, пожалуй, добились своего чиновники, написавшие море инструкций. Голова пилота стала работать не в направлении, как лучше полёт выполнить, а как бы чего-то не нарушить. Ибо даже за малейшее отклонение измотают, заставят писать объяснительные записки, издёргают массу нервов. Не стало доверия лётчику. А всё потому, что изначально страдает отбор в лётные училища. А потом твердят командирам: не работаете с людьми, не воспитываете. А воспитывать уже поздно, раньше надо было воспитывать, когда перед глазами была школьная парта, а не приборная доска самолёта...
- Часть экипажей не знают причины летных происшествий в отрасли, - продолжал выступающий. - Более того, они не знают, летая, указаний министерства в области безопасности полётов и предотвращения повторяемости лётных происшествий. За это, товарищи, надо наказывать.
- Если голова на плечах есть - человек всю жизнь пролетает без происшествий, даже если что-то не помнит из ваших указаний, - не выдержал Бек. - За что же его наказывать, если ничего не произошло? Да летчики сейчас и без этого всего боятся.
- А я и не говорю, что лётчика наказывать надо,- отыскав взглядом нахмуренного и начинающего чернеть Бека, пояснил инспектор. - Наказывать надо вас, командиров, за то, что не вовремя доводите требования вышестоящих органов. А экипажи не наказывать - отстранять от полётов нужно.
- Да с ваших вышестоящих органов порой такая, простите, чушь идёт! - повысил голос Бек. - А потом вы что же считаете, что отстранение лётчика, профессионала, между прочим, от полётов - это не наказание? - ехидно осведомился Бек, ещё больше чернея.
Волосы на его загривке стали подниматься, что говорило о большом несогласии с выступающим.
Заболотный, сидевший в первом ряду, повернулся и уставился на Бека, словно удав на кролика. А Бобров - умница - величественно поднявшись со своего места, вежливо, но твёрдо проговорил:
- Нурислам Хамзиевич, нужно прислушиваться к членам комиссии, а не спорить с ними. Вы меня поняли?
- А я и не спорю, товарищ командир, я просто задаю вопрос и требую ответа.
- Садитесь, Бек. Я вам потом всё объясню, - уже не сдерживаясь, произнёс Бобров.
Но Бека неожиданно поддержал командир 1-го отряда Шахов. Несмотря на протестующий жест Боброва, он прокричал из зала:
- Бек прав! С каких это пор отстранение лётчика не стало наказанием? Да это самое горькое наказание!
По залу прошла волна ропота, раздались реплики, посыпались неопределённые возгласы.
- Что же тогда наказание, если не это?
- Никто не имеет права профессии лишать.
- Можно, но по решению суда, а не какого-то инспектора.
- Хватит с нас примеров из устава о дисциплине. Здесь не армия.
- Правильно Шахов говорит...
Встал оставшийся за председателя комиссии Поливанов, поднял руку, успокаивая аудиторию.
- Я объясню: отстранение от полётов есть акт, направленный на укрепление их безопасности. И любому командиру дано такое право, если он видит, что может пострадать безопасность полётов. Мало того - это обязанность командира. Это своего рода профилактика, а не наказание.
В зале снова возмущённо загудели.
- А тебе самому понравится такая профилактика?
- Отстранить можно за что угодно. Какая угроза безопасности, если человек какой-то параграф забыл? Он же не машина.
- За носки не того цвета отстраняют -это безопасность?
- Тогда поясните, какую угрозу вы усмотрели в экипаже Васина, которого отстранили от полётов четыре дня назад? - не унимался Шахов.
Поливанов на миг смутился, затем дослал свой блокнот, полистал.
- В этом экипаже, как мне кажется, не всё хорошо обстоит с дисциплиной, но от полётов я его не отстранял.
- Это я его отстранил, - встал Заболотный, - за незнание требований министерства. Да и дисциплина, как правильно заметил товарищ Поливанов, в этом экипаже не на высоте. Возможно, мы его расформируем. Попозже определимся. Они сдадут зачеты по знанию документов и начнут летать. И вы зря о них беспокоитесь, Владислав Дмитриевич.
- Не вижу для этого оснований и, как я понял, не нашёл их и проверяющий.
- А я, как лицо, отвечающее за лётную подготовку, их вижу.
Теперь не выдержал даже Бобров. Он вдруг вскочил, не встал, именно вскочил, со своего места и резко, но негромко с металлом в голосе произнёс:
- Садитесь, Заболотный. Достаточно. Васина мы все хорошо знаем. Разберёмся. Сейчас наша задача - выслушать членов комиссии.
Говорили проверяющие долго. Шёл разговор об отсутствии запасных частей к самолётам, о неудовлетворительной работе службы пассажирских перевозок, на которую было больше всех жалоб, о слабой работе - как всегда - среднего командного звена и ещё о многом. Не было только разговора о невесть куда пропавших аккумуляторах, которые, по заявлению начхоза управления были отгружены вовремя и в нужном количестве. Не было разговора о механизмах перронной механизации, которые стояли, неизвестно кем разукомплектованные. И, так уж повелось, говорили - не хватает машин. Да их хватало, только они не работали. Хотя были и не списаны. А как спишешь, если её, новёхонькую, получили год назад? А стояли они в самых дальних уголках порта, куда не пройти проверяющему - грязно. Возник, было, разговор об улучшении обслуживания пассажиров, но заглох, наткнувшись на частокол всевозможных запрещающих инструкций.
Начальник СОПП (служба организации пассажирских перевозок) Прикусов пытался одно время перестроить свою службу на хозяйский лад. По штатному расписанию у него не хватало 8 человек. Несколько поразмыслив, что можно сделать для улучшения обслуживания, он с удивлением пришёл к выводу, что нужно... сократить его службу почти на треть. Часть же зарплаты, исходя из существующего штатного расписания, после сокращения выплачивать оставшимся работникам. Это была бы не символическая десятка (две бутылки водки), за которую не стоит напрягаться, а почти ещё треть оклада. И всё бы стало на свои места. Не болтались бы неизвестно где диспетчеры по транзиту, окошки касс которых вечно закрыты. Не кричала бы в его кабинете вызванная по жалобе пассажиров дежурная по посадке, что «за 80 рублей им ещё и вежливость подавай!», не гоняли бы чаи в укромных закутках кассиры, когда у их окошек давились люди, не имея никакой информации.
Но, попробовав осуществить свои замыслы на практике, Прикусов столкнулся с таким частоколом запрещающих инструкций, что энтузиазм его заметно угас. За что бы он ни брался, пытаясь перестроить свою хлопотную службу, он натыкался на запрещающий документ. Один ОТиЗ (отдел труда и зарплаты) с ума сведёт. Вот и перестраивайся! Оказалось, что обо всём за него уже продумали, всё ему расписали, как по нотам нажимай нужную клавишу и всё будет прекрасно. Но на практике, нажатый на указанную клавишу инструмент начинал фальшивить, а то и вовсе давал сбой. Не сразу он понял, отчего это. Потом дошло: в оторванности от реалий жизни. Ибо часть документов давно устарела, а часть вообще была вредна и лишь тормозила процесс движения вперёд. А рядовые работники стали привыкать к этому, гасла инициатива, желание лучше работать, так как существовала уравниловка в зарплате.
- Да ведь мы же воспитали вот так уже целое поколение, - сказал как-то Прикусов на одной из оперативок. - С кем же перестаиваться? У нас ведь вся страна в сплошное, чёрт возьми, как это… в зомби превратилась. Да и свобода действий для перестройки нужна. А вот я, начальник службы, не могу сам свой штат набирать. За меня министерство решило, сколько людей должно быть у меня в службе и сколько им платить. Нас превратили в поколение роботов-исполнителей, обязанных, нет, запрограммированных действовать только по инструкции.
Ох, уж эти инструкции! Пишутся они, как считается, умными людьми для дураков. А для умного чего ж её писать? Исполнители же считают, и иногда не без оснований, что инструкции пишут дураки. Так или иначе, но отчего, прочитав иную бумагу - подписанную ох, как высоко! - вдруг такая тоска и безысходность находит, что хочется разбежаться - и головой в стену. И биться, биться, биться...
Ах, чёрт, да что толку то!
По этому случаю, читатель, позволю себе рассказать ещё один реальный эпизод, имевший место в аэропорту Бронска. Окунёмся в свои дневники двадцатилетней давности. Итак...
Летним утром 1985 года над аэропортом Бронска, его окрестностями, всем громадным регионом и почти над всей Россией стояла ясная безоблачная и до боли лётная погода. Штиль, тепло, сухо. Даже синоптики расслабились и забыли, что такое нелётные прогнозы. В такую погоду летать - одно удовольствие. Все рейсы планировались по расписанию, что радует и экипажи и пассажиров, привыкших к задержкам по «чёрт знает какой» причине. Помимо тяжёлых самолётов в плане на вылет в это прекрасное утро было и десятка два только утренних вылетов самолётов Ан-2 по местным линиям. В то ещё время эти самолёты летали, словно пчёлы, по региону от зари до зари и даже кое-где ночью. Там, где были оборудованы аэропорты для ночных полетов. А они были и ни мало. Не было ни одного районного центра не связанного со столицей региона авиационным сообщением. Ни одного! Даже в крупные деревни были регулярные рейсы самолётов АН-2, Ан-24, Ан-28 и вертолётов. Это сейчас, в третьем тысячелетии, благодаря политическому авантюристу Ельцину и его демократам, от авиации региона почти ничего не осталось. Как, между прочим, и в других. В свердловской области, где когда-то этот, бывший махровый коммуняка, руководил (возможно, и неплохо), а впоследствии ради своих амбиций разваливший громадную страну, а затем по пьяни распродавший и раздаривший своим холуям пол России, не осталось ни одного самолёта местных воздушных линий (МВЛ). Даже в соседние областные города уже не летают самолёты. Но об этом впереди.
С утра пилот второго класса Георгий Клёнов получил срочное задание на санитарный вылет. По инструкции он должен поднять машину в воздух через 20 минут после получения заявки, ибо вопрос стоит о жизни и смерти человека. Быстро подготовившись, они со вторым пилотом поспешили на стоянку. Приняли готовый к вылету и прогретый самолёт, и сели в кабину. Клёнов привычно запросил у диспетчера разрешение на запуск двигателя, но неожиданно получил запрет. Получили запрет, ничего не понимая, и другие экипажи.
Лётчики, выйдя из кабин, собрались у технического домика. Тут же топтались привычные ко всему пассажиры, лениво поругивая Аэрофлот. Кто-то позвонил Байкалову Тот в свою очередь позвонил диспетчеру АДП.
- Что случилось? Почему не вылетают самолёты?
- Приступила к работе новая смена, - ответили ему, - а по инструкции новый РП (руководитель полётов) должен лично осмотреть полосы, убедиться в их пригодности и разрешить полёты.
- Но ведь ещё десять минут назад самолёты взлетали? - удивился Байкалов.
- Это было при старом РП, сейчас заступила новая смена.
- Так в чём же дело? Пускай осматривает, раз ему положено. Надо было раньше это делать. Да и что произойдёт с взлётными полосами за 10 минут?
- Дело в том, что сломалась машина РП, оборудованная рацией. А пешком полосы осматривать не положено. Такова инструкция.
- Шутите? - не поверил командир отряда. - В порту больше сотни всяких машин.
- Да, но нет машины РП. А другие машины ему не подчиняются. Да и допуска у них нет, они не могут по полосе ездить. Вдруг самолет садиться будет.
Байкалов озадаченно поскрёб затылок и спросил:
- Сейчас есть самолёты на подходе?
- Нет. И не будет в течение сорока минут.
- Ну, вот и пусть РП берёт любую машину и смотрит, ему десяти минут хватит для этого.
- Не положено инструкцией.
- А если машины РП не будет весь день, или неделю - что тогда?
- Ничего не знаем.
Взбешенный командир нервно закрутил диск телефона, набирая номер диспетчера руления и старта, который запрещал запуск.
- Ты хорошо видишь рабочую полосу? - спросил он его.
- Отлично вижу, - ответил тот. - Как же я могу её не видеть?
- Вам положено её осматривать перед заступлением на дежурство?
- Обязательно. Я всё уже осмотрел.
- Каким образом?
- Прошёлся пешочком, - удивился диспетчер, - подышал воздухом. Нам ведь машина не положена.
- Как считаешь, полосы (их было две) пригодны? Воронок от фугасных бомб нет? Кабаны за ночь ямин не нарыли? Пьяный тракторист их не распахал? Или, быть может, на них кто-то загорать улёгся?
- Да что вы такое говорите! - ответил ошарашенный диспетчер. - Ничего там нет.Пригодны полосы и никто там не загорает.
- Значит, можно вылетать?
- Конечно можно.
- А что же вы не выпускаете самолёты?
- По инструкции в пригодности полос должен лично убедиться РП и дать мне разрешение на приём и выпуск самолётов.
- Но ведь вы же говорили только что - полосы пригодны!
- Я и сейчас это говорю.
- Тогда я даю экипажам команду на запуск?
- Запрещаю, - ответила трубка, - нет разрешения РП.
- А разрешения господа бога вам не требуется? - психанул Байкалов.
- Мне нужно разрешение РП. А он не даст его, пока не проедет по полосам. Так положено инструкцией. Не я же её выдумал.
- Хорошо!!! - заревел в трубку Байкалов. - Я имею право подбора посадочных площадок с воздуха, посадку на них и влёт безо всяких диспетчерских разрешений. Сейчас я сяду в санитарный самолёт и взлечу. Всю ответственность беру на себя. В Ак-Чубее больной умирает.
- Здесь не посадочная площадка, здесь аэродром первого класса. Запрещаю...
Байкалов в ярости так хрястнул трубкой по телефону, что он печально звякнул несколько раз, словно щенок, незаслуженно получивший пинка. Потом набрал номер ПДСП. Уж там-то разберутся. Там удивились и... развели руками. А что мы можем поделать, раз такова инструкция?
- Но ведь задерживается санитарный вылет. Человек умереть может.
- Все мы когда-то умрём, - мрачно пошутили в трубку. - Ждите...
Минут 20 курили экипажи у технического домика, обмениваясь мнениями об этой комической ситуации. Они уже знали о причине задержки.
- В былые времена за такое кого-то быстро бы в воронок упрятали, - сказал кто-то из старых техников. - Это же, ребята, вредительство.
- Ну и бардак у вас в Бронске! - вторил ему командир грузового самолёта из Смышляевки.
- У вас не лучше, - возразили ему.
- Да вот же маслозаправщик стоит, - ткнул пальцем Клёнов. - Садись и смотри полосы. Три минуты нужно всего.
- Вот незадача! Притворно возмущался командир звена из эскадрильи Глотова. – Забыли инструкцию написать, что в подобной ситуации делать. Ай-ай-ай!
- Ничего не делать, - ответили ему.
- Так ведь пока ничего и не делается.
- Вот именно. Ничего не делай - и не нарушишь ни одну инструкцию.
- Да ещё и премию получишь за обеспечение безопасности полётов.
- Докатились, пассажиры смеются.
- Анекдот на транспорте в действии.
К домику подкатил жёлтый УАЗ аэродромной службы, оборудованный рацией. Из машины были слышны нервные переговоры и перебранка диспетчеров.
- Что же нам теперь на запасной аэродром прибывающие самолёты отправлять? – орал диспетчер подхода. – Это при ясной-то погоде? Вы все там с ума посходили!
- Мы ведь тоже полосы осматриваем каждые 30 минут, - сказал инженер аэродромной службы. - И даём пригодность к работе. Зачем ещё и РП их осматривать? Но окончательное слово за ним.
- Да что же их весь аэропорт смотреть бегает? - не выдержал Клёнов. - Умрёт у нас больной - будем по прокурорам бегать. Где же у этого РП здравый смысл?
- Да вы что, ребята? Какой здравый смысл? Низ-зя! - поднял палец командир самолёта Митрошкин. - Низ-зя! Это же вам не хренота собачья, а ин-струк-ци-я! Понимаешь, Жорка, ИНСТРУКЦИЯ!
- Да, перестраиваемся мы здорово!
Между тем Байкалов позвонил Заболотному, хотя был уверен, что ничего этот человек не решит. Спокойно выслушав гневную речь командира, тот спросил:
- А почему вы вмешиваетесь в эту ситуацию?
- Но ведь идут задержки рейсов.
- Ваше дело - обеспечивать безопасность полётов, а не затыкать амбразуры огрехов других служб.
- Но ведь ещё и план выполнять нужно.
- План в ущерб безопасности нам не нужен.
Байкалов в сердцах бросил трубку, едва не выведя из строя второй телефон.
А на стоянке лётчики в ожидании, когда РП осмотрит полосы, травили анекдоты.
- А вот ещё про волокиту. Собрал начальник подчинённых и говорит: «К нам пришла новая методика обучения. Но нет инструкции по пользованию этой методикой. Поэтому, прежде, чем пользоваться методикой, необходимо разработать инструкцию по пользованию методикой. А чтобы пользоваться инструкцией по пользованию методикой, необходима методика по пользованию инструкцией. Вот этим мы, товарищи, и займёмся. Думаю, шесть месяцев лам для этого хватит. За работу!».
К Клёнову подошёл его второй пилот Муромцев.
- Мы полетим сегодня? Больной умрёт - кто отвечать будет?
- Скорее всего, найдутся объективные причины. Тебя не обвинят, не бойся.
- Я не за себя боюсь, за больного. Скоро час, как у моря погоды ждём...
А Байкалов решился позвонить командиру ОАО. Бобров, выслушав его, приказал взлетать без осмотра полос РП, если их уже диспетчера осмотрели. Он хорошо знал, где можно поступиться требованиями приказов и заработать авторитет у лётного состава. Но диспетчер оказался на редкость упрям. Тогда, взбешенный не менее Байкалова, диспетчеру старта позвонил Бобров. Не представляясь, скрипучим голосом спросил:
- Вам знакомы такие понятия, как логика и диалектика?
Диспетчер узнал голос командира и вскочил с места. Никогда ещё командир объединённого отряда не звонил рядовому диспетчеру.
- Не понял вас, товарищ командир, - промямлил он.
- Ваша фамилия?
Диспетчер представился.
- Так какого же чёрта вы там сидите, Фёдоров? Почему не выпускаете самолёты?
- Но, товарищ, командир, - начал было он, - по инструкции...
- Немедленно обеспечьте вылеты. Если не желаете - покиньте стартовый пункт и напишите на моё имя рапорт об увольнении. Нечего там штаны протирать.
- Но если что случится - прокурор с меня спросит, - не унимался Фёдоров.
- С прокурором буду я разговаривать. Обеспечьте вылеты. Это приказ.
Через полтора часа нелепой задержки самолёты разлетелись. Первым вылетел санитарный самолёт. Он летел в район Ак-Чубея на север области, где на аэродроме мучительно корчился больной с острым перитонитом.
А что было бы, не окажись на месте Боброва? Что думаешь ты, читатель?
Действительно, трудно сказать. Вот что такое инструкция.
Разбор продолжался около трёх часов. Все члены комиссии высказались, но ничего нового не сказали. В основном все замечания повторялись от проверки до проверки и имели, как выразился инженер, проверявший АТБ, глубинные корни. Итог подвёл Поливанов. После него выступил с заключительным словом Бобров. Говорить он умел дипломатично.
- Что же, - начал он, - комиссии для того и создаются, чтобы взглянуть на дела наши свежим взглядом. Мы здесь, прилагая все силы выполнению государственного плана, порой не успеваем претворять в жизнь некоторые указания министерства, а что-то и забываем в ежедневной производственной текучке. И это свойственно людям. Диалектика. Как говорится, не ошибается тот, кто ничего не делает.
Мы выполняем большой объём работ, товарищи. Я не буду приводить цифры - они всем известны. Но это не оправдание наших недостатков, которые выявила комиссия. Они говорят о наших недоработках, неумении ориентироваться на требования партии по перестройке нашей деятельности. Настораживает и повторяемость недостатков, на что тоже справедливо указала комиссия.
Завтра предписание будет размножено и вручено всем начальникам служб. Изучите и устраняйте вскрытые недостатки. Срок - три дня. Доклады об устранении предоставлять в письменной форме. Через неделю мы должны отчитаться перед управлением. А с виновными в нарушениях, выявленных комиссией, будем разбираться. И в заключение позвольте поблагодарить членов комиссии за проделанную работу. Всё, товарищи. Вопросов нет? Разбор закончен.
Люди гуськом потянулись к столовой, поскольку уже давно шло время обеда. Члены комиссии пошли обедать в ресторан в отдельную комнату, где обедали Бобров, Агеев и некоторые другие лица. Для гостей обеды всегда были бесплатные. И даже водку не подкрашивали чаем, как в общем зале.
На следующий день комиссия благополучно отбыла с тяжёлыми головами и хмурыми взглядами, оставив предписание на семи листах убористого текста.
Предписывалось устранить вскрытые недостатки, наказать нерадивых, отстранить виновных и проанализировать деятельность всех служб. Но, прежде всего, предписывалось составить план по устранению недостатков и копию выслать в управление, что и было с завидной быстротой сделано секретаршей Боброва. Для этого она, прочитав предписание, открыла один из шкафов, с минуту там порылась и извлекла ещё не успевшую запылиться с прошлой комиссии, папку с надписью: «Предписания». Сличив текст предписания из папки с только что порождённым комиссией, она удовлетворённо кивнула. Потом из недр соседнего шкафа появилась папка с надписью: «Планы мероприятий». Бегло прочитав лежащие там бумаги, снова удовлетворённо кивнула. Карандашом зачеркнула в графе «Сроки выполнения» старые даты и поставила новые. Затем вышла в соседнюю комнату, где располагалось машбюро.
- Верочка, отпечатай срочно, даты - сегодняшние.
Верочка, почти не глядя в текст (давно выучила наизусть одни и те же термины), за семь минут отбарабанила текст в пяти экземплярах. Ещё через пять минут Бобров утвердил его. Текст не читал, ибо всецело доверял такие дела секретарше. Только расписываясь, напомнил:
- Не забудь один экземпляр отправить в управление.
- Конечно, Фёдор Васильевич, - улыбнулась девушка.
Она не хуже своего шефа знала, что в управлении эту бумагу никто читать не будет. Она будет положена в такую же, как у ней, папку, а папка засунута в такой же шкаф. Похожим способом рождал такие бумаги каждый начальник службы. Только в управление не отсылал, а отдавал начальнику штаба Шилову. Тот подшивал их и аккуратно складывал в шкаф. И всё становилось на круги своя. До следующей комиссии.
Воистину прав маэстро, воскликнувший: всё приходящее, а музыка вечна!
-------------------------------
- И всё же я прошу вас отменить своё решение об отстранении Васина от полётов, - сказал Заболотному командир отряда Шахов на второй день после отъезда комиссии. – В экипаже - стажёр и ему сейчас перерыв не желателен. Он будет терять навыки.
- А он и будет летать, как только сдаст зачёты. На подготовку им неделя даётся.
- Пусть летают и параллельно сдают зачёты.
- Я не могу изменять решение комиссии.
- Почему-то в других службах всё могут, - не выдержал Шахов. - Кстати, предписание-то вы готовили, зачем включили туда пункт об отстранении экипажа? Ведь Поливанов на разборе ясно дал понять, что отстранять не стоит.
- Ну, я за другие службы не отвечаю, - повысил голос и Заболотный. - А приказ по Васину уже утверждён. Предписание готовил я, не спорю, но ведь Поливанов его подписал? Значит, изменил решение.
- Не без помощи вас, - снова не сдержался Шахов.
Заболотный молчал, не зная, что ответить. Затем произнёс:
- Дался вам этот экипаж. Что вы его так защищаете?
- Я не экипаж защищаю, а справедливость.
- Справедливость в защите не нуждается. А ваш экипаж развёл с председателем комиссии демагогию, проявил невоспитанность вместо того, чтобы отвечать на вопросы. Я хочу поставить вопрос о его расформировании.
«Это вас научили в академиях демагогии, - едва не произнёс командир отряда. - Гляди-ка, справедливость в защите ему не нуждается».
- Ну что же, тогда я вынужден подписать рапорт Васина о предоставлении ему отпуска.
- Это его право.
- Рапорта написали все члены экипажа.
- Это их право. Зачёты сдадут после выхода из отпуска.
-----------------------------------
В полдень следующего дня экипаж в полном составе вышел из автобуса, прибывшего на центральную площадь Бронска из аэропорта.
- Ну, что же, господа отпускники, до встречи через месяц, - невесело улыбнулся Васин. - На летний отпуск теперь можете не рассчитывать.
- Да хрен с ним, с отпуском, командир, переживём! - с бесшабашной удалью в голосе ответил Пашка. - Обидно не за это, а за что в душу плюнули.
- И где только на эти должности таких Заболотных и Поливановых берут? – спросил Ипатьев. - Специально что ли назначают?
- Их не назначать - выбирать надо. Народ, он всегда фантик от конфетки отличит. Разве бы Заболотного выбрали?
- Это в нашей-то системе, да выборные должности? Тебе Томас Мор родственником случайно не приходится?
- Причём тут Мор?
- Он, говорят, родоначальником социалистического утопизма был.
- Дурак ты, Пашка! Мы можно сказать из-за тебя пострадали. Ну, чего ты этого Поливанова экзаменовать начал? Что с него взять, кроме анализов?
- Ладно, хватит препираться, - одёрнул их Доронин. - Всё равно не подерётесь. – Он указал на ресторан. - А не посетить ли нам сие заведение? Отпуск всё же!
- Дома пообедаем, - возразил Васин. - Водки в нём всё равно нет. Там безалкогольные свадьбы играют. Сам видел.
- Обижаешь, командир, - улыбнулся Эдуард. - Вот, скажем, зашёл бы сюда наш друг Заболотный - для него бы не было. А мы люди холостые и весёлые - для нас найдётся. Я тут, когда в опале был, частенько тоску-печаль заливал.
- Мы поняли, у тебя здесь - блат, - сказал Ипатьев.
- Без блата в наше время - ни шагу, - подтвердил механик.
В пустом ресторане знакомая официантка несказанно удивилась, принимая заказ:
- Вам на четверых по сто грамм?
- Это много? - спросил Васин.
- Гм, - промычала девушка, - чудные вы какие-то! Да когда сюда ваши ребята заходят, так бутылку на брата заказывают.
- Так ведь не положено? - удивился Ипатьев и ткнул пальцем в висящее на стене объявление, где пояснялось, что на человека можно заказывать не более 100 грамм.
- Это ещё со старых времён, - улыбнулась девушка. - Сейчас-то совсем не положено.
- Так, так, так, - рассыпался мелким смешком Пашка, - мы всё поняли. Нам не надо девятьсот, - подмигнул ей, - два по двести и пятьсот. Так пойдёт?
- Принесу две, - снова улыбнулась официантка.
В ожидании заказа Ипатьев достал пачку отпускных денег и стал раскладывать их на две неравные части. Большую положил во внутренний карман пиджака, меньшую - в карман брюк. На недоуменный взгляд Васина пояснил:
- Это чтобы капитуляции не получилось.
- Чего-о?
- Капитуляция - это вручение жене всей зарплаты. Попробуй потом выпросить на бутылку пива.
- Это точно, - согласился Доронин. - Не так уж и трудно её отдавать, всю, труднее убедить, что она вся.
- Всё-таки хорошо, что нам её некому отдавать, - потёр ладони Пашка и предупредил штурмана: - Смотри, карманы не перепутай, когда будешь жене деньги вручать.
- А заначку лучше под погон прячь, - посоветовал Васин, - там уж точно не найдёт.
Официантка принесла заказ. Водка была налита в чайные стаканы и замаскирована под чай.
- Мальчики, - предупредила она, - эту выпьете - ещё принесу.
- Ну и страна у нас! - посетовал Устюжанин. - Легально выпить и то нельзя. Угораздило же в ней родиться. За перестройку, друзья!
- За романтику перестройки!
Содержимое стаканов быстро перелилось в глотки. Только Васин отпил несколько глотков и пояснил:
- Мне с вами не тягаться в этом деле. Возраст учитывайте.
Доронин, закусывая, продекламировал:
Кто небо видел наяву –
Не на конфетном фантике,
Кого и день, и ночь дерут -
Тому не до романтики.
Снова подошла девушка и поставила на стол трёхлитровый кувшин с плескающейся, подкрашенной под клюквенный сок, водкой.
- Как будто это морс, - сказала она.
- Кто ж поверит? - ухмыльнулся Пашка и взялся за кувшин. - Коротка, господи, данная нам тобой жизнь, - вздохнул, разливая водку по стаканам, - ещё короче - радости в ней. Ну, будем здравы! И чтобы про работу и всяких там Заболотных - ни слова. Мы в отпуске. Да сгинут в геену огненную все враги наши! Аминь! Девушка, ещё... по 150 чаю.
- Меня что обидело? - сказал Васин после третьей. - Да то, что этот Заболотный нас демагогами обозвал. Мне Шахов весь с ним разговор пересказал.
-Это оскорбление, командир! - стукнул по столу Ипатьев. - Да за это по морде...
- Мы демагоги? - воскликнул раскрасневшийся Пашка. - Вот сволочь! Ни за что отстранил, да ещё и обзывается. К-козёл!
- Помолчи, кочегар, дай командиру сказать,- одёрнул механика Доронин.
- Надо бы быть выше обид, - продолжал Васин, - но не могу. Слишком много лет я проработал в этой долбанной системе, чтобы оскорбления от недоделанных лётчиков выслушивать. Я более 30 лет летаю, и более 40 человек командирами ввёл. Вот он, - кивнулна Доронина, - уже и не знаю, какой по счёту. И не один даже предпосылки к происшествию не сотворил. Это о чём-то говорит?
- Ты не расстраивайся, командир, - икнул Доронин, - чего на дураков-то обижаться.
- Точно! - подтвердил опьяневший Устюжанин. - Все же знают, что ты не такой. Знают и уважают. Народ, он всё знает. На то он и народ. Вот ты, - ткнул пальцем в Ипатьева, - Заболотного уважаешь? Скажи честно?
Штурман вместо ответа скорчил такую мину, словно хлебнул что-то мерзкое.
- Вот видите, он его не уважает. Может ты, Эдик, уважаешь?
- Ну, вас-то уже и проверять некому.
- Ещё как есть кому, - возразил председатель комиссии и посмотрел в потолок. – Есть кому.
- Понятно, - закивал Заболотный и тоже задрал голову в потолок.
Председатель оглядел многочисленные графики, потрогал запылённый вымпел с надписью «Победитель социалистического соревнования» и окинул взором помещение. Из мебели в эскадрилье стояло несколько обшарпанных старых канцелярских столов и времён Куликовской битвы шкаф без дверок, набитый бумагами. Разглядывая график, замминистра опёрся на один из столов. Стол немедленно завалился в правый крен и дал дифферент на корму, так как у него давно не было четвёртой ножки. От неожиданности высокий чин пошатнулся и опёрся на соседний стол. К счастью у того с ножками было всё в порядке. Край накренившегося стола ударил заместителю министра по ступне, и он слегка поморщился. Заболотный поморщился ещё больше, словно стол ударил по его ноге. Лёва снова побледнел.
- Вы бы хоть мебель обновили, - резко проговорил председатель комиссии, восстановив равновесие. - Здесь же лётные кадры куются, а не такелажников готовят. И везде, во всех эскадрильях такая мебель. У вас что же, лётная служба по остаточному принципу финансируется? - повернулся он к Заболотному.
В Аэрофлот этот человек пришёл из военной авиации недавно в звании генерала и часто летал по предприятиям, знакомясь, таким образом, с обстановкой. Ходили слухи, что за разгильдяйство и недисциплинированность в нескольких портах он уволил не одного человека. Особенно это коснулось отдела перевозок, где давно забыли, что значит улыбнуться клиенту и вежливо ему ответить. С первого вопроса они просто не обращали на него внимания. Со второго презрительно поднимали взор - кто ещё такой?- и тут же отворачивались. С третьего - кончалось терпение - могли так далеко послать, куда не летали ни советские, ни иностранные самолёты. Если конечно клиент не протягивал паспорт с определённой суммой денег.Билетов нет - это был самый вежливый в то время ответ. Служебным же пассажирам, имеющим билеты с открытой датой, говорили, что на ближайшие рейсы мест нет. Когда оказывалось, что эти пассажиры - министерские, места находились. Виновные плакали, пытались доказывать, что произошла ошибка, просили их извинить. Замминистра, человек военный, в ошибки не верил. И правильно делал. И увольнял таких прямо тут же, как говорят, не отходя от кассы.
Он ещё раз прошёлся по комнате и остановился напротив Муромцева.
- Ну, что тебе хорошо работается - я уверен. Мне тоже в таком возрасте хорошо работалось. Но не всё же у вас тут хорошо. Рассказывай, какие есть проблемы? Быть может, жалобы есть, пожелания?
Лёвка по неопытности своей едва не брякнул, что есть и жалобы и пожелания. Слышал он - судачат старые летчики - о дурных приказах, о море ненужных бумаг. Даже по его, Лёвкиному представлению, многие документы нужно отменить, как тормозящие производственный процесс..Например, излишество бумаг на АХР. Это он на себе испытал. Ведь вторые пилоты на химии не лётчики - бухгалтеры. Их так и зовут. Зачем они в кабине сидят - непонятно. Им даже запрещено пилотировать над полем. А как учиться этому? Как опыта набираться?
Это он и хотел высказать высокому начальству, но вспомнил наказ Бека: ничего не знаю. Повернув голову в сторону Заболотного, встретил его угрожающий взгляд: попробуй, скажи - долго не пролетаешь.
- Я ничего не знаю, - промямлил Лёва, - а жалоб нет. Всё хорошо.
- Так уж и всё? - улыбался замминистра. - Не верю. У меня вот и то не всё хорошо.
- Может, и у вас не всё хорошо, - вдруг улыбнувшись, с намёком сказал Лёва, - но оттого, что я скажу о недостатках, они не перестанут быть таковыми.
- Ого! - не то угрожающе, не то удивлённо пропел Поливанов и многозначительно посмотрел на Заболотного.
- Откуда же у молодого человека такое мнение? - махнул председатель Поливанову, приказывая молчать.
- Из наблюдений нашей действительности.
- Тебе ещё рано делать выводы э-м... Муренцов, - не выдержал Заболотный, угрожающе глядя на Лёвку. - Надо выполнять, что приказывают, а не рассуждать.
- А я всё выполняю, - сказал Лёва, - только иногда не знаю зачем? А фамилия моя Муромцев, она легко запоминается.
Замминистра вдруг рассмеялся, а Заболотный покраснел.
- Всё-таки хотелось бы услышать, какие недостатки видят в отрасли рядовые пилоты? Говорите, Муромцев, не стесняйтесь. Для этого мы сюда и прилетели.
Лёвка буквально шкурой ощутил на себе взгляд Заболотного и с тоской подумал, что уж теперь-то ему точно не видеть левого командирского сидения. Из правого бы не вытурили.
- Извините меня, но я не хочу говорить, - немного подумав, ответил он. - Потому что всё равно ничего не изменится.
Замминистра присел на стул и с интересом посмотрел на Лёву. Ему нравился этот парень, чем-то напоминающий его самого в молодости.
- Сколько вам лет, Муромцев?
- Двадцать два.
- Двадцать два, - задумчиво проговорил бывший военный генерал. - На становление хорошего лётчика нужно лет пять - шесть. Значит, будет тебе 27-28 лет. По авиационным меркам не так уж много.
- Кто сильно чего-то хочет, может добиться и раньше, - возразил Лёва и сам испугался такой дерзости.
- Да ты просто вундеркинд! - не выдержал Поливанов.
- Да нет, просто мне нравится летать.
- Но не нравятся некоторые порядки в отрасли, - докончил председатель. – Вот незадача-то! Кому нравятся порядки - не любит летать, кто любит летать - не нравятся порядки. Извечная проблема.
Он встал со стула, расстегнул пиджак, сунул руки в карманы брюк, прошёлся по комнате, остановился у окна и с минуту молча смотрел на улицу. Все присутствующие молчали.
- Ну что же, - повернулся он от окна, - раз тут нет хозяина - и нам делать нечего. Пойдёмте, товарищи. А мебель вы всё же замените.
- Непременно заменим, - заверил Заболотный. Мебель так и не заменили.
- А вам, Муромцев, желаю не терять принципиальности и здоровья до лет преклонных.
И председатель комиссии вышел в коридор. За ним потянулись остальные. Когда все вышли, Заболотный задержался и, постучав себя по лбу, спросил Лёвку:
- Ты хоть знаешь, с кем разговаривал?
- Не-а, - мотнул головой тот.
- Это первый заместитель министра, а ты с ним тары-бары развёл. Я ещё поговорю с тобой.
Заместитель министра был ещё и психологом и, выходя из комнаты, подумал, что зря он вызвал парня на откровенный разговор. Сказал-то парень всё верно, но он видел, как смотрел на парня Заболотный. А всё-таки хорошо, что молодёжь не умеет кривить душой и говорит, что думает. Молодости чужда завуалированность человеческих отношений, где порой много говорится, но мало делается. Или, что ещё хуже, говорится одно, а делается другое. Он придержал за локоть Заболотного:
- Вот что: этот Муромцев хороший парень. И всё верно сказал. Не надо с ним никаких обработок проводить. Я вот тоже не со всем согласен, что у нас делается. Вы меня поняли?
- Да, да, конечно, - поспешил ответить Заболотный. - Мы стараемся прививать молодёжи чувство честности. Ведь это наша смена.
- Вот именно, наша смена, - почему-то вздохнул замминистра.
Это было редко, очень редко, когда руководителями комиссий были чиновники такого высокого ранга. В Бронском отряде ещё долго вспоминали об этом.
Председатель комиссии в этот же день улетел в Москву вечерним рейсом, оставив вместо себя уже известного нам Поливанова.
-----------------------------
Комиссия работала четыре дня. На пятый был назначен разбор..
Первому слово дали представителю технической инспекции, которая проверяла авиационно-техническую базу.
- Коллектив базы выполняет большой объём работ, - начал тот. - Здесь обслуживаются семь типов воздушных судов, не считая транзитных. Не буду говорить о положительных моментах в работе коллектива, их ни мало. Но мы призваны вскрывать недостатки. Вот о них и поговорим. Итак, по существу. При фактическом отсутствии резерва летательных аппаратов под рейсы самолёты, тем не менее, простаивают на регламентах сверхнормативное время. Особенно Ту-154.
- Людей не хватает, и нет ангара под этот самолёт, никак не достроят его. А на морозе много не наработаешь, - сразу же завёлся Дрыгало.
- Сергей Максимович, вас пока не спрашивают о причинах простоя, - остановил его Бобров.
- В нашу задачу и не входило искать причины, - продолжал проверяющий. Наша задача - вскрывать недостатки и нарушения. А уж причины вы сами вскроете и устраните.
- Мы их давно знаем, - ворчал Дрыгало, - что толку-то?
- В АТБ есть случаи работы не маркированным инструментом, а это серьёзное нарушение и оправдания ему нет. Сами знаете, к чему это может привести. Всем известны катастрофы из-за забытых ключей в двигателях и других жизненно важных агрегатах.
- Разберёмся, - проворчал Дрыгало, что-то записывая в блокнот.
- Ряд документов оформляется с нарушениями. Нарушается и технология работ при обслуживании самолётов при кратковременной стоянке. В АТБ имеются случаи прогулов, попаданий в вытрезвитель. И явления эти растут год от года. Командованию нужно больше уделять времени для профилактики этого позорного явления.
- Пусть уберут вытрезвители - не будет и попаданий туда, - выкрикнул кто-то из зала. - Вытрезвители как раз и есть наше позорное явление.
В зале послышалось оживление, раздался смех. Все знали, что водка, как и все продукты, продается по талонам, да и по ним, чтобы её купить нужно простоять не один час в очереди.
- Не полностью укомплектованы штаты на участках трудоёмких регламентов, - продолжал проверяющий, не обращая внимание на оживление зала. - Особенно трудное положение создалось на самолётах Ан-2, где не хватает до 40% технического состава. Но вот что интересно. В отделе кадров мне дали справку о наличии техников, я сравнил её сфактически имеющимися в АТБ людьми и обнаружил... мёртвых, простите, душ.
В зале раздались смешки.
- Да, товарищи, не смейтесь. Откуда они? Объясняю, на должностях техников трудятся люди, принятые по протекциям или ещё как-то. Но в АТБ их нет. Они там только числятся. А работают ещё где-то. Возможно, их вообще нет. За них просто кто-то получает зарплату. В более глубокие подробности я не вдавался - не моя компетенция. Кстати - большинство из мёртвых душ — женщины. А техников-женщин я не видел ни разу за 30 лет работы в Аэрофлоте.
В зале снова раздались смешки, кто-то откровенно захихикал. Бобров сидел в президиуме с непроницаемым видом. Дрыгало встал с намерением что-то сказать и уже открыл рот, но так ничего и не сказав, обратно сел.
Этот маленький, кругленький и на вид такой безобидный инспектор, словно в воду глядел. Для многих в порту не было секретом, что Бобров принимал на работу по протекциям так называемых нужных людей. Оформляли их в те службы, штаты которых были не полностью заполнены. А работали они в другом «тёплом» месте. Так появились лжетехники и лжемеханики. Они получали деньги, как техники, но работали в других местах. А, может, как заметил проверяющий, нигде не работали. Но деньги получали.
Смешки в зале продолжались, и Бобров понял, что должен отреагировать. Он гневно насупился, дал знак говорившему человечку замолчать, Встал и, прекрасно зная, что из кадровиков в зале никого нет, спросил:
- С отдела кадров кто-нибудь присутствует? Нет? Шилов, почему не пригласили на разбор начальника отдела кадров?
- Так мы их никогда не приглашаем, - растерянно произнёс тот.
- Ну что же, мы разберёмся с этим в рабочем порядке. Продолжайте, - кивнул он оратору.
Тот тем временем успел снять с носа очки, протереть их и снова водрузить на место. Как будто его и не прерывали, он продолжал:
- Я взял для проверки бортовые журналы нескольких типов самолётов. И вот какая картина получилась. На одном из Ан-2 один и тот же дефект проявлялся тринадцать (!!!) раз в течение месяца. Тринадцать! Это тряска двигателя в полёте. Опаснейший дефект. И каждый раз там была отписка: проверено - тряска не подтвердилась. Что же, её лётчики, простите, от балды пишут? И только на четырнадцатый раз кто-то из лётчиков - подпись не разборчива, что тоже нарушение - красной пастой написал целое письмо начальнику АТБ. Цитирую: «Тов. начальник АТБ! Доколе с тряской летать будем? Пока не упадём?». Глас вопиющего на сей раз был услышан и самолёт загнали в ангар. А теперь я спрошу: что это такое? Что же командиры нарочно этот дефект записывали?
- Сгною! - прорычал с первого ряда Дрыгало. - Выясню, кто виноват и сгною.
Наказывать он умел. Вызвав провинившегося в кабинет, чехвостил его в хвост и в гриву, не стесняясь в выражениях. О премиальных же за этот месяц можно было не думать.
- Тогда вам многих придётся сгноить, - впервые улыбнулся человечек. - Вот дефект по автопилоту на Ту-134. Лётчики записывали этот дефект пять раз подряд. Я посмотрел по прилётам-вылетам, и получилась такая штука. Когда после прилета самолёт стоит часов 5-6, то запись всегда есть. Когда же после посадки через час самолёт должен отправиться в рейс - записей нет. Это говорит о том, что дефект существует до сих пор. Лётчики его знают и не записывают, не желая устраивать задержки вылетов своим коллегам. На словах они, конечно, всё друг другу передают, но не записывают. Похвальная солидарность. Но они же идут на поводу технического состава, который просит их не записывать. Мол, будет большая стоянка - сделаем. Уверяю - не сделают. Лётчики просто развращают этим техников и инженеров. Те, видя, что лётчики летают с таким дефектом, будут и дальше писать отписки. Может это и не влияет на безопасность - я не лётчик - но нарушение требований документов налицо. Но мне памятны несколько катастроф именно из-за автопилота. Выступающий снова снял очки, протёр их и закончил:
- Есть подобные замечания и на других типах, но я не буду о них говорить, всё отразится в предписании.
Вторым выступал с анализом работы лётных служб инспектор управления. Этот набросился на бумаги, которые ведутся с нарушениями и отклонениями от требований министерства и управления.
- Особенно неудовлетворительно ведётся документация в третьем отряде ПАНХ, где командиром является товарищ Байкалов. Вероятно, это отражается и на лётных делах. В этом подразделении с начала года имеются уже две предпосылки к лётным происшествиям - оторванные хвостовые лыжи на самолетах Ан-2. Ущерб незначительный, но дело в безопасности полётов.
Задняя лыжа - это бич на самолёте Ан-2. За всю историю эксплуатации этого самолета их оторвали не одну тысячу. Ибо сконструирована она так, что рано или поздно должна оторваться, просто не может не оторваться. На рыхлом не укатанном снегу она зарывается под снег и ныряет под него, как подводная лодка на большой скорости в воду. Но снег не однороден. Где-то мягкий, а где-то очень жёсткий. И лыжа, попавшая под такой слой снега, неминуемо отрывалась. Все это знали, но ничего не делалось, чтобы исправить недоработку. Да и лётчиков за это особенно не наказывали, но разбирательствами трепали нервы.
- В этом подразделении крайне слабо работает общественный совет командиров воздушных судов, а также общественные инспекторы по безопасности полётов.
Байкалов, сидящий во втором ряду, вспомнил, что только за весну прошлого года общественные инспектора провели около 10 рейдов, исписали гору бумаги, сочиняя акты об отсутствии на стоянках противопожарных средств и по уши утонувших в грязи самолётах, так как стоянки не асфальтированы. Без сапог там невозможно ходить. Заправщики - мощные КРАЗы - и те не могут проехать, буксуют. А самолёты вытаскивают тракторами на взлётную полосу. Работа - смеются лётчики - во фронтовых условиях.
А Бобров только морщится, когда приносят ему эти акты. А если про это же задают вопросы на разборах, он отвечает неопределённо, ссылаясь на недостаток средств, Хотя находятся средства на привокзальной площади строить всякие показушные стелы и мемориалы. Видя такое отношение, все бросили проводить рейды и писать акты. А на какой хрен, если нет реакции? И вот, пожалуйста: не работают общественные инспектора.
Стоянки Ан-2 - это самый дальний угол аэропорта. Кроме лётчиков и обслуживающего персонала сюда никто не ходит. Весной и осенью тут по уши грязь, летом - пыль клубами от винтов двигателем, зимой - сугробы снега, которые начинают убирать только тогда, когда самые рисковые командиры отказываются рулить.
Замполит ОАО тут бывает в лучшем случае раз в году в хорошую погоду. Как-то весной туда попытался пройти Бобров, но, вывозив в грязи свои щегольские туфли, «ушёл на запасной».
Да и сам Байкалов всегда ли внимательно слушал общественных инспекторов, прекрасно понимая, что от них абсолютно ничего не зависит. Они бы были и не нужны, их бы и не придумали, если бы каждый занимался своим делом, как положено. За годы, что он работает, актами инспекторов можно выстелить все 60 стоянок. В несколько слоёв. Вместо асфальта.
Байкалов вздохнул. Порой хотелось написать разгромную статью в газету, излить крик души, поделиться опытом и сказать: не так стали работать, не так. Но кому это надо? Это не хвалебная ода, не напечатают. А вот показушное публикуют всегда. Но кого обмануть хотят?
Вот умники какие-то придумали: авиация - эталон на транспорте. Летчики тут же переиначили - анекдот на транспорте.
Да, пожалуй, добились своего чиновники, написавшие море инструкций. Голова пилота стала работать не в направлении, как лучше полёт выполнить, а как бы чего-то не нарушить. Ибо даже за малейшее отклонение измотают, заставят писать объяснительные записки, издёргают массу нервов. Не стало доверия лётчику. А всё потому, что изначально страдает отбор в лётные училища. А потом твердят командирам: не работаете с людьми, не воспитываете. А воспитывать уже поздно, раньше надо было воспитывать, когда перед глазами была школьная парта, а не приборная доска самолёта...
- Часть экипажей не знают причины летных происшествий в отрасли, - продолжал выступающий. - Более того, они не знают, летая, указаний министерства в области безопасности полётов и предотвращения повторяемости лётных происшествий. За это, товарищи, надо наказывать.
- Если голова на плечах есть - человек всю жизнь пролетает без происшествий, даже если что-то не помнит из ваших указаний, - не выдержал Бек. - За что же его наказывать, если ничего не произошло? Да летчики сейчас и без этого всего боятся.
- А я и не говорю, что лётчика наказывать надо,- отыскав взглядом нахмуренного и начинающего чернеть Бека, пояснил инспектор. - Наказывать надо вас, командиров, за то, что не вовремя доводите требования вышестоящих органов. А экипажи не наказывать - отстранять от полётов нужно.
- Да с ваших вышестоящих органов порой такая, простите, чушь идёт! - повысил голос Бек. - А потом вы что же считаете, что отстранение лётчика, профессионала, между прочим, от полётов - это не наказание? - ехидно осведомился Бек, ещё больше чернея.
Волосы на его загривке стали подниматься, что говорило о большом несогласии с выступающим.
Заболотный, сидевший в первом ряду, повернулся и уставился на Бека, словно удав на кролика. А Бобров - умница - величественно поднявшись со своего места, вежливо, но твёрдо проговорил:
- Нурислам Хамзиевич, нужно прислушиваться к членам комиссии, а не спорить с ними. Вы меня поняли?
- А я и не спорю, товарищ командир, я просто задаю вопрос и требую ответа.
- Садитесь, Бек. Я вам потом всё объясню, - уже не сдерживаясь, произнёс Бобров.
Но Бека неожиданно поддержал командир 1-го отряда Шахов. Несмотря на протестующий жест Боброва, он прокричал из зала:
- Бек прав! С каких это пор отстранение лётчика не стало наказанием? Да это самое горькое наказание!
По залу прошла волна ропота, раздались реплики, посыпались неопределённые возгласы.
- Что же тогда наказание, если не это?
- Никто не имеет права профессии лишать.
- Можно, но по решению суда, а не какого-то инспектора.
- Хватит с нас примеров из устава о дисциплине. Здесь не армия.
- Правильно Шахов говорит...
Встал оставшийся за председателя комиссии Поливанов, поднял руку, успокаивая аудиторию.
- Я объясню: отстранение от полётов есть акт, направленный на укрепление их безопасности. И любому командиру дано такое право, если он видит, что может пострадать безопасность полётов. Мало того - это обязанность командира. Это своего рода профилактика, а не наказание.
В зале снова возмущённо загудели.
- А тебе самому понравится такая профилактика?
- Отстранить можно за что угодно. Какая угроза безопасности, если человек какой-то параграф забыл? Он же не машина.
- За носки не того цвета отстраняют -это безопасность?
- Тогда поясните, какую угрозу вы усмотрели в экипаже Васина, которого отстранили от полётов четыре дня назад? - не унимался Шахов.
Поливанов на миг смутился, затем дослал свой блокнот, полистал.
- В этом экипаже, как мне кажется, не всё хорошо обстоит с дисциплиной, но от полётов я его не отстранял.
- Это я его отстранил, - встал Заболотный, - за незнание требований министерства. Да и дисциплина, как правильно заметил товарищ Поливанов, в этом экипаже не на высоте. Возможно, мы его расформируем. Попозже определимся. Они сдадут зачеты по знанию документов и начнут летать. И вы зря о них беспокоитесь, Владислав Дмитриевич.
- Не вижу для этого оснований и, как я понял, не нашёл их и проверяющий.
- А я, как лицо, отвечающее за лётную подготовку, их вижу.
Теперь не выдержал даже Бобров. Он вдруг вскочил, не встал, именно вскочил, со своего места и резко, но негромко с металлом в голосе произнёс:
- Садитесь, Заболотный. Достаточно. Васина мы все хорошо знаем. Разберёмся. Сейчас наша задача - выслушать членов комиссии.
Говорили проверяющие долго. Шёл разговор об отсутствии запасных частей к самолётам, о неудовлетворительной работе службы пассажирских перевозок, на которую было больше всех жалоб, о слабой работе - как всегда - среднего командного звена и ещё о многом. Не было только разговора о невесть куда пропавших аккумуляторах, которые, по заявлению начхоза управления были отгружены вовремя и в нужном количестве. Не было разговора о механизмах перронной механизации, которые стояли, неизвестно кем разукомплектованные. И, так уж повелось, говорили - не хватает машин. Да их хватало, только они не работали. Хотя были и не списаны. А как спишешь, если её, новёхонькую, получили год назад? А стояли они в самых дальних уголках порта, куда не пройти проверяющему - грязно. Возник, было, разговор об улучшении обслуживания пассажиров, но заглох, наткнувшись на частокол всевозможных запрещающих инструкций.
Начальник СОПП (служба организации пассажирских перевозок) Прикусов пытался одно время перестроить свою службу на хозяйский лад. По штатному расписанию у него не хватало 8 человек. Несколько поразмыслив, что можно сделать для улучшения обслуживания, он с удивлением пришёл к выводу, что нужно... сократить его службу почти на треть. Часть же зарплаты, исходя из существующего штатного расписания, после сокращения выплачивать оставшимся работникам. Это была бы не символическая десятка (две бутылки водки), за которую не стоит напрягаться, а почти ещё треть оклада. И всё бы стало на свои места. Не болтались бы неизвестно где диспетчеры по транзиту, окошки касс которых вечно закрыты. Не кричала бы в его кабинете вызванная по жалобе пассажиров дежурная по посадке, что «за 80 рублей им ещё и вежливость подавай!», не гоняли бы чаи в укромных закутках кассиры, когда у их окошек давились люди, не имея никакой информации.
Но, попробовав осуществить свои замыслы на практике, Прикусов столкнулся с таким частоколом запрещающих инструкций, что энтузиазм его заметно угас. За что бы он ни брался, пытаясь перестроить свою хлопотную службу, он натыкался на запрещающий документ. Один ОТиЗ (отдел труда и зарплаты) с ума сведёт. Вот и перестраивайся! Оказалось, что обо всём за него уже продумали, всё ему расписали, как по нотам нажимай нужную клавишу и всё будет прекрасно. Но на практике, нажатый на указанную клавишу инструмент начинал фальшивить, а то и вовсе давал сбой. Не сразу он понял, отчего это. Потом дошло: в оторванности от реалий жизни. Ибо часть документов давно устарела, а часть вообще была вредна и лишь тормозила процесс движения вперёд. А рядовые работники стали привыкать к этому, гасла инициатива, желание лучше работать, так как существовала уравниловка в зарплате.
- Да ведь мы же воспитали вот так уже целое поколение, - сказал как-то Прикусов на одной из оперативок. - С кем же перестаиваться? У нас ведь вся страна в сплошное, чёрт возьми, как это… в зомби превратилась. Да и свобода действий для перестройки нужна. А вот я, начальник службы, не могу сам свой штат набирать. За меня министерство решило, сколько людей должно быть у меня в службе и сколько им платить. Нас превратили в поколение роботов-исполнителей, обязанных, нет, запрограммированных действовать только по инструкции.
Ох, уж эти инструкции! Пишутся они, как считается, умными людьми для дураков. А для умного чего ж её писать? Исполнители же считают, и иногда не без оснований, что инструкции пишут дураки. Так или иначе, но отчего, прочитав иную бумагу - подписанную ох, как высоко! - вдруг такая тоска и безысходность находит, что хочется разбежаться - и головой в стену. И биться, биться, биться...
Ах, чёрт, да что толку то!
По этому случаю, читатель, позволю себе рассказать ещё один реальный эпизод, имевший место в аэропорту Бронска. Окунёмся в свои дневники двадцатилетней давности. Итак...
Летним утром 1985 года над аэропортом Бронска, его окрестностями, всем громадным регионом и почти над всей Россией стояла ясная безоблачная и до боли лётная погода. Штиль, тепло, сухо. Даже синоптики расслабились и забыли, что такое нелётные прогнозы. В такую погоду летать - одно удовольствие. Все рейсы планировались по расписанию, что радует и экипажи и пассажиров, привыкших к задержкам по «чёрт знает какой» причине. Помимо тяжёлых самолётов в плане на вылет в это прекрасное утро было и десятка два только утренних вылетов самолётов Ан-2 по местным линиям. В то ещё время эти самолёты летали, словно пчёлы, по региону от зари до зари и даже кое-где ночью. Там, где были оборудованы аэропорты для ночных полетов. А они были и ни мало. Не было ни одного районного центра не связанного со столицей региона авиационным сообщением. Ни одного! Даже в крупные деревни были регулярные рейсы самолётов АН-2, Ан-24, Ан-28 и вертолётов. Это сейчас, в третьем тысячелетии, благодаря политическому авантюристу Ельцину и его демократам, от авиации региона почти ничего не осталось. Как, между прочим, и в других. В свердловской области, где когда-то этот, бывший махровый коммуняка, руководил (возможно, и неплохо), а впоследствии ради своих амбиций разваливший громадную страну, а затем по пьяни распродавший и раздаривший своим холуям пол России, не осталось ни одного самолёта местных воздушных линий (МВЛ). Даже в соседние областные города уже не летают самолёты. Но об этом впереди.
С утра пилот второго класса Георгий Клёнов получил срочное задание на санитарный вылет. По инструкции он должен поднять машину в воздух через 20 минут после получения заявки, ибо вопрос стоит о жизни и смерти человека. Быстро подготовившись, они со вторым пилотом поспешили на стоянку. Приняли готовый к вылету и прогретый самолёт, и сели в кабину. Клёнов привычно запросил у диспетчера разрешение на запуск двигателя, но неожиданно получил запрет. Получили запрет, ничего не понимая, и другие экипажи.
Лётчики, выйдя из кабин, собрались у технического домика. Тут же топтались привычные ко всему пассажиры, лениво поругивая Аэрофлот. Кто-то позвонил Байкалову Тот в свою очередь позвонил диспетчеру АДП.
- Что случилось? Почему не вылетают самолёты?
- Приступила к работе новая смена, - ответили ему, - а по инструкции новый РП (руководитель полётов) должен лично осмотреть полосы, убедиться в их пригодности и разрешить полёты.
- Но ведь ещё десять минут назад самолёты взлетали? - удивился Байкалов.
- Это было при старом РП, сейчас заступила новая смена.
- Так в чём же дело? Пускай осматривает, раз ему положено. Надо было раньше это делать. Да и что произойдёт с взлётными полосами за 10 минут?
- Дело в том, что сломалась машина РП, оборудованная рацией. А пешком полосы осматривать не положено. Такова инструкция.
- Шутите? - не поверил командир отряда. - В порту больше сотни всяких машин.
- Да, но нет машины РП. А другие машины ему не подчиняются. Да и допуска у них нет, они не могут по полосе ездить. Вдруг самолет садиться будет.
Байкалов озадаченно поскрёб затылок и спросил:
- Сейчас есть самолёты на подходе?
- Нет. И не будет в течение сорока минут.
- Ну, вот и пусть РП берёт любую машину и смотрит, ему десяти минут хватит для этого.
- Не положено инструкцией.
- А если машины РП не будет весь день, или неделю - что тогда?
- Ничего не знаем.
Взбешенный командир нервно закрутил диск телефона, набирая номер диспетчера руления и старта, который запрещал запуск.
- Ты хорошо видишь рабочую полосу? - спросил он его.
- Отлично вижу, - ответил тот. - Как же я могу её не видеть?
- Вам положено её осматривать перед заступлением на дежурство?
- Обязательно. Я всё уже осмотрел.
- Каким образом?
- Прошёлся пешочком, - удивился диспетчер, - подышал воздухом. Нам ведь машина не положена.
- Как считаешь, полосы (их было две) пригодны? Воронок от фугасных бомб нет? Кабаны за ночь ямин не нарыли? Пьяный тракторист их не распахал? Или, быть может, на них кто-то загорать улёгся?
- Да что вы такое говорите! - ответил ошарашенный диспетчер. - Ничего там нет.Пригодны полосы и никто там не загорает.
- Значит, можно вылетать?
- Конечно можно.
- А что же вы не выпускаете самолёты?
- По инструкции в пригодности полос должен лично убедиться РП и дать мне разрешение на приём и выпуск самолётов.
- Но ведь вы же говорили только что - полосы пригодны!
- Я и сейчас это говорю.
- Тогда я даю экипажам команду на запуск?
- Запрещаю, - ответила трубка, - нет разрешения РП.
- А разрешения господа бога вам не требуется? - психанул Байкалов.
- Мне нужно разрешение РП. А он не даст его, пока не проедет по полосам. Так положено инструкцией. Не я же её выдумал.
- Хорошо!!! - заревел в трубку Байкалов. - Я имею право подбора посадочных площадок с воздуха, посадку на них и влёт безо всяких диспетчерских разрешений. Сейчас я сяду в санитарный самолёт и взлечу. Всю ответственность беру на себя. В Ак-Чубее больной умирает.
- Здесь не посадочная площадка, здесь аэродром первого класса. Запрещаю...
Байкалов в ярости так хрястнул трубкой по телефону, что он печально звякнул несколько раз, словно щенок, незаслуженно получивший пинка. Потом набрал номер ПДСП. Уж там-то разберутся. Там удивились и... развели руками. А что мы можем поделать, раз такова инструкция?
- Но ведь задерживается санитарный вылет. Человек умереть может.
- Все мы когда-то умрём, - мрачно пошутили в трубку. - Ждите...
Минут 20 курили экипажи у технического домика, обмениваясь мнениями об этой комической ситуации. Они уже знали о причине задержки.
- В былые времена за такое кого-то быстро бы в воронок упрятали, - сказал кто-то из старых техников. - Это же, ребята, вредительство.
- Ну и бардак у вас в Бронске! - вторил ему командир грузового самолёта из Смышляевки.
- У вас не лучше, - возразили ему.
- Да вот же маслозаправщик стоит, - ткнул пальцем Клёнов. - Садись и смотри полосы. Три минуты нужно всего.
- Вот незадача! Притворно возмущался командир звена из эскадрильи Глотова. – Забыли инструкцию написать, что в подобной ситуации делать. Ай-ай-ай!
- Ничего не делать, - ответили ему.
- Так ведь пока ничего и не делается.
- Вот именно. Ничего не делай - и не нарушишь ни одну инструкцию.
- Да ещё и премию получишь за обеспечение безопасности полётов.
- Докатились, пассажиры смеются.
- Анекдот на транспорте в действии.
К домику подкатил жёлтый УАЗ аэродромной службы, оборудованный рацией. Из машины были слышны нервные переговоры и перебранка диспетчеров.
- Что же нам теперь на запасной аэродром прибывающие самолёты отправлять? – орал диспетчер подхода. – Это при ясной-то погоде? Вы все там с ума посходили!
- Мы ведь тоже полосы осматриваем каждые 30 минут, - сказал инженер аэродромной службы. - И даём пригодность к работе. Зачем ещё и РП их осматривать? Но окончательное слово за ним.
- Да что же их весь аэропорт смотреть бегает? - не выдержал Клёнов. - Умрёт у нас больной - будем по прокурорам бегать. Где же у этого РП здравый смысл?
- Да вы что, ребята? Какой здравый смысл? Низ-зя! - поднял палец командир самолёта Митрошкин. - Низ-зя! Это же вам не хренота собачья, а ин-струк-ци-я! Понимаешь, Жорка, ИНСТРУКЦИЯ!
- Да, перестраиваемся мы здорово!
Между тем Байкалов позвонил Заболотному, хотя был уверен, что ничего этот человек не решит. Спокойно выслушав гневную речь командира, тот спросил:
- А почему вы вмешиваетесь в эту ситуацию?
- Но ведь идут задержки рейсов.
- Ваше дело - обеспечивать безопасность полётов, а не затыкать амбразуры огрехов других служб.
- Но ведь ещё и план выполнять нужно.
- План в ущерб безопасности нам не нужен.
Байкалов в сердцах бросил трубку, едва не выведя из строя второй телефон.
А на стоянке лётчики в ожидании, когда РП осмотрит полосы, травили анекдоты.
- А вот ещё про волокиту. Собрал начальник подчинённых и говорит: «К нам пришла новая методика обучения. Но нет инструкции по пользованию этой методикой. Поэтому, прежде, чем пользоваться методикой, необходимо разработать инструкцию по пользованию методикой. А чтобы пользоваться инструкцией по пользованию методикой, необходима методика по пользованию инструкцией. Вот этим мы, товарищи, и займёмся. Думаю, шесть месяцев лам для этого хватит. За работу!».
К Клёнову подошёл его второй пилот Муромцев.
- Мы полетим сегодня? Больной умрёт - кто отвечать будет?
- Скорее всего, найдутся объективные причины. Тебя не обвинят, не бойся.
- Я не за себя боюсь, за больного. Скоро час, как у моря погоды ждём...
А Байкалов решился позвонить командиру ОАО. Бобров, выслушав его, приказал взлетать без осмотра полос РП, если их уже диспетчера осмотрели. Он хорошо знал, где можно поступиться требованиями приказов и заработать авторитет у лётного состава. Но диспетчер оказался на редкость упрям. Тогда, взбешенный не менее Байкалова, диспетчеру старта позвонил Бобров. Не представляясь, скрипучим голосом спросил:
- Вам знакомы такие понятия, как логика и диалектика?
Диспетчер узнал голос командира и вскочил с места. Никогда ещё командир объединённого отряда не звонил рядовому диспетчеру.
- Не понял вас, товарищ командир, - промямлил он.
- Ваша фамилия?
Диспетчер представился.
- Так какого же чёрта вы там сидите, Фёдоров? Почему не выпускаете самолёты?
- Но, товарищ, командир, - начал было он, - по инструкции...
- Немедленно обеспечьте вылеты. Если не желаете - покиньте стартовый пункт и напишите на моё имя рапорт об увольнении. Нечего там штаны протирать.
- Но если что случится - прокурор с меня спросит, - не унимался Фёдоров.
- С прокурором буду я разговаривать. Обеспечьте вылеты. Это приказ.
Через полтора часа нелепой задержки самолёты разлетелись. Первым вылетел санитарный самолёт. Он летел в район Ак-Чубея на север области, где на аэродроме мучительно корчился больной с острым перитонитом.
А что было бы, не окажись на месте Боброва? Что думаешь ты, читатель?
Действительно, трудно сказать. Вот что такое инструкция.
Разбор продолжался около трёх часов. Все члены комиссии высказались, но ничего нового не сказали. В основном все замечания повторялись от проверки до проверки и имели, как выразился инженер, проверявший АТБ, глубинные корни. Итог подвёл Поливанов. После него выступил с заключительным словом Бобров. Говорить он умел дипломатично.
- Что же, - начал он, - комиссии для того и создаются, чтобы взглянуть на дела наши свежим взглядом. Мы здесь, прилагая все силы выполнению государственного плана, порой не успеваем претворять в жизнь некоторые указания министерства, а что-то и забываем в ежедневной производственной текучке. И это свойственно людям. Диалектика. Как говорится, не ошибается тот, кто ничего не делает.
Мы выполняем большой объём работ, товарищи. Я не буду приводить цифры - они всем известны. Но это не оправдание наших недостатков, которые выявила комиссия. Они говорят о наших недоработках, неумении ориентироваться на требования партии по перестройке нашей деятельности. Настораживает и повторяемость недостатков, на что тоже справедливо указала комиссия.
Завтра предписание будет размножено и вручено всем начальникам служб. Изучите и устраняйте вскрытые недостатки. Срок - три дня. Доклады об устранении предоставлять в письменной форме. Через неделю мы должны отчитаться перед управлением. А с виновными в нарушениях, выявленных комиссией, будем разбираться. И в заключение позвольте поблагодарить членов комиссии за проделанную работу. Всё, товарищи. Вопросов нет? Разбор закончен.
Люди гуськом потянулись к столовой, поскольку уже давно шло время обеда. Члены комиссии пошли обедать в ресторан в отдельную комнату, где обедали Бобров, Агеев и некоторые другие лица. Для гостей обеды всегда были бесплатные. И даже водку не подкрашивали чаем, как в общем зале.
На следующий день комиссия благополучно отбыла с тяжёлыми головами и хмурыми взглядами, оставив предписание на семи листах убористого текста.
Предписывалось устранить вскрытые недостатки, наказать нерадивых, отстранить виновных и проанализировать деятельность всех служб. Но, прежде всего, предписывалось составить план по устранению недостатков и копию выслать в управление, что и было с завидной быстротой сделано секретаршей Боброва. Для этого она, прочитав предписание, открыла один из шкафов, с минуту там порылась и извлекла ещё не успевшую запылиться с прошлой комиссии, папку с надписью: «Предписания». Сличив текст предписания из папки с только что порождённым комиссией, она удовлетворённо кивнула. Потом из недр соседнего шкафа появилась папка с надписью: «Планы мероприятий». Бегло прочитав лежащие там бумаги, снова удовлетворённо кивнула. Карандашом зачеркнула в графе «Сроки выполнения» старые даты и поставила новые. Затем вышла в соседнюю комнату, где располагалось машбюро.
- Верочка, отпечатай срочно, даты - сегодняшние.
Верочка, почти не глядя в текст (давно выучила наизусть одни и те же термины), за семь минут отбарабанила текст в пяти экземплярах. Ещё через пять минут Бобров утвердил его. Текст не читал, ибо всецело доверял такие дела секретарше. Только расписываясь, напомнил:
- Не забудь один экземпляр отправить в управление.
- Конечно, Фёдор Васильевич, - улыбнулась девушка.
Она не хуже своего шефа знала, что в управлении эту бумагу никто читать не будет. Она будет положена в такую же, как у ней, папку, а папка засунута в такой же шкаф. Похожим способом рождал такие бумаги каждый начальник службы. Только в управление не отсылал, а отдавал начальнику штаба Шилову. Тот подшивал их и аккуратно складывал в шкаф. И всё становилось на круги своя. До следующей комиссии.
Воистину прав маэстро, воскликнувший: всё приходящее, а музыка вечна!
-------------------------------
- И всё же я прошу вас отменить своё решение об отстранении Васина от полётов, - сказал Заболотному командир отряда Шахов на второй день после отъезда комиссии. – В экипаже - стажёр и ему сейчас перерыв не желателен. Он будет терять навыки.
- А он и будет летать, как только сдаст зачёты. На подготовку им неделя даётся.
- Пусть летают и параллельно сдают зачёты.
- Я не могу изменять решение комиссии.
- Почему-то в других службах всё могут, - не выдержал Шахов. - Кстати, предписание-то вы готовили, зачем включили туда пункт об отстранении экипажа? Ведь Поливанов на разборе ясно дал понять, что отстранять не стоит.
- Ну, я за другие службы не отвечаю, - повысил голос и Заболотный. - А приказ по Васину уже утверждён. Предписание готовил я, не спорю, но ведь Поливанов его подписал? Значит, изменил решение.
- Не без помощи вас, - снова не сдержался Шахов.
Заболотный молчал, не зная, что ответить. Затем произнёс:
- Дался вам этот экипаж. Что вы его так защищаете?
- Я не экипаж защищаю, а справедливость.
- Справедливость в защите не нуждается. А ваш экипаж развёл с председателем комиссии демагогию, проявил невоспитанность вместо того, чтобы отвечать на вопросы. Я хочу поставить вопрос о его расформировании.
«Это вас научили в академиях демагогии, - едва не произнёс командир отряда. - Гляди-ка, справедливость в защите ему не нуждается».
- Ну что же, тогда я вынужден подписать рапорт Васина о предоставлении ему отпуска.
- Это его право.
- Рапорта написали все члены экипажа.
- Это их право. Зачёты сдадут после выхода из отпуска.
-----------------------------------
В полдень следующего дня экипаж в полном составе вышел из автобуса, прибывшего на центральную площадь Бронска из аэропорта.
- Ну, что же, господа отпускники, до встречи через месяц, - невесело улыбнулся Васин. - На летний отпуск теперь можете не рассчитывать.
- Да хрен с ним, с отпуском, командир, переживём! - с бесшабашной удалью в голосе ответил Пашка. - Обидно не за это, а за что в душу плюнули.
- И где только на эти должности таких Заболотных и Поливановых берут? – спросил Ипатьев. - Специально что ли назначают?
- Их не назначать - выбирать надо. Народ, он всегда фантик от конфетки отличит. Разве бы Заболотного выбрали?
- Это в нашей-то системе, да выборные должности? Тебе Томас Мор родственником случайно не приходится?
- Причём тут Мор?
- Он, говорят, родоначальником социалистического утопизма был.
- Дурак ты, Пашка! Мы можно сказать из-за тебя пострадали. Ну, чего ты этого Поливанова экзаменовать начал? Что с него взять, кроме анализов?
- Ладно, хватит препираться, - одёрнул их Доронин. - Всё равно не подерётесь. – Он указал на ресторан. - А не посетить ли нам сие заведение? Отпуск всё же!
- Дома пообедаем, - возразил Васин. - Водки в нём всё равно нет. Там безалкогольные свадьбы играют. Сам видел.
- Обижаешь, командир, - улыбнулся Эдуард. - Вот, скажем, зашёл бы сюда наш друг Заболотный - для него бы не было. А мы люди холостые и весёлые - для нас найдётся. Я тут, когда в опале был, частенько тоску-печаль заливал.
- Мы поняли, у тебя здесь - блат, - сказал Ипатьев.
- Без блата в наше время - ни шагу, - подтвердил механик.
В пустом ресторане знакомая официантка несказанно удивилась, принимая заказ:
- Вам на четверых по сто грамм?
- Это много? - спросил Васин.
- Гм, - промычала девушка, - чудные вы какие-то! Да когда сюда ваши ребята заходят, так бутылку на брата заказывают.
- Так ведь не положено? - удивился Ипатьев и ткнул пальцем в висящее на стене объявление, где пояснялось, что на человека можно заказывать не более 100 грамм.
- Это ещё со старых времён, - улыбнулась девушка. - Сейчас-то совсем не положено.
- Так, так, так, - рассыпался мелким смешком Пашка, - мы всё поняли. Нам не надо девятьсот, - подмигнул ей, - два по двести и пятьсот. Так пойдёт?
- Принесу две, - снова улыбнулась официантка.
В ожидании заказа Ипатьев достал пачку отпускных денег и стал раскладывать их на две неравные части. Большую положил во внутренний карман пиджака, меньшую - в карман брюк. На недоуменный взгляд Васина пояснил:
- Это чтобы капитуляции не получилось.
- Чего-о?
- Капитуляция - это вручение жене всей зарплаты. Попробуй потом выпросить на бутылку пива.
- Это точно, - согласился Доронин. - Не так уж и трудно её отдавать, всю, труднее убедить, что она вся.
- Всё-таки хорошо, что нам её некому отдавать, - потёр ладони Пашка и предупредил штурмана: - Смотри, карманы не перепутай, когда будешь жене деньги вручать.
- А заначку лучше под погон прячь, - посоветовал Васин, - там уж точно не найдёт.
Официантка принесла заказ. Водка была налита в чайные стаканы и замаскирована под чай.
- Мальчики, - предупредила она, - эту выпьете - ещё принесу.
- Ну и страна у нас! - посетовал Устюжанин. - Легально выпить и то нельзя. Угораздило же в ней родиться. За перестройку, друзья!
- За романтику перестройки!
Содержимое стаканов быстро перелилось в глотки. Только Васин отпил несколько глотков и пояснил:
- Мне с вами не тягаться в этом деле. Возраст учитывайте.
Доронин, закусывая, продекламировал:
Кто небо видел наяву –
Не на конфетном фантике,
Кого и день, и ночь дерут -
Тому не до романтики.
Снова подошла девушка и поставила на стол трёхлитровый кувшин с плескающейся, подкрашенной под клюквенный сок, водкой.
- Как будто это морс, - сказала она.
- Кто ж поверит? - ухмыльнулся Пашка и взялся за кувшин. - Коротка, господи, данная нам тобой жизнь, - вздохнул, разливая водку по стаканам, - ещё короче - радости в ней. Ну, будем здравы! И чтобы про работу и всяких там Заболотных - ни слова. Мы в отпуске. Да сгинут в геену огненную все враги наши! Аминь! Девушка, ещё... по 150 чаю.
- Меня что обидело? - сказал Васин после третьей. - Да то, что этот Заболотный нас демагогами обозвал. Мне Шахов весь с ним разговор пересказал.
-Это оскорбление, командир! - стукнул по столу Ипатьев. - Да за это по морде...
- Мы демагоги? - воскликнул раскрасневшийся Пашка. - Вот сволочь! Ни за что отстранил, да ещё и обзывается. К-козёл!
- Помолчи, кочегар, дай командиру сказать,- одёрнул механика Доронин.
- Надо бы быть выше обид, - продолжал Васин, - но не могу. Слишком много лет я проработал в этой долбанной системе, чтобы оскорбления от недоделанных лётчиков выслушивать. Я более 30 лет летаю, и более 40 человек командирами ввёл. Вот он, - кивнулна Доронина, - уже и не знаю, какой по счёту. И не один даже предпосылки к происшествию не сотворил. Это о чём-то говорит?
- Ты не расстраивайся, командир, - икнул Доронин, - чего на дураков-то обижаться.
- Точно! - подтвердил опьяневший Устюжанин. - Все же знают, что ты не такой. Знают и уважают. Народ, он всё знает. На то он и народ. Вот ты, - ткнул пальцем в Ипатьева, - Заболотного уважаешь? Скажи честно?
Штурман вместо ответа скорчил такую мину, словно хлебнул что-то мерзкое.
- Вот видите, он его не уважает. Может ты, Эдик, уважаешь?
- Кого?
- Поливанова, - подсказал штурман.
- Не-ет, - замотал головой Доронин. - Пускай его другие уважают, если хотят.
- Ну вот, он тоже не уважает. А кто уважает? - спросил Пашка и, оглядев всех по очереди и не дождавшись ответа, подытожил: - Никто не уважает. А тебя, Герард Всевдло... Всево-до-лович, - выговорил по слогам, - все уважают. И мы - тоже. Гадом буду!
- Когда перестройка эта началась, - сказал штурман, - я обрадовался. Ну, думал, заживём теперь, как в нормальных странах. А стало только хуже. К власти одни болтуны приходят. Тот же Заболотный.
- Да разве это перестройка? - снова икнул Пашка. - Ты в лесу давно бывал?
- Причём тут бананы?
- А при том. Когда ветер деревья что делают? Раскачиваются вершинами, шумят на ветру. А внизу тишина. Перестройка там, в Москве. А у нас тут тишь, гладь и, как говорится, божья благодать. Нижнее начальство выжидает, чем там, наверху, все эти дурачества закончатся. Нижнее начальство не хочет перестройки, ему и так хорошо.
- Мало того, оно саботирует перестройку, - дополнил Васин. - Вот магазины на глазах пустеют. Талоны ввели на всё.
- За саботаж надо к стенке ставить.
- Кто же решится? Сейчас не сталинские времена.
- Но ведь что-то надо делать? Так и будем жить, ничего не меняя? Командир, ты старше, объясни?
- А что объяснять? В Москве кто о перестройке больше всех шумит? Не народ, а депутаты, которые вовсе не стоят с пяти утра в очереди за макаронами и ливерной колбасой. Они-то под перестройкой видят, прежде всего, делёж власти. А что шахтёры бастуют - так они не перестройки хотят, а жрать. А на все эти перестройки им по большому счёту наплевать. Много их было. И у Хрущёва, и у Брежнева. Но ничего хорошего, кроме обещаний, народу от них не было.
Всеми благами всех перестроек пользуются проходимцы всех мастей, которые в такие смутные времена из всех щелей, как тараканы выползают. Так и на этот раз будет. Ничего нового тут история не придумала. Потому и скажу мужики: не дай-то бог вам жить в такое время. Но придётся. И ещё: если в какой-то стране зашумели о перестройке - значит в ней что-то не так. А в России перемены всегда очень болезненны. Мутной волной перестроечной пены к власти наверняка принесёт человека коварного, властолюбивого, самолюбивого и авантюрного. А если ещё и беспринципного...
- У нас же есть Горбачёв?
- Он мягок и, скорее всего, не удержит власти. И нерешителен. А промедление, как сказал великий вождь, смерти подобно. Горбачёва уже губит медлительность. Если в магазинах голые полки без войны - кто же у власти долго продержится? Пожалуй, Горбачёв уже потерял свой шанс.
- И угораздило же нас тут родиться! - вздохнул Пашка. - Однако я что-то окосел, господа-товарищи.
- Однако не ты один, - улыбнулся Васин и поднялся. - Давайте пожелаем Эдуарду приятного отдыха - и по домам.
Эдуарду, как человеку холостому, почти бесплатно всучили в профсоюзе горящую путёвку на юг. Он сначала отказывался, но что делать в Бронске без дела целый месяц? Да и 60 рублей - не деньги. И он решил улететь в Сочи. Благо и билет-то бесплатный. На обратном пути заедет на родину, туда, где прошла его юность. Родных там никого не осталось, но на кладбище рядом лежат мать и отец, ушедшие так рано и так трагически.
Да и вообще приятно подышать воздухом родины.
----------------------------------------
По дороге домой Васин окончательно обдумал, чем звймётся в незапланированном заранее отпуске. Он купит какую-нибудь дачку, о которой уже давно мечтает жена. Да и ему летать осталось немного, надо же чем-то на пенсии заниматься.
Дома был младший сын.
- Привет, старик, - подошёл к нему Васин. - Чем занят?
- Здравствуй, папа. Чем можно заниматься, если до выпускных экзаменов осталось меньше месяца.
- Понятно. А планы на будущее так и не ясны?
- В который раз, отец, удочку забрасываешь, - улыбнулся сын. - Не в тебя я пошёл, не нравится мне авиация. Наверное, в иняз поступать буду.
- Это с двойками-то по литературе?
- С двойкой. Одна за всё время. - Ну не нравится мне Анна Каренина, не нравится Маяковский. Кстати, у нас наверняка половина учителей страны не любят Маяковского и не все читали Каренину. Тоска от них. Ты же сам говорил, что несколько раз начинал читать, но так до конца и не дочитал. Это не Пикуль. И не Семёнов.
- Ну, ну, занимайся. Пожалуй, доля истины в твоих словах есть. Но только доля.
Васин прикрыл дверь в комнату сына и вздохнул. Когда-то мечтал, что вырастут сыновья и пойдут по его стопам. Но, к сожалению, авиационная династия Васиных на нём начавшись, на нём же и закончится. Если только внуки. Нет, вряд ли.
Как-то он на родительском собрании организованном совместно с учениками попросил поднять руки тех, кто желает стать лётчиком. Из 57 учеников (три параллельных класса) поднял руку... один. На него посмотрели, как на ненормального. А Васин получил шок. Перестройка и гласность делали своё дело. А ведь в его школьные годы летчиками хотели стать все, даже девчонки. И становились. А что случилось сейчас? Почему престижная и мужественная профессия стала не нужной? Что случилось?
Бесцельно походив по маленькой квартире, взялся за изучение программы телевидения, но ничего интересного не обнаружил. Всё-таки включил экран и, как всегда, увидел без конца сменяющихся на трибуне депутатов, которые подолгу и бестолково говорили о чём-то, бесконечно всё критикуя и обличая. Это смотреть давно уже надоело.
Открыв дверцу бара, обнаружил бутылку никарагуанского рома, которую уже и не помнил в каком городе и когда купил. Пожалуй, представился случай её открыть, отпуск всё же. В ресторане с ребятами он почти не пил и не чувствовал себя пьяным. Подошёл к телефону и набрал номер друга и однокашника по училищу Дягилева.
- Иван, ты дома? Завтра не летаешь? Это хорошо. Приходи, посидим за шахматами, тоскливо что-то и муторно. Что есть? Ром есть. Кофе? Ты где живёшь? Его только в Москве по великому блату можно найти. Тут даже мой доставала Устюжанин бессилен. Ладно, жду.
В ожидании Друга заварил чай, нарезал ломтиками лимон. Хорошо, что есть рейсы на юг. Этот продукт ни у него, ни у соседей не переводился. Через полчаса в прихожей зазвенел звонок.
- Ты, Герард, не расстраивайся и плюнь на этого выскочку, - едва перешагнув порог, заговорил Дягилев. - Самое паршивое дело на дураков обижаться.
- Да не расстроился я, - отмахнулся Васин. - Просто чего-то нет настроения.
- Карьерист, бюрократ и формалист, - продолжал Дягилев. - Лётчиком он никогда не был, случайный человек в авиации. Мы же не первый день его знаем. Одним словом - болото. Не зря ему эту кличку дали.
- На кухне посидим? Я уже и шахматы расставил.
Разлили по бокалам чай, плеснув по напёрстку рома для аромата, в рюмки налили отдельно.
- За твой отпуск, Герард, - поднял рюмку Дягилев. - Как отпускнику уступаю право первого хода.
- Какой отпуск, - проворчал Васин, - Заболотному бы такой.
- Да получит он своё, - пообещал Дягилев. - Если эта чехарда, называемая перестройкой, в правильное русло выльется, то такие Заболотные не нужны будут.
- Или их ещё больше наплодится.
- Может и так быть. Наша страна непредсказуема. Однако тебе шах!
- Ну, от шаха ещё никто не умирал. - Васин прикрылся, двинув вперёд пешку.
- А я вот думаю, что теперь твой стажёр делать будет? Как бы его наш друг снова в правое кресло не усадил. Для парня это будет удар.
- У меня весь экипаж в отпуск ушёл.
- Правильно сделали. Иначе бы их растащили по другим экипажам, и остался бы Доронин один. А с другими ему, согласно программе подготовки, летать нельзя.
- Шахов это понимает, я с ним беседовал. Поэтому всех и отпустил в отпуск, чтобы экипаж сохранить. А там, глядишь, страсти утихнут.
- Ну и отлично. - Дягилев отхлебнул из бокала. - Тебе опять шах.
С минуту они молчали, обдумывая ситуацию на доске.
- Кажется, я проиграл, - сказал Васин.
- Согласен. Давай ещё по одной за победу.
- Поливанова, - подсказал штурман.
- Не-ет, - замотал головой Доронин. - Пускай его другие уважают, если хотят.
- Ну вот, он тоже не уважает. А кто уважает? - спросил Пашка и, оглядев всех по очереди и не дождавшись ответа, подытожил: - Никто не уважает. А тебя, Герард Всевдло... Всево-до-лович, - выговорил по слогам, - все уважают. И мы - тоже. Гадом буду!
- Когда перестройка эта началась, - сказал штурман, - я обрадовался. Ну, думал, заживём теперь, как в нормальных странах. А стало только хуже. К власти одни болтуны приходят. Тот же Заболотный.
- Да разве это перестройка? - снова икнул Пашка. - Ты в лесу давно бывал?
- Причём тут бананы?
- А при том. Когда ветер деревья что делают? Раскачиваются вершинами, шумят на ветру. А внизу тишина. Перестройка там, в Москве. А у нас тут тишь, гладь и, как говорится, божья благодать. Нижнее начальство выжидает, чем там, наверху, все эти дурачества закончатся. Нижнее начальство не хочет перестройки, ему и так хорошо.
- Мало того, оно саботирует перестройку, - дополнил Васин. - Вот магазины на глазах пустеют. Талоны ввели на всё.
- За саботаж надо к стенке ставить.
- Кто же решится? Сейчас не сталинские времена.
- Но ведь что-то надо делать? Так и будем жить, ничего не меняя? Командир, ты старше, объясни?
- А что объяснять? В Москве кто о перестройке больше всех шумит? Не народ, а депутаты, которые вовсе не стоят с пяти утра в очереди за макаронами и ливерной колбасой. Они-то под перестройкой видят, прежде всего, делёж власти. А что шахтёры бастуют - так они не перестройки хотят, а жрать. А на все эти перестройки им по большому счёту наплевать. Много их было. И у Хрущёва, и у Брежнева. Но ничего хорошего, кроме обещаний, народу от них не было.
Всеми благами всех перестроек пользуются проходимцы всех мастей, которые в такие смутные времена из всех щелей, как тараканы выползают. Так и на этот раз будет. Ничего нового тут история не придумала. Потому и скажу мужики: не дай-то бог вам жить в такое время. Но придётся. И ещё: если в какой-то стране зашумели о перестройке - значит в ней что-то не так. А в России перемены всегда очень болезненны. Мутной волной перестроечной пены к власти наверняка принесёт человека коварного, властолюбивого, самолюбивого и авантюрного. А если ещё и беспринципного...
- У нас же есть Горбачёв?
- Он мягок и, скорее всего, не удержит власти. И нерешителен. А промедление, как сказал великий вождь, смерти подобно. Горбачёва уже губит медлительность. Если в магазинах голые полки без войны - кто же у власти долго продержится? Пожалуй, Горбачёв уже потерял свой шанс.
- И угораздило же нас тут родиться! - вздохнул Пашка. - Однако я что-то окосел, господа-товарищи.
- Однако не ты один, - улыбнулся Васин и поднялся. - Давайте пожелаем Эдуарду приятного отдыха - и по домам.
Эдуарду, как человеку холостому, почти бесплатно всучили в профсоюзе горящую путёвку на юг. Он сначала отказывался, но что делать в Бронске без дела целый месяц? Да и 60 рублей - не деньги. И он решил улететь в Сочи. Благо и билет-то бесплатный. На обратном пути заедет на родину, туда, где прошла его юность. Родных там никого не осталось, но на кладбище рядом лежат мать и отец, ушедшие так рано и так трагически.
Да и вообще приятно подышать воздухом родины.
----------------------------------------
По дороге домой Васин окончательно обдумал, чем звймётся в незапланированном заранее отпуске. Он купит какую-нибудь дачку, о которой уже давно мечтает жена. Да и ему летать осталось немного, надо же чем-то на пенсии заниматься.
Дома был младший сын.
- Привет, старик, - подошёл к нему Васин. - Чем занят?
- Здравствуй, папа. Чем можно заниматься, если до выпускных экзаменов осталось меньше месяца.
- Понятно. А планы на будущее так и не ясны?
- В который раз, отец, удочку забрасываешь, - улыбнулся сын. - Не в тебя я пошёл, не нравится мне авиация. Наверное, в иняз поступать буду.
- Это с двойками-то по литературе?
- С двойкой. Одна за всё время. - Ну не нравится мне Анна Каренина, не нравится Маяковский. Кстати, у нас наверняка половина учителей страны не любят Маяковского и не все читали Каренину. Тоска от них. Ты же сам говорил, что несколько раз начинал читать, но так до конца и не дочитал. Это не Пикуль. И не Семёнов.
- Ну, ну, занимайся. Пожалуй, доля истины в твоих словах есть. Но только доля.
Васин прикрыл дверь в комнату сына и вздохнул. Когда-то мечтал, что вырастут сыновья и пойдут по его стопам. Но, к сожалению, авиационная династия Васиных на нём начавшись, на нём же и закончится. Если только внуки. Нет, вряд ли.
Как-то он на родительском собрании организованном совместно с учениками попросил поднять руки тех, кто желает стать лётчиком. Из 57 учеников (три параллельных класса) поднял руку... один. На него посмотрели, как на ненормального. А Васин получил шок. Перестройка и гласность делали своё дело. А ведь в его школьные годы летчиками хотели стать все, даже девчонки. И становились. А что случилось сейчас? Почему престижная и мужественная профессия стала не нужной? Что случилось?
Бесцельно походив по маленькой квартире, взялся за изучение программы телевидения, но ничего интересного не обнаружил. Всё-таки включил экран и, как всегда, увидел без конца сменяющихся на трибуне депутатов, которые подолгу и бестолково говорили о чём-то, бесконечно всё критикуя и обличая. Это смотреть давно уже надоело.
Открыв дверцу бара, обнаружил бутылку никарагуанского рома, которую уже и не помнил в каком городе и когда купил. Пожалуй, представился случай её открыть, отпуск всё же. В ресторане с ребятами он почти не пил и не чувствовал себя пьяным. Подошёл к телефону и набрал номер друга и однокашника по училищу Дягилева.
- Иван, ты дома? Завтра не летаешь? Это хорошо. Приходи, посидим за шахматами, тоскливо что-то и муторно. Что есть? Ром есть. Кофе? Ты где живёшь? Его только в Москве по великому блату можно найти. Тут даже мой доставала Устюжанин бессилен. Ладно, жду.
В ожидании Друга заварил чай, нарезал ломтиками лимон. Хорошо, что есть рейсы на юг. Этот продукт ни у него, ни у соседей не переводился. Через полчаса в прихожей зазвенел звонок.
- Ты, Герард, не расстраивайся и плюнь на этого выскочку, - едва перешагнув порог, заговорил Дягилев. - Самое паршивое дело на дураков обижаться.
- Да не расстроился я, - отмахнулся Васин. - Просто чего-то нет настроения.
- Карьерист, бюрократ и формалист, - продолжал Дягилев. - Лётчиком он никогда не был, случайный человек в авиации. Мы же не первый день его знаем. Одним словом - болото. Не зря ему эту кличку дали.
- На кухне посидим? Я уже и шахматы расставил.
Разлили по бокалам чай, плеснув по напёрстку рома для аромата, в рюмки налили отдельно.
- За твой отпуск, Герард, - поднял рюмку Дягилев. - Как отпускнику уступаю право первого хода.
- Какой отпуск, - проворчал Васин, - Заболотному бы такой.
- Да получит он своё, - пообещал Дягилев. - Если эта чехарда, называемая перестройкой, в правильное русло выльется, то такие Заболотные не нужны будут.
- Или их ещё больше наплодится.
- Может и так быть. Наша страна непредсказуема. Однако тебе шах!
- Ну, от шаха ещё никто не умирал. - Васин прикрылся, двинув вперёд пешку.
- А я вот думаю, что теперь твой стажёр делать будет? Как бы его наш друг снова в правое кресло не усадил. Для парня это будет удар.
- У меня весь экипаж в отпуск ушёл.
- Правильно сделали. Иначе бы их растащили по другим экипажам, и остался бы Доронин один. А с другими ему, согласно программе подготовки, летать нельзя.
- Шахов это понимает, я с ним беседовал. Поэтому всех и отпустил в отпуск, чтобы экипаж сохранить. А там, глядишь, страсти утихнут.
- Ну и отлично. - Дягилев отхлебнул из бокала. - Тебе опять шах.
С минуту они молчали, обдумывая ситуацию на доске.
- Кажется, я проиграл, - сказал Васин.
- Согласен. Давай ещё по одной за победу.
Выпили, молча пососали лимон.
-Ещё партию?
- Должен же я отыграться. Скажи, Иван, сколько ты в прошлом месяце налетал?
- Не густо. 35 часов. А мог бы и все 60 налетать, если бы не учёба да прохождение полугодовой комиссии. Я же её почти 10 дней проходил. А когда-то за полчаса.
- Вспомнил! Раньше один врач отряда был - и всё. А сейчас врачей у нас, как в городской поликлинике. Им же чем-то нужно заниматься. Вот и гоняют нашего брата. Кстати, за экономию получил что-нибудь?
- А ничего не получил. Тьфу! - сплюнул он ладонь лимонное семечко. - Какая у нас к чёрту экономия? С начала месяца вроде наэкономил три тонны. А в конце месяца прилетаем в Бегишево, там топлива нет. Приказали лететь на дозаправку в Уфу, там всегда керосин есть. Вот и накрылась экономия. А пока мы летали в Уфу, пассажирам на три часа задержку дали, сказали им, что в Бронске туман. А кто-то из пассажиров позвонил сюда знакомому, прямо в аэропорт. Этот знакомый говорит, что не было тут тумана, и нет. Солнце, мол, тут светит. Тогда пассажиры в амбицию. Пришлось им сказать истинную причину задержки. Всё равно не верят. Бузили там, пока мы из Уфы с полными баками не сели.
- Что же, это не ново. Вот вроде внешне у нас всё хорошо. Быстрота, относительный комфорт. В общем, эталон на транспорте.
- Это для пассажиров, - уточнил Дягилев. - Они же видят всю нашу кухню только снаружи. А снаружи её подкрашивают.
Читатель, оставим на время командиров доигрывать партию и допивать ром и вернёмся на 15 месяцев назад, чтобы посмотреть, о чём писала газета «ВТ» в феврале 1986 года №-34 (19781) от 06. 02.
К вопросу экономии топлива и культуры обслуживания пассажиров.
28. 01. 86г. Рейс № 1146 Челябинск- Брежнев - Чебоксары. Посадка в Брежневе (так умудрились назвать одно время Ижевск, но потом одумались) в 15ч. ЗО мин.
«... Хоть часы по Аэрофлоту сверяй! - сказал сосед С. Гаврилина, работника Чебоксарского электролампового завода, - точно по расписанию сели. К сожалению дальше не сверялись не только часы, но и сутки. 12 часов пассажиры провели в аэровокзале без всякой (!) информации о дальнейшем рейсе. В 5 часов утра их усадили, наконец, в самолёт и, ничего не объясняя, привезли в... Куйбышев. Быть может, испортилась погода, и самолёт улетел на запасной? В Куйбышеве в самолёт сели два пассажира в форме Аэрофлота, и самолет направился в порт назначения. Завеса таинственности приоткрылась просто. В аэропорту Брежнева, перед прибытием туда самолёта, следующего строго по расписанию, появилась грозная телеграмма за № 271805, подписанная первым заместителем начальника ПУГА (Приволжское управление ГА) Б. Комоновым: «Для вывоза делегатов чебоксарского авиаотряда рейс 1146 выполнить с посадкой в Куйбышеве». Слово делегаты уважаемый Б. Комонов написал зря. Это были всего лишь участники совещания, проходившего в Куйбышеве. Совещаются тут часто и много...».
Ну да пусть совещаются. Правда, от совещаний этих, известно, току мало. Всё для галочки. Дело в другом. Почему ради двух служебных пассажиров, которые летали на самолётах бесплатно по служебному билету, сочли возможным держать в неведении половину суток почти 50 человек? Бог с ним, с перерасходом топлива. Плевать. В чём провинились пассажиры? Б. Комонов уже за давностью лет на это не ответит. Несколько лет назад начальника ПУГА проводили на заслуженный отдых. С почётом. Не так, как провожают рядовых лётчиков.
Дело в другом и это «другое» поражает. В аэрофлоте, как нигде, призывают к дисциплине. К какой - не сказано. Надо полагать, к дисциплине разумной. В Брежневе же (Ижевске) проявили твердолобость и упрямство (считай дисциплину). Там в течение полусуток держали самолёт и экипаж, ибо в Куйбышеве (теперешняя Самара) он ни по указанию Комонова ни даже по указанию господа бога сесть бы не смог: там был туман. И терпеливые российские люди 12 часов мыкались в неуютном вокзале безо всякой информации. А два служебных пассажира, в меру пьяненькие, храпели в гостинице в номере не для простых смертных. Думали ли «делегаты» или тот же Комонов о пассажирах? Вряд ли. Они были для них чем-то абстрактным, как тогда говорили - загрузкой.
В статье не указаны фамилии «делегатов». Но со стопроцентной уверенностью можно сказать, что один из них был командир Чебоксарского отряда, а второй, скорее всего, его замполит.
А теперь подумай, читатель, в какой удивительной стране мы жили! Где ещё такое возможно? И что бы сделали с Комоновым, скажем, американские пассажиры, если бы он отобрал у них 12 часов времени, причинив массу неудобств? Правильно. Они бы все дружно подали в суд. А тот присудил бы Комонову столько, что пришлось бы, как говорят, по миру с сумой...
И ещё один вопрос не даёт покоя. А если бы туман был сутки, двое?
Заслуженный пилот СССР Комонов за время перестройки успешно перестроился и, не менее успешно, освоил рыночную экономику, которую в известные времена активно охаивал, как загнивающую. В начале 2002 года ушёл на пенсию с должности начальника управления. В нынешние времена ему вряд ли пришло бы в голову так поступить с пассажирами. Нынче время хоть и хреновое, но уже не советское. Да и люди уже не те. Не советские.
- Экономим, чтобы безжалостно растранжирить, - сказал Дягилев. - Парадокс!
- Авиация - страна парадоксов, Иван. Да и вся наша страна - тоже. А ещё - загадка для иностранцев. Никак они понять не могут, как это в богатейшей ресурсами стране мы умудряемся жить с пустыми полками магазинов? Вроде бы вся страна напрягается, работает в три смены, а результата нет. Всё, словно в Бермудский треугольник проваливается. Ничего, нигде и никогда не хватает. Вот у нас: не хватает топлива, двигателей, запчастей, смазочных материалов...
- Гримасы социализма. Да и не хватает-то только народу. Кстати, в капитализм вкатимся, думаешь, всем всего хватать будет? Нет, получим ещё больше гримас. Брежнева многие вспомнят.
- Катимся, катимся, а куда прикатимся? - пропел Васин, делая ход конём. - У тебя, Иван, не возникало чувство, что страна существует для Аэрофлота, а не он для страны?
- Возникало и не раз. Да и вообще у меня впечатление, что там, в палатах московских, давно не знают толком, что у нас делается. Особенно в авиации ПАНХ. Там ведь как: хочу - лечу, не хочу - сто причин найду. И прикроюсь святым словом – безопасностью полётов. Этой фразой, как поп крестом от нечистой силы, всё прикрыть можно.
- Ну, в ПАНХе известно, как летают. Половину полетов можно сократить без всякого ущерба. Но куда лётчиков девать, если всё это сократить до разумных пределов? Сам же знаешь: на севере Ан-2 и Ми-8 за водкой гоняют по тайге за 700 километров.
- А чего ж не летать, если заказчик оплачивает и подписывает это, как производственный налет. Летал и не раз. Эх, развесёлая была жизнь. И платили неплохо. Но удовлетворения не было.
- Но оплачивает это государственными деньгами.
- Конечно. За свои бы деньги не полетел. А государственный карман - он бездонный. Пока ещё. Хотя, для чиновников он всегда таковой и был и будет. И, собственно, что изменилось на третьем году перестройки? Ничего, кроме лозунгов. Ведь всё, как было, так и осталось государственным. Как летали начальники на охоту в тайгу на Ми-8, так и летают. Говорят, очень удобно. А заявки выписываются на патрулирование газо и нефтепроводов. Или вот подсчёт оленей с воздуха. Зачем? Для чего?
- А ты видел, сколько туш выгружают из вертолётов после таких «подсчётов»? И куда потом везут?
- Всё-таки удивительная у нас страна, Герард. Ни какая другая этого давно не выдержала бы.
- Это точно. Я в прошлом году за грибами в тайгу летал, знакомый командир вертолёта пригласил. У них вдоль трассы нефтепровода куча посадочных площадок. Садись, где хочешь. А грибов там - море. Так вот, пока они грибы собирают, вертолёт, якобы, летает. Понимаешь? Но это ещё ничего. А вот когда я услышал в эфире, что по нефтепроводу шпарит тяжёлый Ми-6, я чуть с ума не сошёл. Это был явный перебор. Он же в час больше трех тонн керосина съедает. Но и это ещё не всё. За ним следом по этой же нитке с десятиминутным интервалом летит Ми-8. Этот тонны полторы в час расходует. И даже это не всё. В эфире я услышал ещё и самолёт Ан-2. Он летел... по той же трассе. Представляешь? На 50-километровом участке летает почти эскадрилья всякой техники. Прорва топлива уходит. От кого они в тайге, где на сотни вёрст ни души не найдёшь, это охраняют? Говорят, ищут утечки. Но для чего тогда наземные приборы? А в стране на уборку хлеба топлива не хватает.
Читатель, если ты думаешь, что наш герой что-то преувеличивает, то я - автор этих строк могу подтвердить: да, так было. Изо дня в день, из года в год. Мне тоже приходилось принимать участие в этих лишённых смысла полётах. Такова была система. И если ты, читатель, не связан с авиацией, тебе трудно представить размах этой вакханалии. Сжигались сотни тысяч тонн топлива. Нет, миллионы. И это не считая военной авиации, которая жгла в то время в пять раз больше авиации гражданской. Это было самоедство государства. Это была собака, яростно грызущая свой хвост. И по расчётам, она бы его отгрызла в начале третьего тысячелетия. Ну а уж чем бы жила тогда Европа...
В подтверждение слов моих и моего героя приведу отрывок из газеты «ВТ» от 1988 года.
«... Больно представить и смотреть, как на открытом по метеоусловиям тридцатикилометровом участке нефтепровода делается дневная санитарная норма налёта ( 8 часов лётного времени). Пилоты прекрасно понимают, что наносят ущерб такой никому не нужной работой. Может быть, запретить? Но зачем? Ведь это план, премиальные и другие почести. Вот и получается: чем хуже государству - тем лучше Аэрофлоту, этому государству в государстве. Существующий порядок морально калечит людей. Пора, пора остановиться и что-то решать...».
Ан-2, да и вертолёты тоже, пролетает в минуту три километра. Тридцать - за десять минут. Нетрудно подсчитать, сколько раз он пролетит над этим участком нефтепровода за 8 часов. И сколько сожрёт топлива. А если учесть, что труб в стране закопано столько, что если их вытянуть вокруг экватора, они обовьют его не один раз. И ежедневно в стране сотни единиц всякой техники висели над этими трубами: нефтепроводами, газопроводами, продуктопроводами.
Это было, не убоюсь этой фразы, узаконенное вредительство. Государство ело самоё себя. И съело. Не выдержало.
А тогда до остановки было ещё четыре года. Она придёт и будет мучительной и болезненной. И будут люди радости искать в прошлом. Но могла ли такая их радость длится долго? Не-ет, многовато что-то развелось людишек на этой планете.
Ты представил, читатель, почему тогда на наших заправках не было бензина? А ведь нефти добывалось намного больше, чем сейчас, и все заводы Советского Союза работали на полную мощность круглосуточно. Ку-да мы ка-ти-лись? Аэрофлот считался вторым после ВВС потребителем топлива. Не знаю, как было в ВВС, но в Аэрофлоте зря топлива сжигалось много. Впрочем, если судить по всеобщему бардаку в стране, его не меньше бесполезно сжигалось и в ВВС.
- И ведь заказчики идут на это безобразие! - воскликнул Дягилев.
- Так они же не в Америке живут, а тоже в СССР. У них тоже план, от которого премии зависят. Им предложи космический корабль взять для патрулирования своих труб, они и его возьмут, - засмеялся Васин. - Но... мне опять мат.
- Ты сегодня не в форме, - сказал Дягилев и потянулся к рюмке. - Давай за победу, а то сейчас твоя половина придет.
- Нам ли их теперь боятся!
- Не в этом дело. Просто я женской ворчливости не переношу.
- Да, - вздохнул Васин. - Моя к старости стала излишне ворчлива. А может мы все такие, только не замечаем этого за собой?
В прихожей стукнула дверь, и послышался голос:
- Васин, ты дома?
- Вот, накаркал! - засуетился Дягилев. - Убирай бутылку под стол. Рюмки, - он быстро выпил свою, - тоже. Чай сюда давай.
- Помяни чёрта - тут же явится, - тихонько смеялся Васин, расставляя на доске фигуры.
Пока жена снимала в прихожей плащ, они всё убрали.
- Здравствуйте, мужички! - вошла она на кухню. - Чего это вы здесь, а не у телевизора? Ага, всё ясно! А шахматы для прикрытия поставили? Какой праздник отмечаете? Ещё не целовались?
- Здравствуй, Евгения! - привстал Дягилев. - Вот, играем.
- Играете? Да у тебя же, Иван, ферзь и король неправильно стоят. Допивайте уж свой вонючий ром, конспираторы. Я запах почувствовала ещё в коридоре. - Она внимательно посмотрела на мужа и вдруг спросила: - Герард, у тебя что-то случилось?
- Что у меня может случиться? - отмахнулся Васин, не поднимая глаз.
- Герард, за 30 лет я тебя изучила. Признавайся.
- В отпуск я пошёл, вот и всё.
- Вот это дела! - взмахнула руками женщина. - Мы же летом вместе собирались.
- Так обстановка сложилась.
- Хоть бы раз в три года эта ваша обстановка позволяла вместе отдохнуть.
- Женя, говорю же тебе, так обстановка сложилась. Всем экипажем ушли.
- Батюшки! - ахнула супруга. - У тебя ЧП?
- Да всё нормально у него, Евгения, - вступился за друга Дягилев. - Там вопрос другого порядка.
- Вот так всю жизнь! - сердито громыхнула кастрюлей жена. - То обстановка меняется, то министр летом отпуска запрещает, то командир не отпускает...
- Зато у тебя хороший муж и прекрасный лётчик.
Супруга Васина резко повернулась, бросила на стол полотенце, упёрла руки в полные бёдра и неожиданно визгливым голосом прокричала:
- Да мне-то что оттого, что он хороший лётчик? Мне-то что? Денег много? Так у сестры вон муж сварщик и такие же деньги получает. Вот он наверно специалист высшей квалификации. Ему и квартиру через год после свадьбы дали. Дети родились -
трёхкомнатную квартиру получили. И путёвки на юг семейные дают через год. А мы вот эти 37 кооперативных квадратных метров девять лет ждали. А может у твоей Ольги хоромы?
- Ты же знаешь, тоже двухкомнатная.
- Вот! А у сестры трёхкомнатная, такая, что в ней наши три уместятся. И не кооперативная кстати. И муж её в выходные и по ночам дома, а мы вас дома пол жизни не видели. В молодости вы по пол года на своей вонючей химии пропадали, да на всяких ваши учёбах да в УТО дурацких. Дети-то без вас выросли. Да и сейчас! Я как-то почти две недели с ним, - зло кивнула в сторону мужа, - записочками переписывалась. Прихожу с работы, записка: ушёл на вылет. Утром встаю, собираюсь на работу - ему пишу. Прихожу вечером, снова от него привет. Разве это работа?
- Это он куда-то налево ходил, - улыбнулся Дягилев.
А может и налево! - вдруг всхлипнула женщина. - Дуры мы были в молодости. Повлюблялись в вашу бижутерию на казённых костюмах, да в красивые фуражки с кокардами. Ах-ах, лётчики-романтики! Специалисты высшей квалификации! Да разве к специалистам так относятся? Вон у вас некоторые до пенсии в обшаге живут. А годы уходят. Горе с вами, лётчики! И жалко вас. Вон сколько умирает, до шестидесяти не дожив. А пенсии? Чем ваша пенсия от моей будет отличаться?
- Ну, с жильём-то везде трудно, - вставил всё-таки Дягилев фразу.
- Трудно, но хуже, чем в вашем голофлоте нигде нет. Да и порядки у вас, вечно чего-то боитесь.
Женщина обречённо махнула рукой и ушла из кухни. Васин искривился в гримасе хмурой улыбки.
- Ты, Иван, не обращай на неё внимания. Это она из-за отпуска.
- Да чего там! - Дягилев махнул рукой. - Права она. Мы привыкли к нашим порядкам, притерпелись. А ведь действительно всего боимся. Диспетчеру в воздухе боимся возразить - пришьют нарушение фразеологии. И - иди сдавай зачёты. Врачу боимся возразить – от полётов отстранить может. С перевозками в конфликт вступишь - пиши объяснительную. А почему лётчик всего боится? Да потому что легко раним. Его многие могут от полётов отстранить и лишить работы. Вот, как, например, тебя.
- Да чёрт с ними со всеми! - выдохнул Васин. - Доигрывать будем?
- Допивать будем.
Васин вытянул из-под стола бутылку. Выпили без тоста и привычного чоканья.
- Где ты эту гадость приобрёл? - покосился Дягилев на бутылку. - Нет ничего лучше нашей водки.
- Где же её взять? Вон талоны за прошлый месяц так и остались не отоваренные. Не могу я часами в тысячных очередях стоять и матюги нашим правителям слушать. Как всё это надоело, Иван! Поживём ли когда по человечески? А эту, - кивнул на бутылку, - в Одессе, кажется, купил. Там с водкой нет проблем, сам знаешь. Начихали они на Горбачёва - Лигачёва и всех прочих трезвенников. Ещё будешь?
- Не выбрасывать же. А потом проводишь меня, подышим кислородом.
Через десять минут они вышли на улицу. Темнело. Вовсю пахло неповторимым запахом наступающей весны.
- Мне кажется, у каждого времени года есть запахи, - сказал Дягилев.
- А я ощущаю почему-то только запах весны, - с грусть в голосе произнёс Васин, вдохнув воздух полной грудью. - Он мне напоминает юность и первую любовь.
- А ещё курсантскую жизнь.
- И её тоже. Это неразделимо. Какое время было, Иван! На полёты, как на праздник шли. Я тогда даже в коммунизм почти поверил.
Мимо прошла стройная женщина, источая терпкий аромат духов, Дягилев посмотрел ей вслед и, потянув носом, сказал:
- Рублей на сто пахнет, не меньше.
- Пожалуй, - улыбнулся Васин. - А помнишь, Иван, курсантскую заповедь: если ты увидел на улице хорошую девушку - не забудь переключить переключатель рода работ в режим «Сопровождение».
- А эту помнишь: лучше потерять любимую девушку, чем скорость на четвёртом развороте.
- Ещё бы! - задумчиво произнёс Васин. Скорость я не терял ни разу, а вот девушку...
- Э, брат! Ты ещё не можешь забыть свою Любашу?
- Ты же знаешь, Иван, первая не забывается.
- Она тебя не любила.
- Это неважно. Любил я. До сих пор иногда снится из того далёкого времени. Сначала с пионерским галстуком, потом с комсомольским значком.
- До сих пор жалеешь?
- Бессмысленно жалеть о том, что безвозвратно ушло. Но что сделаешь с памятью? Иногда набегает какая-то светлая и лёгкая печаль, словно дуновение ласкового ветерка. Ну, ладно, Иван. До встречи.
- Пока, Герард.
Они хлопнули друг друга по ладоням, как привыкли с курсантских времён и разошлись.
Как-то волею судьбы несколько лет назад Герард посадил свой самолёт на запасной в тот город, куда сразу после его отъезда в училище уехала учиться и Люба. Они переписывались. В свой первый курсантский отпуск он поехал к ней. Люба встретила его на вокзале. С ней был симпатичный, модно одетый парень. Говорили они не долго. Герард успел купить билет дальше до дома на этот же поезд. Много раз потом он писал ей письма, но это были письма-дневники. Он их уничтожил через 10 лет. Адрес же её в этом городе помнил до сих пор. Улица строителей, дом...
Тогда аэропорт назначения закрылся морозным туманом прочно и надолго. Васин, повинуясь какому-то безотчётному чувству, оделся и вышел из гостиницы, где экипаж коротал время в ожидании погоды. Была ночь, тихая и морозная. На метеостанции ему сказали, что туман до утра не рассеется. Время у него было. Васин вышел на привокзальную площадь и спросил таксиста, знает ли он в этом городе вторую улицу Строителей.
- Я здесь всё знаю, - сонно ответил таксист. - Отвезти?
Через полчаса они были на месте. Герард вышел из машины, негромко хлопнув дверцей.
- Эй, лётчик! А платить кто будет? - удивился таксист и шустро выскочил из тёплого чрева «Волги».
- Я поеду с вами обратно, подождите немного.
Водитель успокоился и снова нырнул в машину. Васин подошёл ближе к дому. Это было старое деревянное здание постройки конца сороковых годов. Квартира должна быть на втором этаже. Здесь она сейчас или нет? Возможно, переехала в другое место. Но он знал только этот адрес.
Вот здесь она ходила, любила другого. Где, с кем она сейчас? Хорошо ли ей? Да и в этом ли городе она сейчас? Какой стала, спустя тридцать лет? При современных средствах поиск её займёт немного времени. Но зачем? Сказать, что она до сих пор снится ему из такой далёкой и невозвратной юности? И светло и грустно от таких снов. Последний раз снилась месяц назад.
Не знает этого она и никогда не узнает. Ну а если просто позвонить по телефону и услышать её голос? Нет, нет, нет. Пусть лучше сохраниться в памяти юной, красивой и весёлой. Ведь неизвестно, какая она сейчас.
Он последний раз бросил взгляд на старый дом и сел в машину.
- Кого-то ищете, командир? - спросил водитель.
- Да вот этот дом, - кивнул Васин. - Девушка здесь жила...
- Девушка? Тут раньше женское общежитие было. А давно она тут жила?
- Около тридцати лет прошло.
- Фью! - свистнул таксист. - Мне тогда 10 лет было. В то время тут всего несколько домов стояли от бумагоделательного комбината. А ваша жена здесь жила и работала?
- Да. Но не жена. В этом городе я видел её последний раз.
- Что же, умерла, погибла?
- Да нет, так жизнь распорядилась. Она с другим осталась.
Шофёр помолчал, щёлкнул прикуривателем, затянулся и неопределённо сказал:
- Да, жизнь! Я вот тоже когда-то в школе любил. Куда теперь поедем, командир?
- В аэропорт.
Ранним утром, когда все ещё спали, над городом, набирая высоту, прогрохотал самолёт. Это Васин уводил свою машину в освободившийся от тумана аэропорт назначения. В нарушение правил, запрещающих полёты над городом, он на несколько секунд затянул разворот после взлёта и этого было достаточно, чтобы пройти поближе к тому дому, перед которым стоял ночью, и уже сверху бросить на него прощальный взгляд.
Где ты сейчас? С кем? Как живется тебе? Вспоминаешь ли иногда?
В морозной дымке внизу ничего уже не разобрать.
Ровно и мощно гудели двигатели, выталкивая самолёт вверх с вертикальной скоростью 30 метров в секунду.
-Ещё партию?
- Должен же я отыграться. Скажи, Иван, сколько ты в прошлом месяце налетал?
- Не густо. 35 часов. А мог бы и все 60 налетать, если бы не учёба да прохождение полугодовой комиссии. Я же её почти 10 дней проходил. А когда-то за полчаса.
- Вспомнил! Раньше один врач отряда был - и всё. А сейчас врачей у нас, как в городской поликлинике. Им же чем-то нужно заниматься. Вот и гоняют нашего брата. Кстати, за экономию получил что-нибудь?
- А ничего не получил. Тьфу! - сплюнул он ладонь лимонное семечко. - Какая у нас к чёрту экономия? С начала месяца вроде наэкономил три тонны. А в конце месяца прилетаем в Бегишево, там топлива нет. Приказали лететь на дозаправку в Уфу, там всегда керосин есть. Вот и накрылась экономия. А пока мы летали в Уфу, пассажирам на три часа задержку дали, сказали им, что в Бронске туман. А кто-то из пассажиров позвонил сюда знакомому, прямо в аэропорт. Этот знакомый говорит, что не было тут тумана, и нет. Солнце, мол, тут светит. Тогда пассажиры в амбицию. Пришлось им сказать истинную причину задержки. Всё равно не верят. Бузили там, пока мы из Уфы с полными баками не сели.
- Что же, это не ново. Вот вроде внешне у нас всё хорошо. Быстрота, относительный комфорт. В общем, эталон на транспорте.
- Это для пассажиров, - уточнил Дягилев. - Они же видят всю нашу кухню только снаружи. А снаружи её подкрашивают.
Читатель, оставим на время командиров доигрывать партию и допивать ром и вернёмся на 15 месяцев назад, чтобы посмотреть, о чём писала газета «ВТ» в феврале 1986 года №-34 (19781) от 06. 02.
К вопросу экономии топлива и культуры обслуживания пассажиров.
28. 01. 86г. Рейс № 1146 Челябинск- Брежнев - Чебоксары. Посадка в Брежневе (так умудрились назвать одно время Ижевск, но потом одумались) в 15ч. ЗО мин.
«... Хоть часы по Аэрофлоту сверяй! - сказал сосед С. Гаврилина, работника Чебоксарского электролампового завода, - точно по расписанию сели. К сожалению дальше не сверялись не только часы, но и сутки. 12 часов пассажиры провели в аэровокзале без всякой (!) информации о дальнейшем рейсе. В 5 часов утра их усадили, наконец, в самолёт и, ничего не объясняя, привезли в... Куйбышев. Быть может, испортилась погода, и самолёт улетел на запасной? В Куйбышеве в самолёт сели два пассажира в форме Аэрофлота, и самолет направился в порт назначения. Завеса таинственности приоткрылась просто. В аэропорту Брежнева, перед прибытием туда самолёта, следующего строго по расписанию, появилась грозная телеграмма за № 271805, подписанная первым заместителем начальника ПУГА (Приволжское управление ГА) Б. Комоновым: «Для вывоза делегатов чебоксарского авиаотряда рейс 1146 выполнить с посадкой в Куйбышеве». Слово делегаты уважаемый Б. Комонов написал зря. Это были всего лишь участники совещания, проходившего в Куйбышеве. Совещаются тут часто и много...».
Ну да пусть совещаются. Правда, от совещаний этих, известно, току мало. Всё для галочки. Дело в другом. Почему ради двух служебных пассажиров, которые летали на самолётах бесплатно по служебному билету, сочли возможным держать в неведении половину суток почти 50 человек? Бог с ним, с перерасходом топлива. Плевать. В чём провинились пассажиры? Б. Комонов уже за давностью лет на это не ответит. Несколько лет назад начальника ПУГА проводили на заслуженный отдых. С почётом. Не так, как провожают рядовых лётчиков.
Дело в другом и это «другое» поражает. В аэрофлоте, как нигде, призывают к дисциплине. К какой - не сказано. Надо полагать, к дисциплине разумной. В Брежневе же (Ижевске) проявили твердолобость и упрямство (считай дисциплину). Там в течение полусуток держали самолёт и экипаж, ибо в Куйбышеве (теперешняя Самара) он ни по указанию Комонова ни даже по указанию господа бога сесть бы не смог: там был туман. И терпеливые российские люди 12 часов мыкались в неуютном вокзале безо всякой информации. А два служебных пассажира, в меру пьяненькие, храпели в гостинице в номере не для простых смертных. Думали ли «делегаты» или тот же Комонов о пассажирах? Вряд ли. Они были для них чем-то абстрактным, как тогда говорили - загрузкой.
В статье не указаны фамилии «делегатов». Но со стопроцентной уверенностью можно сказать, что один из них был командир Чебоксарского отряда, а второй, скорее всего, его замполит.
А теперь подумай, читатель, в какой удивительной стране мы жили! Где ещё такое возможно? И что бы сделали с Комоновым, скажем, американские пассажиры, если бы он отобрал у них 12 часов времени, причинив массу неудобств? Правильно. Они бы все дружно подали в суд. А тот присудил бы Комонову столько, что пришлось бы, как говорят, по миру с сумой...
И ещё один вопрос не даёт покоя. А если бы туман был сутки, двое?
Заслуженный пилот СССР Комонов за время перестройки успешно перестроился и, не менее успешно, освоил рыночную экономику, которую в известные времена активно охаивал, как загнивающую. В начале 2002 года ушёл на пенсию с должности начальника управления. В нынешние времена ему вряд ли пришло бы в голову так поступить с пассажирами. Нынче время хоть и хреновое, но уже не советское. Да и люди уже не те. Не советские.
- Экономим, чтобы безжалостно растранжирить, - сказал Дягилев. - Парадокс!
- Авиация - страна парадоксов, Иван. Да и вся наша страна - тоже. А ещё - загадка для иностранцев. Никак они понять не могут, как это в богатейшей ресурсами стране мы умудряемся жить с пустыми полками магазинов? Вроде бы вся страна напрягается, работает в три смены, а результата нет. Всё, словно в Бермудский треугольник проваливается. Ничего, нигде и никогда не хватает. Вот у нас: не хватает топлива, двигателей, запчастей, смазочных материалов...
- Гримасы социализма. Да и не хватает-то только народу. Кстати, в капитализм вкатимся, думаешь, всем всего хватать будет? Нет, получим ещё больше гримас. Брежнева многие вспомнят.
- Катимся, катимся, а куда прикатимся? - пропел Васин, делая ход конём. - У тебя, Иван, не возникало чувство, что страна существует для Аэрофлота, а не он для страны?
- Возникало и не раз. Да и вообще у меня впечатление, что там, в палатах московских, давно не знают толком, что у нас делается. Особенно в авиации ПАНХ. Там ведь как: хочу - лечу, не хочу - сто причин найду. И прикроюсь святым словом – безопасностью полётов. Этой фразой, как поп крестом от нечистой силы, всё прикрыть можно.
- Ну, в ПАНХе известно, как летают. Половину полетов можно сократить без всякого ущерба. Но куда лётчиков девать, если всё это сократить до разумных пределов? Сам же знаешь: на севере Ан-2 и Ми-8 за водкой гоняют по тайге за 700 километров.
- А чего ж не летать, если заказчик оплачивает и подписывает это, как производственный налет. Летал и не раз. Эх, развесёлая была жизнь. И платили неплохо. Но удовлетворения не было.
- Но оплачивает это государственными деньгами.
- Конечно. За свои бы деньги не полетел. А государственный карман - он бездонный. Пока ещё. Хотя, для чиновников он всегда таковой и был и будет. И, собственно, что изменилось на третьем году перестройки? Ничего, кроме лозунгов. Ведь всё, как было, так и осталось государственным. Как летали начальники на охоту в тайгу на Ми-8, так и летают. Говорят, очень удобно. А заявки выписываются на патрулирование газо и нефтепроводов. Или вот подсчёт оленей с воздуха. Зачем? Для чего?
- А ты видел, сколько туш выгружают из вертолётов после таких «подсчётов»? И куда потом везут?
- Всё-таки удивительная у нас страна, Герард. Ни какая другая этого давно не выдержала бы.
- Это точно. Я в прошлом году за грибами в тайгу летал, знакомый командир вертолёта пригласил. У них вдоль трассы нефтепровода куча посадочных площадок. Садись, где хочешь. А грибов там - море. Так вот, пока они грибы собирают, вертолёт, якобы, летает. Понимаешь? Но это ещё ничего. А вот когда я услышал в эфире, что по нефтепроводу шпарит тяжёлый Ми-6, я чуть с ума не сошёл. Это был явный перебор. Он же в час больше трех тонн керосина съедает. Но и это ещё не всё. За ним следом по этой же нитке с десятиминутным интервалом летит Ми-8. Этот тонны полторы в час расходует. И даже это не всё. В эфире я услышал ещё и самолёт Ан-2. Он летел... по той же трассе. Представляешь? На 50-километровом участке летает почти эскадрилья всякой техники. Прорва топлива уходит. От кого они в тайге, где на сотни вёрст ни души не найдёшь, это охраняют? Говорят, ищут утечки. Но для чего тогда наземные приборы? А в стране на уборку хлеба топлива не хватает.
Читатель, если ты думаешь, что наш герой что-то преувеличивает, то я - автор этих строк могу подтвердить: да, так было. Изо дня в день, из года в год. Мне тоже приходилось принимать участие в этих лишённых смысла полётах. Такова была система. И если ты, читатель, не связан с авиацией, тебе трудно представить размах этой вакханалии. Сжигались сотни тысяч тонн топлива. Нет, миллионы. И это не считая военной авиации, которая жгла в то время в пять раз больше авиации гражданской. Это было самоедство государства. Это была собака, яростно грызущая свой хвост. И по расчётам, она бы его отгрызла в начале третьего тысячелетия. Ну а уж чем бы жила тогда Европа...
В подтверждение слов моих и моего героя приведу отрывок из газеты «ВТ» от 1988 года.
«... Больно представить и смотреть, как на открытом по метеоусловиям тридцатикилометровом участке нефтепровода делается дневная санитарная норма налёта ( 8 часов лётного времени). Пилоты прекрасно понимают, что наносят ущерб такой никому не нужной работой. Может быть, запретить? Но зачем? Ведь это план, премиальные и другие почести. Вот и получается: чем хуже государству - тем лучше Аэрофлоту, этому государству в государстве. Существующий порядок морально калечит людей. Пора, пора остановиться и что-то решать...».
Ан-2, да и вертолёты тоже, пролетает в минуту три километра. Тридцать - за десять минут. Нетрудно подсчитать, сколько раз он пролетит над этим участком нефтепровода за 8 часов. И сколько сожрёт топлива. А если учесть, что труб в стране закопано столько, что если их вытянуть вокруг экватора, они обовьют его не один раз. И ежедневно в стране сотни единиц всякой техники висели над этими трубами: нефтепроводами, газопроводами, продуктопроводами.
Это было, не убоюсь этой фразы, узаконенное вредительство. Государство ело самоё себя. И съело. Не выдержало.
А тогда до остановки было ещё четыре года. Она придёт и будет мучительной и болезненной. И будут люди радости искать в прошлом. Но могла ли такая их радость длится долго? Не-ет, многовато что-то развелось людишек на этой планете.
Ты представил, читатель, почему тогда на наших заправках не было бензина? А ведь нефти добывалось намного больше, чем сейчас, и все заводы Советского Союза работали на полную мощность круглосуточно. Ку-да мы ка-ти-лись? Аэрофлот считался вторым после ВВС потребителем топлива. Не знаю, как было в ВВС, но в Аэрофлоте зря топлива сжигалось много. Впрочем, если судить по всеобщему бардаку в стране, его не меньше бесполезно сжигалось и в ВВС.
- И ведь заказчики идут на это безобразие! - воскликнул Дягилев.
- Так они же не в Америке живут, а тоже в СССР. У них тоже план, от которого премии зависят. Им предложи космический корабль взять для патрулирования своих труб, они и его возьмут, - засмеялся Васин. - Но... мне опять мат.
- Ты сегодня не в форме, - сказал Дягилев и потянулся к рюмке. - Давай за победу, а то сейчас твоя половина придет.
- Нам ли их теперь боятся!
- Не в этом дело. Просто я женской ворчливости не переношу.
- Да, - вздохнул Васин. - Моя к старости стала излишне ворчлива. А может мы все такие, только не замечаем этого за собой?
В прихожей стукнула дверь, и послышался голос:
- Васин, ты дома?
- Вот, накаркал! - засуетился Дягилев. - Убирай бутылку под стол. Рюмки, - он быстро выпил свою, - тоже. Чай сюда давай.
- Помяни чёрта - тут же явится, - тихонько смеялся Васин, расставляя на доске фигуры.
Пока жена снимала в прихожей плащ, они всё убрали.
- Здравствуйте, мужички! - вошла она на кухню. - Чего это вы здесь, а не у телевизора? Ага, всё ясно! А шахматы для прикрытия поставили? Какой праздник отмечаете? Ещё не целовались?
- Здравствуй, Евгения! - привстал Дягилев. - Вот, играем.
- Играете? Да у тебя же, Иван, ферзь и король неправильно стоят. Допивайте уж свой вонючий ром, конспираторы. Я запах почувствовала ещё в коридоре. - Она внимательно посмотрела на мужа и вдруг спросила: - Герард, у тебя что-то случилось?
- Что у меня может случиться? - отмахнулся Васин, не поднимая глаз.
- Герард, за 30 лет я тебя изучила. Признавайся.
- В отпуск я пошёл, вот и всё.
- Вот это дела! - взмахнула руками женщина. - Мы же летом вместе собирались.
- Так обстановка сложилась.
- Хоть бы раз в три года эта ваша обстановка позволяла вместе отдохнуть.
- Женя, говорю же тебе, так обстановка сложилась. Всем экипажем ушли.
- Батюшки! - ахнула супруга. - У тебя ЧП?
- Да всё нормально у него, Евгения, - вступился за друга Дягилев. - Там вопрос другого порядка.
- Вот так всю жизнь! - сердито громыхнула кастрюлей жена. - То обстановка меняется, то министр летом отпуска запрещает, то командир не отпускает...
- Зато у тебя хороший муж и прекрасный лётчик.
Супруга Васина резко повернулась, бросила на стол полотенце, упёрла руки в полные бёдра и неожиданно визгливым голосом прокричала:
- Да мне-то что оттого, что он хороший лётчик? Мне-то что? Денег много? Так у сестры вон муж сварщик и такие же деньги получает. Вот он наверно специалист высшей квалификации. Ему и квартиру через год после свадьбы дали. Дети родились -
трёхкомнатную квартиру получили. И путёвки на юг семейные дают через год. А мы вот эти 37 кооперативных квадратных метров девять лет ждали. А может у твоей Ольги хоромы?
- Ты же знаешь, тоже двухкомнатная.
- Вот! А у сестры трёхкомнатная, такая, что в ней наши три уместятся. И не кооперативная кстати. И муж её в выходные и по ночам дома, а мы вас дома пол жизни не видели. В молодости вы по пол года на своей вонючей химии пропадали, да на всяких ваши учёбах да в УТО дурацких. Дети-то без вас выросли. Да и сейчас! Я как-то почти две недели с ним, - зло кивнула в сторону мужа, - записочками переписывалась. Прихожу с работы, записка: ушёл на вылет. Утром встаю, собираюсь на работу - ему пишу. Прихожу вечером, снова от него привет. Разве это работа?
- Это он куда-то налево ходил, - улыбнулся Дягилев.
А может и налево! - вдруг всхлипнула женщина. - Дуры мы были в молодости. Повлюблялись в вашу бижутерию на казённых костюмах, да в красивые фуражки с кокардами. Ах-ах, лётчики-романтики! Специалисты высшей квалификации! Да разве к специалистам так относятся? Вон у вас некоторые до пенсии в обшаге живут. А годы уходят. Горе с вами, лётчики! И жалко вас. Вон сколько умирает, до шестидесяти не дожив. А пенсии? Чем ваша пенсия от моей будет отличаться?
- Ну, с жильём-то везде трудно, - вставил всё-таки Дягилев фразу.
- Трудно, но хуже, чем в вашем голофлоте нигде нет. Да и порядки у вас, вечно чего-то боитесь.
Женщина обречённо махнула рукой и ушла из кухни. Васин искривился в гримасе хмурой улыбки.
- Ты, Иван, не обращай на неё внимания. Это она из-за отпуска.
- Да чего там! - Дягилев махнул рукой. - Права она. Мы привыкли к нашим порядкам, притерпелись. А ведь действительно всего боимся. Диспетчеру в воздухе боимся возразить - пришьют нарушение фразеологии. И - иди сдавай зачёты. Врачу боимся возразить – от полётов отстранить может. С перевозками в конфликт вступишь - пиши объяснительную. А почему лётчик всего боится? Да потому что легко раним. Его многие могут от полётов отстранить и лишить работы. Вот, как, например, тебя.
- Да чёрт с ними со всеми! - выдохнул Васин. - Доигрывать будем?
- Допивать будем.
Васин вытянул из-под стола бутылку. Выпили без тоста и привычного чоканья.
- Где ты эту гадость приобрёл? - покосился Дягилев на бутылку. - Нет ничего лучше нашей водки.
- Где же её взять? Вон талоны за прошлый месяц так и остались не отоваренные. Не могу я часами в тысячных очередях стоять и матюги нашим правителям слушать. Как всё это надоело, Иван! Поживём ли когда по человечески? А эту, - кивнул на бутылку, - в Одессе, кажется, купил. Там с водкой нет проблем, сам знаешь. Начихали они на Горбачёва - Лигачёва и всех прочих трезвенников. Ещё будешь?
- Не выбрасывать же. А потом проводишь меня, подышим кислородом.
Через десять минут они вышли на улицу. Темнело. Вовсю пахло неповторимым запахом наступающей весны.
- Мне кажется, у каждого времени года есть запахи, - сказал Дягилев.
- А я ощущаю почему-то только запах весны, - с грусть в голосе произнёс Васин, вдохнув воздух полной грудью. - Он мне напоминает юность и первую любовь.
- А ещё курсантскую жизнь.
- И её тоже. Это неразделимо. Какое время было, Иван! На полёты, как на праздник шли. Я тогда даже в коммунизм почти поверил.
Мимо прошла стройная женщина, источая терпкий аромат духов, Дягилев посмотрел ей вслед и, потянув носом, сказал:
- Рублей на сто пахнет, не меньше.
- Пожалуй, - улыбнулся Васин. - А помнишь, Иван, курсантскую заповедь: если ты увидел на улице хорошую девушку - не забудь переключить переключатель рода работ в режим «Сопровождение».
- А эту помнишь: лучше потерять любимую девушку, чем скорость на четвёртом развороте.
- Ещё бы! - задумчиво произнёс Васин. Скорость я не терял ни разу, а вот девушку...
- Э, брат! Ты ещё не можешь забыть свою Любашу?
- Ты же знаешь, Иван, первая не забывается.
- Она тебя не любила.
- Это неважно. Любил я. До сих пор иногда снится из того далёкого времени. Сначала с пионерским галстуком, потом с комсомольским значком.
- До сих пор жалеешь?
- Бессмысленно жалеть о том, что безвозвратно ушло. Но что сделаешь с памятью? Иногда набегает какая-то светлая и лёгкая печаль, словно дуновение ласкового ветерка. Ну, ладно, Иван. До встречи.
- Пока, Герард.
Они хлопнули друг друга по ладоням, как привыкли с курсантских времён и разошлись.
Как-то волею судьбы несколько лет назад Герард посадил свой самолёт на запасной в тот город, куда сразу после его отъезда в училище уехала учиться и Люба. Они переписывались. В свой первый курсантский отпуск он поехал к ней. Люба встретила его на вокзале. С ней был симпатичный, модно одетый парень. Говорили они не долго. Герард успел купить билет дальше до дома на этот же поезд. Много раз потом он писал ей письма, но это были письма-дневники. Он их уничтожил через 10 лет. Адрес же её в этом городе помнил до сих пор. Улица строителей, дом...
Тогда аэропорт назначения закрылся морозным туманом прочно и надолго. Васин, повинуясь какому-то безотчётному чувству, оделся и вышел из гостиницы, где экипаж коротал время в ожидании погоды. Была ночь, тихая и морозная. На метеостанции ему сказали, что туман до утра не рассеется. Время у него было. Васин вышел на привокзальную площадь и спросил таксиста, знает ли он в этом городе вторую улицу Строителей.
- Я здесь всё знаю, - сонно ответил таксист. - Отвезти?
Через полчаса они были на месте. Герард вышел из машины, негромко хлопнув дверцей.
- Эй, лётчик! А платить кто будет? - удивился таксист и шустро выскочил из тёплого чрева «Волги».
- Я поеду с вами обратно, подождите немного.
Водитель успокоился и снова нырнул в машину. Васин подошёл ближе к дому. Это было старое деревянное здание постройки конца сороковых годов. Квартира должна быть на втором этаже. Здесь она сейчас или нет? Возможно, переехала в другое место. Но он знал только этот адрес.
Вот здесь она ходила, любила другого. Где, с кем она сейчас? Хорошо ли ей? Да и в этом ли городе она сейчас? Какой стала, спустя тридцать лет? При современных средствах поиск её займёт немного времени. Но зачем? Сказать, что она до сих пор снится ему из такой далёкой и невозвратной юности? И светло и грустно от таких снов. Последний раз снилась месяц назад.
Не знает этого она и никогда не узнает. Ну а если просто позвонить по телефону и услышать её голос? Нет, нет, нет. Пусть лучше сохраниться в памяти юной, красивой и весёлой. Ведь неизвестно, какая она сейчас.
Он последний раз бросил взгляд на старый дом и сел в машину.
- Кого-то ищете, командир? - спросил водитель.
- Да вот этот дом, - кивнул Васин. - Девушка здесь жила...
- Девушка? Тут раньше женское общежитие было. А давно она тут жила?
- Около тридцати лет прошло.
- Фью! - свистнул таксист. - Мне тогда 10 лет было. В то время тут всего несколько домов стояли от бумагоделательного комбината. А ваша жена здесь жила и работала?
- Да. Но не жена. В этом городе я видел её последний раз.
- Что же, умерла, погибла?
- Да нет, так жизнь распорядилась. Она с другим осталась.
Шофёр помолчал, щёлкнул прикуривателем, затянулся и неопределённо сказал:
- Да, жизнь! Я вот тоже когда-то в школе любил. Куда теперь поедем, командир?
- В аэропорт.
Ранним утром, когда все ещё спали, над городом, набирая высоту, прогрохотал самолёт. Это Васин уводил свою машину в освободившийся от тумана аэропорт назначения. В нарушение правил, запрещающих полёты над городом, он на несколько секунд затянул разворот после взлёта и этого было достаточно, чтобы пройти поближе к тому дому, перед которым стоял ночью, и уже сверху бросить на него прощальный взгляд.
Где ты сейчас? С кем? Как живется тебе? Вспоминаешь ли иногда?
В морозной дымке внизу ничего уже не разобрать.
Ровно и мощно гудели двигатели, выталкивая самолёт вверх с вертикальной скоростью 30 метров в секунду.
-------------------------------------------------
ГЛАВА 5 ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
Вы хоть раз попросите пилота
Рассказать, что у них за работа?
Есть ли в небе для жизни угроза?
И он скажет вам лишь об одном:
Есть поэзия в небе земном.
На самой же земле - только проза.
В лётном подразделении Байкалова с утра царила суета. Шли сборы на АХР. Как всегда вылетам в такие командировки предшествовала неразбериха. Многие экипажи ещё не знали, когда и в какие районы они полетят. Естественно лётчики домогались командиров звеньев, чтобы уточнить координаты будущей работы. Командиры звеньев разводили руками и посылали их к командиру эскадрильи. Но и тот толком ничего не знал, ибо не из всех хозяйств были телеграммы с вызовом. И Бек и Глотов без конца заставляли командиров звеньев звонить в закреплённые за ними хозяйства. Вопрос один: когда будет вызов? А он мог быть утром, в полдень или вечером.
В такой вот обстановке экипажи каждый день приезжали с утра и готовые к вылету сидели на чемоданах в ожидании телеграмм. Порой в таком режиме проходил не один день, прежде чем какой-то экипаж вылетал. От вынужденного безделья собирались в комнате отдыха, обсуждали гримасы перестройки, травили анекдоты, рассказывали всевозможные байки, играли в шахматы, смотрели телевизор. Через 10 минут он периодически выключался, и тогда его били кулаком по корпусу. Вопреки всем законам электроники он снова начинал работать.
- Кто попадёт в АК-Чубеевский район работать - дрянь дело, - басил командир самолета Митрошкин - Я там два сезона работал. Поля маленькие - не развернуться, местность сильно пересечённая, подходы к полям сложные, много высоковольтных линий и лесополос. Только успевай головой вертеть. А уж жильё и питание, - он цыкнул сквозь зубы, - хуже нет. Или к какой-нибудь тётке поселят, у которой телёнок в избе и гусыня под кроватью на яйцах сидит, или в старом клубе без отопления. Да и аэродромы там маленькие и грязные.
- Грязней нашего базового вряд ли найдёшь, - возразили ему.
- Я про него и не говорю, он вне конкуренции, - согласился Митрошкин. - Так ведь на оперативном аэродроме есть с кого спросить и кого отодрать за грязь и всё прочее, на здесь кого отдерёшь? Боброва? Он сам может отодрать. С парткома спросить? Ха, где сядешь – там и слезешь. Или с Агеева?
- Не смеши, Митрошкин. А про гусыню - это ты точно сказал. Помнишь, у нас второй лётчик был Максимов? Он потом в Минск перевёлся?
- Был такой.
- Он спал в одном из колхозов на такой кровати, под которой эта птица сидела, высиживая яйца. Сидела тихо, Максимов и не догадывался. А однажды вечером, когда уже разделись и спать собирались, он в одних трусах сидел, свесив ноги; и от избытка энергии раскачивался на проволочной сетке кровати. И птице это не понравилось. Может, подумала, что у неё яйца хотят отнять. Вытянув из-под кровати длинную шею, она схватила клювом торчащее из-под семейных трусов, яйцо. Хозяйка чуть с ума не сошла, когда Максимов неожиданно заорал диким голосом. Только что смеялся и вдруг заорал. Да и ребята перепугались. А эта сволочная птица не отпускает. Пока Максимов орал, соображая, кто в него вцепился, прибежала хозяйка и кое-как оттащила гусыню.
- Яйца-то целы остались?
- Да целы. Но Максимов после этого, куда бы ни прилетал, первым делом под кровати заглядывал. Даже в гостиницах.
- Го-го-го! Хе-хе-хе! Гы-гы-гы! - ржали лётчики.
- А знаете, как наши самолеты в любом аэропорту узнают? - спросил кто-то - По грязи на крыльях.
Действительно, это был своего рода опознавательный знак. В осеннюю и особенно в весеннюю распутицу стоянки Ан-2 превращались в болото. Техники лазили по самолёту в грязных резиновых сапогах, оставляя на них куски грязи и безобразные отпечатки подошв на крыльях. Даже видавшие виды фронтовики качали головами, наблюдая эту картину. И не удивительно, что люди от таких условий труда увольнялись. Техников не хватало, а про механиков давно уже забыли.
В Бронске, который имел семь типов летательных аппаратов, на Ан-2 смотрели, как на обузу, но, увы, необходимую. Некогда незаменимые в этом регионе и чуть ли не единственные, их уважительно называли лайнерами, холили и хорошо обслуживали. В пору молодости этих самолётов переучиться с По-2, ещё довоенного двухместного «кукурузника» с открытой кабиной на многоместный тяжёлый Ан-2 было всё равно, что освоить самолёт Ил-86. Со временем, во многом благодаря Боброву, в порту появились комфортабельные турбовинтовые и реактивные самолёты, и Ан-2 постепенно стал уходить на задворки бронских авиаторов. Но они, как и прежде, были не заменимы. Об этих машинах вспоминали, когда заказчики просили отвезти их груз туда, где не сядет никакой другой самолет.
Вспоминали о них и председатели колхозов, когда их поля атаковала прожорливая саранча, в считанные дни, превращая плодородные поля в подобие полупустынь. И тогда заказчики не жалели ничего и им было наплевать на всю авиацию мира, кроме этого многоцелевого самолёта. Понимая важность работы не жалели времени и экипажи. Спали по четыре часа, над полями гудели от темна до темна. Экипажи кормили так, что у них начиналась одышка. В поисках водки агрономы шастали по соседним районам, посылали гонцов в Бронск и, несмотря на практически сухой закон, водку находили. Люди работают с высокотоксичными ядами, а всем известно, водка выводит яды из организма и нейтрализует их вредное воздействие. Так это или нет, но в авиации были в этом уверены. Да и вообще водка в малых дозах полезна в... любом количестве.
Помнили об этих самолётах и пассажиры райцентров и других населённых пунктов, которым Ан-2 были важнее любых суперлайнеров, ибо они не могли приземляться на сельской окраине.
Бесконечны наши просторы, ещё бесконечнее наши дороги. Настолько бесконечны, что кое-где полностью отсутствуют. А там, где есть их жалкое подобие, можно проехать только летом в сухую погоду. И не вздумай, пассажир, туда сунуться осенью, весной и зимой. Тут поневоле вспомнишь про Ан-2.
Нет, самолёт этот не забывали. Старичок еще очень был нужен. За сорок лет своей жизни он перевёз 250 миллионов пассажиров и миллионы тонн груза. А на севере он был просто незаменим. Сколько тысяч людей обязаны ему своей жизнью! Но для этого самолёта уже ничего не делали, чтобы улучшить его существование. Всё катилось по инерции, по накатанной ранее колее. В крупных аэропортах на него смотрели, как на доисторическое ископаемое животное, чудом не вымершее. А кое-где способствовали его быстрейшему вымиранию, не думая, что это уникальное и довольно дешёвое средство передвижения.
Его считали морально устаревшим. Но жизнь нет-нет, да и заставляла вспоминать про него не только на местах, но и министерских кабинетах. И тогда рождались постановления: создать, более современный, комфортабельный и скоростной самолёт, способный садиться туда же, где садится Ан-2. А также способный выполнять работы по обслуживанию сельского хозяйства. Проходили годы, и конструкторы с удивлением отмечали, что ничего, более лучшего и надёжного для этих целей они, увы, создать не могут. Правда фирма Антонова все же сделала уникальный турбовинтовой Ан-28, но его с потрохами продали полякам. И теперь СССР покупала свой же самолет за границей.
А с сельским хозяйством вышел анекдот. На ветер выбросили миллионы рублей, наклепав неизвестно кем придуманных самолётов М-15. Во многих особенно южных аэропортах их железные ржавеющие ряды видели много лет. А потом они пошли на металлолом. Ничего не прижилось. А трудяга Ан-2 по прежнему работал за себя и своих неудачливых собратьев. Жаль, что самолётам не ставят памятники из бронзы. Ан-2 его заслужил.
Командир ОАО Бобров ежегодно заверял коллектив, что начнёт, наконец, асфальтировать стоянки и рулёжные дорожки для этого самолёта. Заверял последние 10 лет. И в это давно уже никто не верил. Лётчики смеялись, техники увольнялись. На всё находились деньги: на строительство теплиц и ангаров, складов и гаражей, на фонтаны и стелы на привокзальной площади, на строительство и ремонт административных зданий, на оплату труда раздувающемуся, как на дрожжах, административному аппарату. Не находилось только несколько десятков тысяч рублей на улучшение условий работы (да и безопасности) пилотов Ан-2. Никто не хотел этим заниматься.
В этот день несколько экипажей сидели в комнате отдыха с самого утра. По телевизору стучать надоело и его выключили.
- Вот и ещё день просидели, - посетовал командир самолёта Ренат Латыпов. - Я уже третий день со своим семейством прощаюсь, а вечером снова домой возвращаюсь. Жена смеётся. Да и от безделья маяться надоело.
- А ты стихи сочиняй, - посоветовали ему. - Вон уже рифмами заговорил.
- Заговоришь тут... пятистопным ямбом, - лениво выругался Латыпов и посмотрел на часы. - До захода солнца пять часов осталось. Даже если и телеграмма придёт - всё равно нет смысла, на ночь лететь.
- В самолёте переночуете, - заржал Митрошкин, - или вам впервой? Сейчас ночью ниже минус пяти не бывает. Это же Сочи!
Открылась дверь и в проеме обрисовалась злая и взъерошенная физиономия командира звена.
- Срочно собирайтесь, вылетаем. Пришла телеграмма, - сказал он Латыпову и огляделся вокруг. - Где твой экипаж?
- Куда? - заныл Ренат. - Скоро ночь нагрянет. Кто нас под заход встретит? Где ночевать будем?
- Я же говорю, в самолёте, - хихикнул Митрошкин.
- Тебе смешно, - огрызнулся Латыпов. - В холодильнике ни разу не ночевал? Попробуй.
Самолёт Ан-2 славен тем, что в холодное время года в его салоне температура воздуха равна температуре за бортом, а летом, когда печёт солнце, он нагревается так, что можно получить тепловой удар. А от кондиционеров, которые стали в последнее время устанавливать, толку мало из-за малой продолжительности полёта на химии.
- Давайте живо собирайтесь! - настаивал командир звена. - Мне ведь тоже не хочется под вечер лететь, но Глотов настаивает.
- Да ему лишь бы с базы нас вытолкать, - возражал Латыпов. - Он будет дома в тёплой постели спать, а мы где? Давай лучше завтра утром полетим. Ведь ничего не изменится.
- Вот иди к Глотову и доказывай, - повысил голос командир звена. - Докажешь - полетим завтра. Я не смог доказать.
- Будет он меня слушать, - проворчал Латыпов и повернулся к своему экипажу. – Чего расселись? Быстро на самолёт.
Второй пилот и техник вскочили.
- Задержись, - позвал Латыпов техника и тихо спросил:
- Какую-нибудь неисправность не можешь придумать часа на два? Тогда бы завтра с утра полетели.
- Да ты что? Глотова не знаешь? Он же придёт нас провожать. Как его обманешь? Всё тут же вскроется.
- А, ...твою мать! - выругался Латыпов. - Готовь самолёт к вылету. Сколько работаю - не пойму: какой смысл под вечер вылетать? Я, помнится, в самый первый день свой после училища полетел и заночевал у самолёта. Но это летом было, жара стояла. Но ночью в степи было холодно. А сейчас не лето.
- Да никому мы под вечер не нужны. Чем только Глотов думает?
- Кто сказал, что он думает?
- На базе где попало живём и в командировках не лучше. Тьфу!
- А ты-то, Клёнов, где живёшь? - спросил кто-то Гошку.
Все знали, что у него в Бронске нет ни родственников, ни знакомых, у которых можно в критических случаях временно пожить.
- Живу? - Клёнов грустно улыбнулся. - Нигде не живу. Мой адрес - ни дом и ни улица...
-... Мой адрес - Советский Союз?
- Точно! А ночую я в детском садике.
- Где-где? - не поверил Митрошкин. - Это как же так?
- У меня жена в садике работает воспитателем. Я дожидаюсь, когда все родители детей заберут, тогда и прихожу туда. Там и ночуем вместе со сторожихой. Жена спит на маленьком диванчике, а я себе ложе из стульев собираю. А утром, пока ещё детей не привели, на работу ухожу. Тут и коротаю день. Всё бы ничего, да жена беременна. Скоро и там места не будет. А на квартиру в таком положении никто не берёт.
Второй пилот Муромцев, раскрыв рот, смотрел на командира. Он был холост, жил у родителей и вопросы быта его не интересовали.
- А где же ты прописан? - спросил он.
- Нигде. Когда женился - из обшаги выписали. А жена в своём общежитии прописана.
- Ты сколько лет уже здесь работаешь? - спросил командир самолёта Малинин.
- Скоро семь будет.
- Ещё столько - и, возможно, квартиру получишь.
- Хренушки! - ответил Гошка. - Я на очереди 53-й. А в год на наш отряд четыре квартиры выделяют.
- Оп твою мать! - почесал затылок Малинин - Да ещё блатные без очереди лезут.
- Я год в гостинице с женой жил, но по указанию Боброва нас выселили. И поселили строителей, которые на реконструкцию аэропорта прибыли.
- Гостей уважать надо, - с сарказмом произнёс Митрошкин. - Им после трудового дня отдыхать надо. А лётчику не обязательно предполётный отдых соблюдать. Ему и на стульях можно поспать. Ну что за блядская у нас система!
Клёнов женился два года назад. Свадьбу играли в кафе. Весёлые и хмельные гости разъехались по домам. Последними разъехались ... жених и невеста. В общежитие их, даже как жену и мужа, ночью не пустили. Можно, но только до 11 часов. За нравственностью следили строго. Георгий отвёз жену в её общежитие, намереваясь потом вернуться в своё. Но так и не смог в этот вечер оставить её одну. Они провели время в сквере на скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Субботняя летняя ночь была тиха и тепла. Мимо них допоздна гуляли влюблённые парочки, и вряд ли кому из них приходило в голову, что на одной из скамеек сидят муж и жена, только что отметивших своё бракосочетание.
Через два месяца им повезло, они сняли квартиру в благоустроенном доме. Это было счастье. Хозяйка, одинокая и не старая ещё женщина, узнав, что муж лётчик, запросила деньги на год вперёд. Гошка отдал ей деньги, не потребовав расписки. Комната была запущенная, и они с энтузиазмом начали приводить её порядок. Покрасили пол, поменяли выцветшие обои и, наконец, почувствовали себя мужем и женой имеющими хоть и не свой, но всё же отдельный угол. Теперь можно не думать о долгой и холодной зиме. Хозяйка взяла их паспорта, обещав прописать. Сама она почему-то нигде не работала. Вскоре попросила двести рублей, объяснив, что с пропиской возникли проблемы и необходимо, как она сказала, дать на лапу. Ничего не подозревающая Алёнка выделила требуемую сумму. Но и после этого их не прописали. А вскоре хозяйка пришла поздно вечером пьяная, без стука ввалилась к ним в комнату, поставила на стол бутылку водки и объявила:
- Должна же я вас отблагодарить за ремонт.
Они пригубили для приличия, хозяйка же, вылакав остальное, стала петь гнусавым голосом блатные песни, пыталась обниматься с Гошкой а потом уснула на их кровати. Утром Алёна выносила мусор и услышала, как одна соседка говорила другой:
- Опять подруга загуляла.
- Деньги появились. С квартирантов-то своих за год вперёд взяла.
Хозяйка гуляла несколько дней подряд. Иногда к ней приходили собутыльники: неопределённого вида и рода занятий мужчины и женщины. Они пили, потом орали похабные песни и рассказывали такие же похабные анекдоты. Иногда приглашали молодых выпить вместе с ними. Они конечно отказывались.
- Гребоваете? - орала хозяйка. - Вы же интилихенты. Ну и х... с вами!
Однажды один из посетителей предложил им погулять пару часиков, пока он в их комнате с подругой, которую привёл с собой...
От предложения Гошка отказался.
Так продолжалось до Нового года. Хозяйка не вернула им ни паспортов, ни денег. Позже выяснилось, что она их просто потеряла. А, возможно, и пропила. Как-то вечером Алёна сказала пришедшему с работы Георгию, что у них из комнаты исчезло обручальное кольцо, а из чемодана - её красивая кофточка. Он вышел объясняться с хозяйкой.
- Ты чё, парень! - вскричала та, полупьяная. - В воровстве меня обвиняешь? Допроси как следует свою мымру - может она пропила. А если вам тут не нравится - не держу. Других найду.
Было ясно, что говорить с пьяницей бесполезно. Нужно искать другое жильё. Жаль только денег, которых уже не вернуть. Но попробуй найти в Бронске жильё среди зимы.
В конце февраля Клёнов улетел в командировку. Предстояла двухнедельная базировка на севере. Вернувшись, нашёл в квартире затхлость и запустение. На кухне воняло чем-то мерзким от давно не мытой в раковине посуды. Всюду был беспорядок. И Гошка понял: Алёны здесь нет. Войдя в свою комнату, убедился в этом окончательно. Вечером пришла чумная хозяйка и не сразу его узнала.
- У т-тебя ничего выпить нет? - пьяно икая, спросила она.
- Алёна где? - задал он встречный вопрос.
- А-а, твоя кикимора тут уже неделю не живёт. Ты... давай в честь приезда... это, сбегай за самогоном. Я адрес знаю. Отметим. Или в гастроном сбегай за водкой.
За свою жизнь ему не раз приходилось испытывать омерзительное чувство к спившимся мужчинам. Но вот омерзения к спившимся женщинам он ранее не испытывал. Просто такие не попадались. И вот, пожалуйста. Схватив её за полы грязного халата, затряс:
- Пришибу сейчас! Посмотри на часы - скоро полночь. Какой тебе гастроном! Алёна где, спрашиваю?
Хозяйка, ничуть не испугавшись, вдруг прильнула к Гошке, вцепилась в его рубашку, всхлипнула пьяно и прогнусавила:
- Да зачем она тебе? Придёт, никуда не денется. Н-не знаю, где она. Ушла твоя жена. Пойдём лучше спать. Пойдём, у меня и выпить есть.
- Где у тебя водка?
- 3-за батареей.
За радиатором отопления он нашёл почти полную бутылку вонючего самогона.
- К тебе что же и гости уже не приходят?
- Не, не приходят. Все забыли, Гошенька, все. С-сволочи! Когда деньги были - все тут крутились.
Он налил в стакан самогона, протянул хозяйке.
- Пей!
- А ты?
- Я после тебя выпью. Ты же женщина. Потом спать пойдём.
- А не врёшь?
- Сукой буду!
Женщина вытянула половину стакана, отпрянула, как от змеи, протянула ему:
- Теперь ты.
- Допивай всё, я себе ещё налью.
- Интелихенты х.. вы! - выругалась она и допила.
Тут же её замутило. Нагнувшись под стол, она замычала:
- У-уф, гадость! Весь мир - гадость! Вся жизнь- гадость! С-с-волочи...
Через минуту он выволок хозяйку из комнаты и бросил на залитый чем-то диван. Теперь до утра она не проснётся. Потом прошел на кухню и вымыл руки.
В их комнате было пусто. Одиноко стояла пустая кровать. На маленькой тумбочке, где умещалась вся Алёнкина парфюмерия, тоже пусто. Не раздеваясь, он лёг на кровать. Глянул на часы: без двадцати час. Куда идти, где искать жену? И даже записки не оставила. Как выяснилось позже, оставила. Видимо её прочитала и выбросила хозяйка. Порядком уставший, он, тем не менее, заснул не скоро. Через закрытую дверь из зала был слышен пьяный храп хозяйки.
Утром позвонил на работу, попросил пару отгулов по семейным обстоятельствам. Глотов поворчал, но отпустил. Он спросил, не звонила ли его жена, пока он был в командировке. Глотов не знал ничего, но начальник штаба сказал, что звонила несколько раз и справлялась, когда вернется экипаж.
Алёну он нашёл на второй день на новой квартире. Она была большая, четырёхкомнатная. И в каждой комнате жили по семье. Хозяева были где-то в Заполярье, а квартиру сдавали, превратив её в маленькое общежитие. Плата производилась по таксе: 50 рублей с семьи без детей, с ребёнком -70 рублей. Это как раз была Алёнкина зарплата за месяц.
Она рассказала, что собутыльники хозяйки, узнав про его командировку, каждый вечер стали ломиться к ней в комнату. Один особенно принаглел. Однажды, когда они сильно напились, Алена потихоньку одевшись и прихватив всё ценное, уехала к девчонкам в общежитие. Они-то и помогли ей найти эту квартиру.
Здесь они прожили полгода. Прилетел с севера хозяин и сообщил, что срок его контракта истекает, и предложил через две недели освободить жилплощадь. После этого они год жили в гостинице аэропорта, где Клёнов выпросил у Боброва комнату. Там же ютились и другие работники, отчаявшиеся найти жильё в городе. Жили до тех пор, пока не возникла необходимость расселить рабочих, приехавших на реконструкцию аэропорта. И тогда Бобров приказал выселить из гостиницы всех сотрудников.
Так Клёнов стал жить в детском садике.
-------------------------------------
Многие лётчики ждали АХР с нетерпением. Особенно те, кому в Бронске негде было жить, как Клёнову. Это были в основном иногородние. На весь сезон весенне-летних работ они отправляли жён и детей к родителям, решая, таким образом, на время жилищную проблему. Сами же постоянно находились на оперативных точках и на базу прилетали только на день-другой для производства трудоёмких регламентных работ на самолёте. Таких, которые невозможно сделать на полевом аэродроме. И снова улетали.
Всё это для пилотов спецприменения было привычным. Конечно, не очень-то приятно, когда за месяц надо было менять четыре-пять мест жительства и везде снова организовывать свой быт и работу. Но к такому кочевому образу жизни они давно привыкли.
.А люди в каждом хозяйстве разные. Одни, понимая всю сложность и опасность работы пилотов, идут навстречу, стараясь помочь, но есть заказчики, которые терпеть не могут авиахимработы и под любым предлогом стараются избавиться от прилетевшего самолёта. Вместо того, чтобы всё сразу организовать и начать работу, они начинают тянуть резину. Сказать экипажу, что нет желания работать - нельзя, мигом на ковре в райкоме партии окажешься. А там лечение известное: партбилет - на стол, с работы - долой. А иногда иной заказчик не выдерживает: подпишу всё, что надо, командир, только сиди тихо и не звони в райком, что нет организации. А через неделю улетай с богом. Будут тебе гектары для вашего плана.
А резина тянется просто. Дня два ищут положенные на аэродроме огнетушители и не могут найти. День уходит на доставку нескольких лопат, ящика с песком, умывальника, мыла и полотенца. Почему долго? Причина есть. То склад закрыт - кладовщик болеет, то требование на получение подписать некому - бухгалтер в райцентр уехал. Бухгалтер приехал, председатель туда же уехал. И снова разводят руками: без их подписи нельзя со склада взять ни мыло, ни полотенце. Таков порядок.
Воистину прав, воскликнувший, что видимость порядка хуже всякого беспорядка.
Потом день ищут рабочих на аэродром. После этого выясняется, что сломан тракторный погрузчик, а тракторист пьян в стельку. Так проходит неделя. И заказчик не выдерживает. Подпишу всё, только улетай, и без самолёта проблем хватает, посевная страда начинается.
Что ж, проза жизни. Поэзия - она только в небе.
----------------------------
Заместитель командира отряда ПАНХ Виктор Токарев открыл дверь в класс и на мгновение опешил. Находившиеся здесь люди ржали, как колхозные жеребцы. Командир звена Долголетов, переломившись пополам, повизгивал, словно его щекотали за воротником, и хлопал себя по коленям. Мелким смешком рассыпался Митрошкин. Вытирая слёзы, корчился на стуле Муромцев. Ухал басом, словно филин, флегматичнейший человек в отряде командир самолёта Лымарь.
- О-ох, умора! - кряхтел он. Чего только на химии не насмотришься!
- Над чем это вы тут смеётесь? - обратился к лётчикам Токарев. - Я тоже хочу смеяться.
- Да случай я один вспомнил, - пояснил Клёнов. - Я тогда на химии с Зубаревым вторым пилотом летал. Был у нас там старый дед сторожем. В гражданскую войну ещё воевал. Ну вот, как-то утром приезжаем мы на аэродром и видим: дед наш на крыше самолёта сидит на четырёхметровой высоте. А ружьё его внизу валяется. Вы же знаете, на самолёт и молодой не всякий вскарабкается, а тут дед на восьмом десятке. Кое-как сняли его оттуда, спрашиваем, в чём дело? А он одно твердит: смерть рогатая приходила. Ну, думаем, двинулся дед. А он на руль поворота показывает: вот он что сделал. Смотрим, а руль в клочья изодран. Оказывается, на аэродром забрёл бугай-производитель по кличке Мотя. Был он вероятно не в настроении и поэтому стал к деду с рогами приступать, дурно ревя при этом. Дед понял: будет сейчас на рогах бугая болтаться, как его старые шаровары на огородном пугале. Он бросил ружьё и словно макака вскарабкался на самолёт. Как и сам не помнит. А больше спасаться было негде. Тогда раздосадованный бык разодрал рогами руль поворота и покинул охраняемую дедом территорию.
А потом, когда разобрались и у деда прошёл шок, он начал ружьём потрясать, которое было без курка и стреляло последний раз ещё при жизни Пушкина и грозиться «порешить этого зверюгу». А у агронома требовал гранат, чтобы, как он говорил, бой держать, если Мотя снова придёт, потому, как «эта зверюга к танку приравнивается».
- Я этот случай помню, - сказал Токарев. - Вам ещё тогда не верили, думали сами как-то руль повредили. Вот что, мужики. Здесь сейчас будет разбор КРС (командно-руководящего состава, а не крупного рогатого скота, как расшифровывали эту аббревиатуру остряки). Все вылеты на сегодня, кроме Латыпова, отменяются. Можете быть свободными.
Лётчики стали покидать комнату.
Спустя несколько минут, за столами заняли места командиры. Во главе первого стола воссели Байкалов и начальник штаба Чувилов. Последний проволок для изучения солидную кучу бумаг, чем вызвал неудовольствие присутствующих.
- До конца дня просидим, - присвистнул Долголетов.- Скорей бы на точку улететь.
- Ты, Чувилов, половину бумажек припрятал бы куда-нибудь, - недовольно сказал Бек. - Зачем все сюда приволок? Мы ведь их уже читали.
- Это не важно. Вы их читали поодиночке, а теперь будем читать на разборе. Все вместе. Так вот! А приволок ровно столько, сколько сверху спустили, - хмуро отпарировал начальник штаба, нацепляя на нос очки.
- Неужели за две недели столько бумаг пришло? - удивился командир звена Радецкий. - Не может быть!
- Ещё как может! - сказал Байкалов и мрачно пошутил: - Всё это конечно для усиления безопасности полётов. Хотите, нет, а изучать придётся. Прошу, - повернулся он к Токареву.
Тот взял первый документ.
- Эта методическая разработка пришла к нам из управления. Составил её всем вам известный инспектор Сычёв. Ему показалось мало руководства по АХР, утверждённого министром и он решил его дополнить. Творение сие состоит из... сорока листов. Ещё пять листов - пролог и три - эпилог. Вот так. Сколько времени будем читать?
- Там хоть что-то дельное есть? - спросил Глотов.
- Есть, - улыбнулся Токарев. - То же руководство, только вид сбоку. Мы сейчас прочитаем пролог и закончим эпилогом. - Он покосился на Байкалова. – Не возражаешь, командир?
- А не отразится ли это на безопасности полётов? - очень серьезно спросил Радецкий. - Всё же человек старался, творил, ночей возможно не спал.
- Давайте без юмора, командиры! - Байкалов взглянул на Токарева. - Читай... эпилог.
Через пять минут Чувилов вывел на последней странице творения: изучено с КРС лётного отряда. И документ перекочевал по левую руку Чувилова. Справа он брал не изученные бумаги и подавал Токареву. Это были в основном телеграммы из управления и министерства, как всегда требующие, указующие, наставляющие, поправляющие…
Заканчивались они все одинаково: повторно изучить то-то, то-то, то-то... принять зачёты... изучить под роспись. То, что нужно изучать повторно, Чувилов находил и услужливо подсовывал Байкалову. И тот решал, стоит ли это изучать или просто сделать отметку, что повторно изучено. Кое-что, необходимое в повседневной работе, повторяли.
Через час бумаги были благополучно изучены.
- Десять минут перекур, - объявил Байкалов, - потом выступит с анализом безопасности полётов инспектор ОАО Никита Петрович Кухарев.
Кухарев в прошлом военный летчик. Но летал он так давно и так далеко то Бронска, что толком никто и не знал, где и когда это было. Поговаривали, что последняя его. должность -командир полка дальней авиации. Среди пилотов он слыл человеком жёстким и бескомпромиссным. Некоторые уверяли, что в кармане он всегда носит с собой маленькие ножницы, которыми и вырезает талоны нарушений из пилотских свидетельств проштрафившихся пилотов. Многие лётчики боялись его панически и при встрече с ним теряли дар речи.
Из уст в уста много лет рассказывали, что как-то не то в Омаяне, не то ещё где-то приконтрил он экипаж из Тюмени, за нарушение правил захода на посадку. Отобрал Кухарев у них свидетельства, привычно сунул руку в карман, а ножниц не оказалось - дома забыл. Попросил принести ножницы с метеостанции. Но синоптики - молодые девчонки - все их попрятали, жалко им было ребят. Тогда инспектор прошёл в буфет, взял там здоровый нож, которым хлеб режут, и им, разложив на столе документы, буквально выгрыз талоны нарушений. Но это тоже было так давно, что даже те, кто рассказывали, сомневались в достоверности, ибо на базе не помнили случая, чтобы Никита Петрович наказывал кого-то таким образом. Но с нарушителями лётных правил разговаривал сурово. Это он умел. А, нагнав страху, возвращал перепуганным нарушителям свидетельства со словами: «Последний раз...».
Сейчас инспектор делал анализ безопасности полётов по итогам прошлого года.
- Не открою Америки и не изобрету велосипеда, если скажу, что все происшествия в вашем отряде, да и не только в вашем, повторяются из года в год, как всё повторяется в этом мире. Почему? Да потому, что мы никак не желаем делать выводов из ошибок других. Нам обязательно нужны собственные ошибки. Возникает закономерный вопрос: почему это происходит? Где истоки и корни этих происшествий?
Инспектор, закончив прелюдию, снял очки и осмотрел сидящих в зале таким взглядом, словно искал в них злостного нарушителя лётных законов. Все слушали его внимательно. Говорить он умел красиво, вдохновенно и даже артистично.
- Вы, вероятно, думаете, что говорить будет Кухарев прописные истины, давно набившие вам оскомину. Истины эти не новы. Недоученность, несовершенство и слабая подготовка материальной части, нарушение лётной и технологической дисциплины и правил полётов. Этого отрицать нельзя. Но я сейчас скажу вам о другом. Теперь, в эпоху перестройки и гласности об этом можно говорить. Подними я этот вопрос раньше - меня бы не поняли. Я хочу, исходя из опыта работы, выдать вам свой собственный анализ и своё видение некоторых событий. Послушайте, к каким выводам я пришёл, изучая лётные происшествия в нашей беспокойной отрасли.
Теперь на инспектора смотрели заинтересованно. Даже начальник штаба Чувилов, которому на все эти анализы было глубоко плевать и потому уже прикрывший глаза и собиравшийся подремать, снова открыл их, помотал головой, прогоняя сонливость, и заинтересованно уставился на инспектора.
- Сначала речь пойдёт об усталости лётного состава. Да, об обычной усталости, свойственной каждому человеку. Мы привыкли щеголять здоровьем лётчиков. В характеристиках пишем: в полётах усталости не наблюдается. И верят этому и врачи и начальство. Туфта всё это. Устают даже железные самолеты. Я же вижу, какими лётчики улетают, и какими возвращаются через 12 часов обратно, полазив ночью в грозах и болтанке. Но, попробуй, напиши в характеристике, что человек устаёт в полётах - медики замучат его своими барокамерами, велосипедами и другими штучками.
Я вам скажу, что ни разу, нигде ни в одном приказе причиной лётного происшествия, хотя бы косвенно, была названа усталость лётного состава. А она, как известно, снижает работоспособность, притупляет внимание и реакцию на раздражители. Это даже в простой ситуации. Не говоря об экстремальной, где пилот должен действовать почти молниеносно. Вы это прекрасно знаете.
Я обратил внимание, что в авиации, особенно в авиации ПАНХ, лётные происшествия происходят, когда экипаж налётывает 80 и более часов. Естественно, задался вопросом, почему? Вот «Положение о рабочем времени и времени отдыха лётного состава ГА». Этот документ вполне законно даёт возможность нарушать другой документ КЗоТ, в котором сказано, что рабочее время человека не должно превышать 164 часа в месяц. Это все знают. Что же происходит у нас в отрасли на практике? Рабочее время экипажа в день у нас допускается 12 часов. А с оговорками, учитывая специфику, 14 часов (из них лётное время -8 часов), с предоставлением последующих выходных не менее 48 часов.
Так вот, тот экипаж, который начал свою деятельность с начала месяца вырабатывает свои часы за 15-16 дней. Заметьте, что на период АХР, учитывая срочность работ, можно работать практически без выходных. Поэтому и вылётывают лётчики санитарную норму - МЕСЯЧНУЮ - за две недели. Им её, как правило, по согласованию с врачами и профсоюзом продляют на 25%. Но это 3-4 дня. Далее ему до конца месяца предоставляют отгулы. Что говорить, человек уже устал. И тут всё законно. На смену ему приходит другой экипаж (вышел с отпуска в средине месяца) и тоже отлётывает такую же санитарную норму - МЕСЯЧНУЮ. То есть распланированную и рассчитанную на 30 дней работы, а не на две недели. И должен, по логике, тоже идти в отгулы на две недели. Но завтра наступает новый месяц и вот тут-то начинается «организация лётной работы», над которой работают, а, вернее, не хотят работать лучшие умы нашего крылатого ведомства. Они на практике доказывают, как крепко здоровье лётного состава. И как его можно подорвать к сорока годам, когда медики вам скажут «Не годен!».
Так вот, новый месяц - новая санитарная норма. И экипаж до 15 числа отлётывает ещё одну МЕСЯЧНУЮ норму. Каков итог? За 30 дней он отрабатывает двойную норму - 360 часов.
За всё это время он работает по циклу 12 через 12. И это на такой - не убоюсь этого слова, адской работе! Ведь пилот подвержен сильному шуму, вибрации, болтанке, электронному облучению, повышенной температуре и, самое главное, вредному воздействию ядохимикатов. Здоровые у нас лётчики, чёрт возьми, но вот почему-то умирают, не дожив до 60 лет. А в той же Канаде в 65 лет летают спокойно.
Но как бы люди не были здоровы, устают все. И не компенсировать это двумя отпусками, которые они, кстати, проводят, как попало. В санаториях у нас известно кто отдыхает. Ну, разве кому-то перепадает иногда «горящая» путёвка.
- Вот это точно! - не выдержал Бек. - У нас в санаториях вся бухгалтерия летом отдыхает.
- И она тоже, - взглянул на него Кухарев и продолжал: - Вот в такие-то моменты и подкарауливают человека разные неприятности. Отказало что-то в полёте, должен справиться, но не смог. И не поймёт почему? Вроде бы и ситуация не такая уж сложная. А всё это действие усталости, когда реакция может притупляться до полного безразличия к происходящему. Шутники утверждают: жить захочешь - сядешь. Может, и сядешь, но хреново, ибо твои действия были запоздалыми, заторможенными.
Усталость - это психофизиологическая заторможенность организма. Я всегда спрашивал лётчиков после происшествий: сколько налетали и устали ли? Налёт - предельный, а об усталости не говорят. Как это, простите? Да тут и бык устанет.
Кухарев сделал паузу и оглядел аудиторию. Все молчали.
- Вот это да! - не выдержал Долголетов. - Всё действительно так, по себе знаю. Но куда смотрят наши министерские светила?
- Итак, есть оказывается ещё один фактор, влияющий на лётные происшествия, – подвёл черту инспектор.- Кто не согласен?
- Чего там! - выдохнул Бек. - Всё правильно. Я тоже не пойму, куда смотрят...
- Это вопрос другой, - перебил его Кухарев. - Позже попробуем ответить и на него. А сейчас ещё об одной причине, влияющей на происшествия. Причина эта в многозвенности и запутанности лётной работы. Посмотрите сколько инстанций: МГА, УГА, ОАО, ЛО, АЭ и, наконец, звено. Сколько тут начальников и их замов! И каждый волен, указывать, командовать, распоряжаться. Зачем и кому нужна такая дикая многозвенность? Для обеспечения безопасности? Сомневаюсь. Безопасность должен и может обеспечивать экипаж, который непосредственно готовят в эскадрилье. Управления в нынешнем их виде, не нужны и даже в чём-то вредны. Возможно, перестройка что-то изменит. Давно известно, что самая управляемая система - двухзвенная. Сколько звеньев в Аэрофлоте - трудно сказать. Не оттого ли к нам идут бесконечные и бестолковые изменения и дополнения? Хуже того, идут дополнения к изменениям и изменения к дополнениям. Это ли не показатель бюрократической работы аппарата? Хороший хозяин, известно, делает всё один раз и надолго.
Когда какую-то систему запутывают, она начинает давать сбои. Это неизбежно. И вся эта чехарда не лучшим образом начинает отражаться на лётном составе, то есть непосредственно исполнителе. Когда пилот вынужден действовать в экстремальной ситуации в условиях жесткого дефицита времени, его подсознание невольно начинает себя контролировать, пытается вспомнить какое-то изменение или дополнение, чтобы, не дай бог, не нарушить какую-то инструкцию или указание, нередко — что греха таить - противоречащее здравому смыслу.
Вредные инструкции есть, но вот я, как инспектор, должен следить за их выполнением. Так вот, в процессе аварийной ситуации, возникшей не по вине пилота, он в момент её ликвидации невольно задаётся мыслью: а что ему будет за то-то или то-то действие? А вдруг было изменение или дополнение, которое он забыл или не успел с ним ознакомиться? И пилот уже не полностью отдаётся решению возникшей проблемы, а действует как бы с оглядкой. Другими словами запоздало. И вот - авария. Не справился. Хотя должен был справиться.
Потом десятки специалистов разного ранга недели, а то и месяцы придирчиво и скурпулёзно начинают изучать все действия пилотов, на которые им были отпущены секунды. Переворачивают тома литературы, перетряхивают массу инструкций, наставлений и указаний едва ли не прошлого века, пытаясь найти в действиях пилота, как вы говорите, Бек, что-то крамольное. И почти всегда находят какое-нибудь сопутствующее нарушение. Пусть оно не повлияло на развитие события, но уже достаточно, чтобы начать обвинение экипажа.
Каков из этого вывод? Инструкции должны быть чётки, кратки, предельно ясны и полностью должны исключать двоякое их толкование. А не как вот это творение моего коллеги Сычёва. Задача всех инструкций - раскрепощение экипажа. Чтобы он не думал, что будет потом.
Вот вам ещё одна причина происшествий. Она не видна, но она есть. А есть и ещё одна причина. Это неудовлетворительный отдых лётного состава. В наставлении сказано: пилот должен иметь накануне вылета нормальный предполётный отдых и сон не менее 8 часов. А как это сделать - не сказано. Особенно при работе 12 через 12. Кто у вас спит на химии по 8 часов, поднимите руки?
Ни одна рука не поднялась, но зато все дружно засмеялись.
- Вот, пожалуйста! А сколько у тебя, Байкалов, бездомных лётчиков отряде?
- Да процентов сорок, не меньше.
- Ну вот. А возможен ли нормальный отдых в общежитии в комнате 9 квадратных метров, где живёт четверо человек? Но ведь многие и этого не имеют, а снимают комнаты в частных домах. Как заснуть, если хозяйский сын орёт под гитару песни с пьяными друзьями до часу ночи, а тебе завтра в пять утра на вылет? Назавтра такому лётчику доверят десятки жизней, и он повезёт их не выспавшийся, злой на Аэрофлот и весь мир. Он обманет врача, сказав ему, что спал хорошо и сколько положено. А что ему ещё говорить? Сказал, что заснул в два, а встал в четыре? Ну, раз скажешь, другой, третий...
А потом? А ведь врач обязан отстранить тебя от полёта. Вот вам ещё, если хотите, социологическая и психофизиологическая причина возможного происшествия. И если все эти причины собрать вместе, то будет как раз так называемый человеческий фактор. Устранение этих причин - это и есть профилактика лётных происшествий, одна из её составляющих. Задача - свести человеческий фактор до минимума. К сожалению, этим у нас не занимаются, а о человеческом факторе предпочитают умалчивать. Но в наш беспокойный век он будет расти, и жизнь заставит о нём скоро заговорить.
И ещё хочу сказать о престиже лётчика. Он резко упал, особенно за последние годы и катастрофически продолжает падать. Лётчиком сейчас может командовать кто угодно. В очереди на жильё его уравняли с уборщицей, не удивлюсь, если то же будет и с пенсиями. Кстати, был случай, когда уборщица, протирая пол в штурманской комнате в пик вылетов, грубо орала на готовящихся к вылету пилотов, стала выгонять их оттуда, обзывая бездельниками. С её колокольни они таковыми и были, так как сидели, и что-то писали или читали. Люди готовились к полёту. Один штурман выйти отказался. Уборщица пожаловалась начальству, и тот получил выговор.
С прошлых времён укрепилось мнение, что лётчик получает тысячи. Мнение это очень живучее, а народ у нас при всей своей лени и нежелании работать любит считать деньги в чужих карманах. И никто не верит, когда говорят, что молодой пилот Ан-2 не всегда в состоянии содержать семью из трёх человек, если он по какой-то причине не летает.
Когда-то незабвенный мой тёзка Никита Хрущёв летел вместе с министром культуры Фурцевой в одном самолёте. И экипаж пригласил женщину в кабину. Она там посидела, поговорила с лётчиками, а потом сказала Никите Сергеевичу, что им зря такие большие деньги платят. Они же в кабине ни хрена не делают. Самолёт-то, оказывается, автопилот ведёт. И скорый на решения Никита урезал всем пилотам зарплату в несколько раз. На том сталинские соколы и кончились.
Наша отрасль тяжело больна, как больна и вся страна. Вот и всё, что я вам хотел сказать, пилоты.
- Да-а, - поскрёб затылок Бек. - Мрачную картину вы нам нарисовали, Никита Петрович. Да и речь ваша, мягко говоря, крамольная.
- Вы, Бек, со мной не согласны? Кто ещё не согласен?
Ответом инспектору было молчание.
- Но я не понимаю, куда смотрят…
- А никуда не смотрят, - повернулся к Беку инспектор. - Там, где должны смотреть - тепло и сухо. Всякая бюрократическая система защищает себя, отстаивая своё право на существование, доказывая свою необходимость. Это диалектика, как любит говорить наш командир Бобров. Наш профиль узковедомственен и понятен лишь профессионалам. Этим и пользуются. Организовали свою газету «Воздушный транспорт». Цель была - лить хвалу на корявые крылья фирмы и не критиковать её. А тут, откуда ни возьмись, перестройка с Горбачёвым. Или Горбачев с перестройкой. Да ведь до недавнего времени и не было критики, был только елей. До чего договорились, Аэрофлот - эталон на транспорте!
Да, тем, кому в этой системе хорошо, будут бороться за неё, скрывать недостатки, выпячивать на вид дела малые, облачая их в тогу больших дел. И словословить и восхвалять эти деяния, в которых на проверку дела - на грошь.
В заключение скажу: продолжаться так бесконечно не может. Мы стоим у критической черты. Не зря же эту перестройку затеяли там, наверху. Но если в международных делах у нас что-то движется, то внутри страны, сказать честно, ни хрена ничего не движется. Только вывески меняются. И это плохо, это очень плохо. Мне кажется там, - инспектор задрал вверх палец, - не дооценяют фактор времени. Это может привести к непредсказуемым результатам.
- Ну и ну! - чернея ликом, покачал головой Бек. - Система!
Непонятно было, осуждал он инспектора за такую речь или хвалил.
Для размышления. Газета «ВТ» Собкоры М. Блинов В. Колосов
«... Как-то незаметно, исподволь за горячими разговорами о производительности, планах, экономической целесообразности ушла из летной работы сама её суть: противоборство со стихией. А тот, кто подчинил своё существование овладению знаниями, приёмами для этого единоборства, стал легко уязвимой фигурой для всякого, кто подсчитывает производительность, утверждает нормы и планы, определяет стоимость его труда, следит за экономией и обставляет единоборство со стихией экономическими законами. И вот уже исчез человек-легенда, обрисовался беспокойный, постоянно чего-то требующий, «гребущий деньгу», привередливый тип то ли рабочего, то ли служащего. Ему дали блестящие «дубы» на козырёк фуражки и сняли ореол уважительного удивления, окружавший его за таинственную работу там, в зыбком мире, где нет, и не может быть жизни. Опомниться бы...
Усугубляет приземлённость лётного дела и укоренившаяся разобщённость командно-лётного состава и рядовых пилотов, глухое противостояние «их» и «нас». Стоит побывать на разборе, когда «они», сидящие в президиуме, доводят до «нас» свежую порцию новоиспечённых указаний и приказов. Странно это, потому что ни в какой другой отрасли руководитель и рядовой работник так тесно не связаны профессиональным делом, когда и тот, и другой зарабатывают деньги на одном «станке». Приходит в кабину командир любого ранга, выполняет обычную пилотскую работу, на себе испытывая несоответствие реальной жизни иных инструкций. Но возвращается в свой кабинет - и снова рьяный проводник какого-нибудь корявого бюрократического параграфа, затрудняющего работу и рождённого осторожным шаблонным умом. Такого руководителя называют полупроводником, так как распоряжения сверху проводит хорошо, даже с усиленным рвением, а голосов снизу не слышит...».
К сожалению, авторы правы. Что ж, всё это проза авиационной жизни.
Уместно будет сказать и о заработке «гребущих деньгу». Автор со всей серьёзностью, на какую способен пилот, заявляет, что оклад пилота Ан-2 в семидесятых годах был 70 рублей, в 80-х годах уже 90 рублей. За налёт добавлялось ещё 50-80 рублей. Но это, если весь месяц летал. Однако в жизни пилота бывает всякое. Случается, не летают люди и по полгода и по году. Вот и подсчитайте, какая тут деньга: подоходный, бездетный (был такой налог), тридцатка за снимаемый угол. Как шутили тогда остряки, на гастрит вполне хватало.
Летчики говорят, что работают они на земле, а в воздухе отдыхают. Такой вот «отдых» и заметила Фурцева. Но это отчасти верно. В воздухе нет нервотрёпки, здесь летчики заняты своим прямым и любимым делом - полётом. А это уже поэзия.
А заработная плата гражданских лётчиков великого и могучего Советского Союза из всех стран, имеющих авиацию, находилась на втором месте снизу после Афганистана. А сегодня в некоторых авиакомпаниях сдана, вероятно, и эта позиция. Да и по уровню пенсий их приравняли всё-таки к уборщице. Прав оказался теперь уже покойный инспектор Кухарев. Ну да что же, не летчики в этом виноваты.
И это тоже проза жизни.
С минуту в комнате было тихо, словно у гроба покойника.
- Да! - вздохнул, наконец, Чувилов, нарушив тишину. - Лучшие годы жизни в небе провёл, семьи не видел, не заметил, как дети выросли. А что теперь имею? Ни-че-го!
- Пенсию имеешь, - возразил Бек.
- Да, имею. Но за неё я сутками валялся в казённых кроватях, а не в семейной койке, в ожидании вылета, да в резервах. А летали как? Едва отсыпаться успевали, вот Никита Петрович правильно говорил. Мне эти 12 через 12 до сих пор снятся. И некогда оглянуться было, и призадуматься о житие нашем. А сейчас вот видно - в пропасть катимся. Живого дела не прибавляется, одна болтовня. Пассажиры сутками на газетах на голом полу спят в ожидании самолёта, как собаки. Как будто у нас одна сплошная экстремальная ситуация. А, может, оно так и есть? Но мы туда же - эталон на транспорте. Да что же там, наверху, все с ума, что ли сошли? Один мудак только и делал, что целовался взасос да ордена себе на грудь вешал, второй - четвёртый год уже - болтовнёй занимается. А в стране пустые полки магазинов. С водкой, правда, успешно борется, так, что вся страна самогоном провоняла.
Бек внимательно смотрел на своего друга и однокашника, лицо его стало менять окраску, весь он почернел, а шерсть на загривке взъерошилась.
- Ты, Чувилов, случайно не заболел? За такие речи - сам знаешь...
- А что, я не прав? - ещё выше поднял голову начальник штаба. - Не прав я, спрашиваю? Я вот тридцать четыре года пролетал, а что заработал?
- Товарищи, товарищи! - встал Байкалов. - Мы уклоняемся от темы. Спасибо вам, Никита Петрович, за столь необычный анализ лётных явлений. К сожалению, мы не можем делать из него официальные выводы, поскольку живём и работаем по уставу о дисциплине и лишены возможности критиковать то, что приходит к нам свыше. Обязаны выполнять - и всё. Но... ещё раз спасибо.
- Чем могу, - поклонился инспектор. - Этот анализ сделан исходя из жизненных реалий.
- Почему же не хотите опубликовать его в газете? - спросил Радецкий.
- Потому, что я реалист! - повернулся к нему всем своим массивным корпусом Кухарев. - Ещё время не пришло. Да и стоит ли рассыпать бисер, заведомо зная, что это бесполезно.
Инспектор собрал со стола свои бумаги и, поскрипывая туфлями, направился к двери. У выхода остановился, повернулся, устремив взгляд на Бека, хохотнул невесело:
- Вот так-то, Нурислам Хамзиевич! Не переживайте, в нашем возрасте это вредно. А моё выступление прошу не расценивать, как критическое. Это просто мой личный и беспристрастный анализ, в котором учтён человеческий фактор. Рано или поздно, но жизнь заставит о нём заговорить. Сложная это штука. Его, этот фактор, можно применить, как в защиту лётчика, а можно и в качестве обвинения.
Кухарев окинул взглядом сидящих командиров, скрипуче засмеялся, неожиданно прервал смех и, кивнув головой, вышел из помещения.
- Хороший у нас сегодня разбор, не скучный, - произнёс Долголетов. - Всегда бы так.
- А ведь прав инспектор, чёрт меня возьми! - воскликнул Радецкий. - Я сам иногда на химии до того уставал, что один раз заснул за штурвалом, а второй раз едва на поле не сел. Вроде руки всё правильно делают, а сознание, как в бреду.
- Не у тебя одного такое было, - сказал Глотов. - Зубарева помнишь? Он четыре года назад на пенсию ушёл. Так вот он тоже на поле начал садиться. И сел бы, если бы не Клёнов. Он тогда у него вторым пилотом летал. А всё от усталости.
- А Фаниль Мухаметов крылом за бугор зацепил, помните? Они же оба уснули.
- Да самолёт в пологую спираль вошёл. Повезло тогда ребятам, отскочили от бугра, как мячик, но пол крыла оторвали. И до аэродрома дотянули, слава богу.
Командиры, видя, что Байкалов о чём-то задумался, начали обсуждать доклад инспектора. А Байкалов вспоминал, как много лет назад он пришёл в Бронский авиаотряд после восстановления на лётную работу. Работалось легко, спокойно, радостно, с огоньком. Много летали, видели плоды своей работы и ощущали её необходимость. Все делали в порту одно общее дело для того, чтобы лётчик летал. А сейчас? За последний десяток лет перевернули всё с ног на голову. Особенно в авиации ПАНХ. Лётчиков стали считать помехой в деятельности предприятия. С ума сойти!
Да, именно лётчики мешали всем работать. Вернее, мешали всем не работать. А ведь они должны были летать всё больше, чтобы кормить стремительно разраставшийся управленческий аппарат. Но наземные службы были не заинтересованы в налёте. Удивительно, но факт: редко, но случалось, что все лётные отряды не выполняли план и не получали премию, но другие службы, полностью зависящие от лётной, каким-то чудесным образом получали премии за... выполнение плана. Какого? Байкалов как-то поймал себя на мысли, что убери у них кто-нибудь все самолёты - этого многие и не заметят. Также будут ежедневно ездить на работу, ни шатко ни валко работать, копошиться в бумажках и... получать премии. Система!
С каждым годом, как на дрожжах, рос наземный обслуживающий персонал. Он помнил времена, когда в службе УВД МВЛ (управление воздушным движением на местных воздушных линиях) насчитывалось два - три диспетчера и столько же операторов связи. А ведь летали при гораздо низших минимумах погоды и намного больше. И диспетчеры прекрасно справлялись. Как правило, это были бывшие лётчики, которые прекрасно представляли поведение человека в кабине. Но потом лётчиков на эти должности брать запретили. Дурнее приказа нельзя было выдумать. Это идиотизм! Но зато разрешили брать женщин, ни уха, ни рыла не соображающих в лётной работе. И сейчас диспетчеров десятка два, но как они работают? Их работа сводится к тому, чтобы не нарушить какой-нибудь корявый бюрократический параграф и не лишиться премии, тоже, кстати, от налёта лётчиков не зависящей. О творчестве и здравом смысле в работе они, затюрканные инструкциями, давно забыли. Какие это помощники пилоту?
Ему припомнился случай, когда он месяц назад летал по санитарному заданию. Взлетели они тогда после обеда. Погода была вполне сносная для визуальных полётов. А минут через 20 стала просто хорошей. И вдруг они получают указание диспетчера развернуться почти под 90 градусов и следовать в район назначения дальним обходным маршрутом.
- Это почему? - удивился Байкалов. - Мы следуем точно по трассе.
- Синоптики дали нелётный прогноз по одному из районов, который вы будете пересекать. Прогнозируют облачность ниже минимума и обледенение в облаках.
- Но впереди ясно, погода улучшается! - удивился он.
- Согласно наставления, я не могу вам разрешить вход в тот район, - упорствовал диспетчер.
- А я не могу менять произвольно маршрут согласно того же наставления, - ответил Байкалов.
- У вас есть допуск к вне трассовым полётам. Возьмите предложенный вам курс.
Он посмотрел в направлении предлагаемого курса. Несомненно, там облачность ниже. Да и рельеф местности там выше, что заставит увеличить безопасную высоту полёта. По воле какого-то синоптика их загоняют в район с худшей погодой. Хотя Байкалов и понимал, что человек работает по своей долбанной инструкции.
- В том районе, куда вы нас направляете, погода хуже. Мы можем там не пройти.
Наступила минутная пауза, потом снова в наушниках раздался голос диспетчера:
- Руководитель полётов предлагает вам вернуться. Берите курс на привод Бронска.
- Да вы там в своём уме? - взорвался командир отряда. - Здесь же солнце светит. А кто будет отвечать, если умрёт больной?
- Синоптики ответят, - раздалось в наушниках.
- Отвечать будем мы с вами, - сказал Байкалов.
В этот момент ему было стыдно, что он лётчик. Его обязанность - выполнять указание диспетчера, таков закон. И, попробуй, только не выполни. Один Заболотный всю плешь переест и испортит кучу нервов.
- Об ответственности поговорим на земле, - вышел на связь уже руководитель полётов. - А следовать через район с плохой погодой запрещаю.
- Да хорошая здесь погода, хорошая! - заорал в эфир Байкалов. - Хорошая, чёрт вас возьми!
- Прогноз плохой, - твердил, как попугай диспетчер. - Не имею права давать вам разрешение. Меняйте курс.
- Да, может, там эта девица-синоптик сошла с ума! - привёл аргумент командир.
- Мы нарушаем фразеологию радиообмена, - гнул своё диспетчер. - Приказываю вам обходить район с плохой погодой или возвращаться на базу.
- Да плюньте, командир, бесполезно это, - не выдержал летевший с ним в том полёте Клёнов. - Пойдём в обход. - Он кивнул второму пилоту, чтобы тот приготовил карту.
- Нет, пойдём прямо! - закусил удила Байкалов. - Пошли они все на...
- Будут неприятности, - несмело напомнил Гошка.
- За всё отвечу! - рычал по СПУ (самолётное переговорное устройство) командир. - Почему мне, летчику первого класса, не верят, а какой-то вчерашней студентке, которая облака только с земли видела, верят? Она же ни хрена в нашей работе не смыслит. Держать прежний курс!
А действительно, почему не верят опытнейшему лётчику? ПО-ЧЕ-МУ? Ведь они - те же синоптики, учили метеорологию точно так же. Но вдобавок, люди с богатой практикой. Да и с погодой они сталкиваются ежедневно в воздухе, а не на метеорологических картах. Нонсенс!
С земли уже несколько раз запрашивали «нажатие» для пеленгации и, видя, что пеленги не меняются, настаивали на изменении маршрута. Байкалов понял: не отвяжутся.
- Меняй маршрут, - приказал Клёнову и спросил: - Курить у тебя есть?
- Вы же не курите, - удивился Клёнов, но протянул сигарету и щёлкнул зажигалкой, заметив, как трясутся пальцы у командира.
Курс взяли приблизительный, на глазок. Лётчикам, имеющим опыт вне трассовых полётов, это труда не составляет. Но пока препирались с диспетчером, от визуальной ориентировки отвлеклись и точное своё место потеряли. Минут через 10 погода резко ухудшилась, стало видно только под собой. Временами они входили в низкую рваную облачность. Всё-таки их загнали в район с плохой погодой. Ну да ничего, не в таких условиях летали.
Они тогда с трудом нашли населённый пункт, где ожидал их больной.
Это был не единственный, к сожалению, случай, когда в поэзию неба вкрадывалась проза земли.
-------------------------------
Каждый новый начальник, заступая на свою должность, пытается сдвинуть Сизифов камень бюрократии с места и верит поначалу: ему это удастся, он сдвинет его. И не догадывается, что него уже многие пытались это сделать. Но проходит некоторое время и он начинает понимать: замахнулся на невозможное, бумажный вал - этот Сизифов камень поднять нельзя, он раздавит любого, ибо подкреплён самой мощной системой бюрократии, которую только умудрилось создать человечество. Это не одолеть, против этого не попрёшь. Скорее попрут с работы тебя. Ворошить бумаги, оказывается, гораздо проще, чем с ними бороться.
Бумаги надо любить, какие бы они ни были. Сколько хороших людей поплатилось должностями и карьерой за то, что не уважали и не любили бумаги. Поняв это, человек смиряется с неизбежным.
И тогда всё возвращается на круги своя. Рядовые лётчики с хитростью лисицы обходят всевозможные мешающие им рогатки, нарушают массу догматических инструкций, порождённых, якобы, с благой целью повышения безопасности полетов, а на самом деле никак на неё, эту безопасность, не влияющих, а только тормозящих и усложняющих лётную деятельность. А командно-инструкторский состав поневоле становится тем самым «полупроводником». И хорошо, если он в ладу со здравой логикой и человек справедливый. А если упрям, как параграф и твердолоб, как бюрократическая инструкция? О-о, горе, горе тому пилоту, который столкнётся с таким полупроводником.
«Ну что же, - думал Байкалов, - всякое движение вперёд есть борьба противоположных тенденций. Вот мы боремся, боремся и потихоньку сдаём позиции. Так лётная служба скоро будет на последнем месте в отрасли. Печально это...».
- Командир? Ты где? - будто издалека донёсся голос Токарева. - Может, ещё перерыв сделаем?
- Да, конечно. Извините, задумался...
Пока командиры курят во время перерыва поговорим немного о метеорологии. Что же это такое?
«К 2030 году среднегодовая температура поднимется на 4,5 градуса. К такому выводу пришли участники научной метеорологической конференции, состоявшейся в Женеве под эгидой ООН».
Так писала одна из газет. В то же время другая газета рекомендовала запасаться тёплым бельём.
«Готовьтесь к новому ледниковому периоду! Сотрудники Кильского университета рассчитали периодичность 26 похолоданий и пришли к выводу: ждите скоро оледенения..».
Знаменитый академик С. И. Вавилов говорил, что после расщепления атома наиболее трудная задача человечества будет прогнозирование погоды.
«Прогноз - это не более, чем удачные опыты по самовнушению», - говорят остряки.
А вот что говорят лётчики в частности об авиационной метеорологии, пролетавшие 10 и более лет:
- Если подойти к этому вопросу философски - это своего рода хиромантия. Синоптик что нам прогнозирует? Да фактическую погоду. Погода хорошая - получай прогноз такой же. Плохая погода - прогноз соответствующий. Это мы и без них знаем. Но работа из-за этого не должна стоять. Бывает, такое наколдуют по своим картам! Целый день не летаем, камнепада ждём. А погода весь день прекрасная.
- В авиации от синоптиков только убытки. Прогнозы нужны для народного хозяйства, а в авиации всё очень скоротечно. Тут больше фактическая погода нужна.
- Не будем обольщаться; синоптик в авиации ПАНХ - это тормоз в работе. Он всегда перестраховывается. А главное, нужно убирать из наставления по производству полётов пункт, запрещающий полёты при нелётных прогнозах. Да у нас любой пилот лучше любого синоптика спрогнозирует погоду на ближайшие пять-шесть часов. Он такой же курс
обучения проходил, плюс постоянная практика.
- Не срывайте зло на синоптиках. Они не виноваты. Дело в несовершенстве наших документов.
- Да разве настоящий хозяин позволил бы сидеть самолетам на «приколе» при хорошей погоде только из-за того, что прогноз нелётный?
- Бог создал любовь и дружбу, а чёрт - китайский язык и метеослужбу.
- Иногда мы подсказываем синоптикам, какая будет погода на ближайшие часы, и никогда не ошибаемся.
- Порой взлетишь при лётном прогнозе на оперативной точке, а погода - хуже некуда. Передаёшь по радио: перепишите прогноз. Ан, нет, на картах у них всё чисто. Но иногда прислушиваются.
- Что касается транспортной авиации, то она работает по фактической погоде. А прогнозы? Они так, для сведения.
Тут сам чёрт шею сломает. Но ясно одно: имеет быть место несовершенство документов. Хорошо сказал лётчик в пункте пятом.
Один знакомый синоптик, когда его спрашивают о месте работы, всегда говорит: навожу тень на плетень. Это человек с чувством юмора к себе и собственной профессии. Но он хороший синоптик, потому что не перестраховывается.
И всё-таки синоптики нужны, особенно в народном хозяйстве. Об этом горит такой факт, что даже в консервативной Англии несколько десятилетий назад отменили... смертную казнь за «прогнозёрство» погоды. Казнить-то давно не казнили, но вот закон существовал ещё со времён инквизиторских. А в то время не церемонились.
Байкалов задерживался, и командиры в ожидании его обменивались мнениями.
- Да, вот это наш инспектор выдал! - восхищался Долголетов. - Кто бы мог подумать! Я считал, что он только талоны может нам резать. Всё так раскритиковал.
- Он же сказал, что это не критика, а анализ.
- Ага! Критический анализ наших самых совершенных в мире документов.
- Всё равно его речь крамольная! - яростно вращая зрачками своих азиатских глаз, сказал Бек. - Это подрыв доверия к нашим документам.
- Тебе, Нурислам Хамзиевич, помогают наши документы в безопасности полётов? - с сарказмом в голосе спросил Глотов. - Не у тебя ли в эскадрилье лётчики на партийном собрании вынесли вердикт: безопасность обеспечим, но за выполнение части документов не ручаемся из-за невозможности их практического выполнения. Вот бы узнали об этом в министерстве. Где бы ты был после этого? Это не крамола?
- Как будто твои лётчики всё выполняют! - огрызнулся Бек, ещё яростней вращая зрачками. - Основной документ НПП мы выполняем. Так что не лови меня на слове.
Бек не любил Глотова. Ему не нравились методы его руководства своими лётчиками. Случалось, что он был с ними груб и равнодушен к их жизни, той, что не касалась производственной деятельности. А больше всего ему не нравилось, что из любого положения Глотов стремился извлечь собственную выгоду и поднаторел на этом деле, проворачивая всё внешне незаметно и искусно маскируя в тогу незаменимых производственных дел. Это у него получалось порой филигранно. Он умел создавать показушную суетливость и подобие кипучей деятельности. Не в пример Беку никогда не спорил с начальством. Ни разу. А ещё обладал довольно редкой для лётчика особенностью характера - полной бесхарактерностью, проявлявшейся в отсутствии собственной линии поведения и в отсутствии собственного мнения. То есть собсгвенное мнение у него было, но оно чудесным образом всегда совпадало с мнением начальства.
- Ну вот, сам себе противоречишь, - захихикал Глотов, оглядывая сидящих, словно приглашая их посмеяться вместе с ним. Но никто не засмеялся. - Стареешь, Нурислам Хамзиевич, стареешь.
- Ты мою старость не трогай! - ещё яростней завращал глазами Бек и на загривке его стали топорщиться волосы, что говорило о крайней степени раздражения. - С моё полетай, тогда посмотрим, каким будешь. На нервах работаем...
- Да, на нервах, - согласился Глотов и снова не сдержал улыбки, - особенно на тренажёре.
Тут уж засмеялись все, не засмеяться было просто невозможно. А причина была.
Прошлым летом Бек вернулся из отпуска с берегов Чёрного моря, где отдыхал самым прозаическим образом - диким. Был сам себе хозяин, забыл про небо и самолёты и даже, когда его спрашивали о профессии, говорил, что водитель автобуса. Хотя за рулём никогда не сидел, не имел ни машины, ни прав. Пил вино, загорал, созерцал окрестности и, главное, никому ни чем не был обязан.
Через день он вышел на работу, имея ещё отпускное настроение. Как всегда, перелопатив груду бумаг, накопившихся за время его отсутствия, пошёл на тренажёр, прихватив с собой экипаж, находящийся в резерве. По требованиям документов полёты на тренажёре после отпуска были обязательны. А вдруг, простите, лётчик разучился летать. Только после этого он мог садиться в кабину самолёта.
В тренажёре, заняв в кабине место проверяющего, он, как только взлетели, устроился поудобнее и задремал. Пребывал он в таком состоянии минут сорок, пока экипаж делал заходы с уходом по различным системам посадки. За штурвал он садиться даже не думал. Для него тренажёр был как для ребёнка детская игрушка. И снились ему берега чарующего моря и тёплое южное солнце.
На четвёртом или пятом заходе инструктор тренажёра начал вводить различные отказы приборов, а на «закуску» ввёл пожар и отказ двигателя. Экипаж засуетился в кабине, выполняя действия по тушению пожара и выполнению вынужденной посадки. Посыпались громкие команды и доклады, а убаюкивающий имитатор работы двигателя прекратил работу, ибо его, как и положено, при пожаре, экипаж выключил. От всей этой суеты Бек проснулся. Он сладко, до хруста в челюстях зевнул, недовольным взглядом осмотрел кабину и приборы и нашёл их показания не нормальными. Стрелки метались по циферблатам - шло экстренное снижение.
- Что, чёрт возьми, у вас происходит? - спросил он экипаж.
- Пожар, командир! Горим! - проорал второй пилот. - Снижаемся...
- Не ори, это всего лишь тренажёр, - успокоил его Бек.
В другое время он отнёсся к этому бы, как к неизбежности, не нужной, но, тем не менее, обязательной. На то он и тренажёр, чтобы отрабатывать аварийные ситуации. Но чары черноморского берега ещё не покинули впечатлительную натуру командира эскадрильи. К тому же в кабине, несмотря на работающую вентиляцию, было очень душно.
- Нигде покоя нет, - проворчал он с невозмутимостью сфинкса и стал ждать окончания вынужденной посадки.
Когда остановились он да команду покинуть кабину.
- Мы не закончили, - сказал командир самолета. - Ещё три полёта осталось.
- Документов не знаете! - прорычал Бек. - Покинуть кабину!
Проверяющий - старший в экипаже, его слово - закон. Лётчики не заставили себя ждать и быстро полезли из кабины.
- Вы это куда? Мы ещё программу не закончили! - удивлённо воскликнул инструктор, но тут же открыл рот от удивления, и очки его вместе с глазами полезли на лоб. - Что вы делаете, Нурислам Хамзиевич?
- Опечатываю вход в кабину, - невозмутимо ответил Бек, - так документы требуют, когда произведена вынужденная посадка. Комиссия разберётся.
- Какая комиссия? В документах про самолёт сказано, - растерянно возразил инструктор. - Про тренажёр там ничего не сказано.
Беку очень уж не хотелось сидеть в душной кабине, опять вспомнилось море, волны, пиво и шашлыки.
- Вот именно потому, что ничего не сказано про тренажёр, он и приравнивается к самолёту, - назидательно пояснил Бек и добавил. - Мы пошли, Максимыч, а долётывать потом придём, когда комиссия причину пожара двигателя выяснит.
- Вы все с ума сошли! - прокричал им вслед Максимыч и, оскорблённый в лучших своих чувствах, схватил трубку телефона и позвонил Заболотному.
Сгустив краски, он объяснил заму по лётной службе, что «этот старый дурак» отказался летать на тренажёре. Заболотный тут же вызвал к себе Байкалова и приказал не допускать Бека до полётов, пока полностью не отлетает тренажёр. Байкалов дал указание Чувилову не печатать фамилию Бека в задании на полёт, что тот и выполнил.
Наутро Бек в радужном настроении пришёл на вылет и обнаружил в стартовом медпункте, что его фамилии в задании нет.
- Это секретарша забыла напечатать, - объяснил он стартовому врачу. - Вы меня проверьте, я потом сам допечатаю свою фамилию.
Зайдя на метеостанцию, он попросил девушку напечатать его фамилию. Девушка напечатала, и Бек улетел. Ну а по прилёту...
История эта закончилась выговором, который ему объявил Заболотный. Вошёл Байкалов, в руках у него были какие-то бумаги.
- Вот! - потряс он ими, - только что пришли из министерства. Предлагается изучить в десятидневный срок. Но не это самое интересное. Интересно то, что эти два документа пришли с шестимесячной разницей их утверждения. Ещё более интересно то, что они взаимно исключают друг друга.
- Не понял? - потянул с носа очки Чувилов.
- Всё было, но такого не помню, - пробурчал Глотов.
- А документы эти, - продолжал командир, - касаются АХР. Здесь масса изменений и дополнений.
- Да они что там, свихнулись? - воскликнул Радецкий. - Как же их с лётчиками изучать, если больше половины уже на оперативных точках? Неужели всех отзывать будем для этого?
- А самолёты будут простаивать?
- Ну, это у нас запросто. Не первый раз. Что не сделаешь ради безопасности.
- Читаю первый документ, - не обращая внимания на поднявшийся гвалт, продолжал командир. - Номер 543/У-2, подписанный заместителем министра Панюковым в... августе прошлого года. Как видите, к нам шёл быстро, - командир усмехнулся, - всего 8 месяцев. Называется он «О внесении изменений в руководство по АХР» и гласит так: «В целях приведения руководства по АХР в соответствие с рекомендациями ИКАО (международная ассоциация гражданской авиации) главу 5 руководства, утверждённую ранее отменить. Предлагаемую новую главу размножить своими силами и внести во все экземпляры руководства». Вот так. Приложение на 14 листах.
- Целую главу сменили! - ахнул Бек. - Чем же она им не понравилась?
- Я ещё не всё сказал, - продолжал Байкалов. Вот приказ министра Бугаева* номер 7/И от 3 марта. Этот, как видите, до нас за месяц с небольшим дошёл. И требует сей приказ внести изменения и дополнения в руководство по АХР в главу 5. А у лётчиков в десятидневный срок принять зачёты. По всем этим изменения или дополнениям, чёрт возьми, прости господи, я уже запутался. Держи, Чувилов, тебе работа. Приводи всоответствие.
- Ё – моё! – ахнул Глотов.
Начштаба потянул бумаги к себе, критически осмотрел их и весьма экспансивно воскликнул:
- Уйду! Б... буду, уйду! Дурдом! Не могу больше! - выкрикивал под общий смех. - Вы посмотрите, разве таким документом можно пользоваться?
Он поднял над собой руководство по АХР - контрольный экземпляр - развернул его. Вся книжка пестрела вкладышами, вклейками и закладками всех цветов радуги. Многие печатные строки были зачёркнуты и сверху тушью были выведены изменения. Потом снова зачёркнуты и выведены более новые изменения.
Чувилов нервно тряхнул документ, книга разложилась, как меха старой гармошки и стала похожа на какую-то диковинную новогоднюю игрушку.
- Так какие же зачёты будем сдавать? - задал вопрос Глотов. - По изменениям или по доолнениям?
- По чувству юмора! - не выдержал Токарев. - Не знаю, как ты, командир, но я расцениваю это, как вредительство. - Там хоть что-то новое есть?
- Да почти ничего. Но выполнять придётся. А своё мнение ты, Виктор Васильевич, не мне - министру бы высказал.
- До бога далеко, - отмахнулся тот - высказал бы...
- Давайте это на тормозах спустим, - предложил Долголетов. - Распишемся за изучение - и в архив.
- А ты как думаешь, Нурислам Хамзиевич? - спросил Байкалов.
- Считаю, что приказы нужно выполнять, - проскрипел Бек. - Вопрос, как?
- Хорошо, принял решение командир отряда. Сделаем так: кто ещё на базе - изучат здесь, кто на точках - до тех командиры звеньев доведут. Всё! Принять к исполнению. Вопросы есть?
- У матросов нет вопросов, - за всех ответил Радецкий.
Все решили, что конец разбору и зашевелились, вставая из-за столов. Но тут Чувилов, рывшийся в бумагах, вытащил из них какой-то листок и сказал:
- Вот этот приказ мы читали. Об угоне вторым пилотом самолёта в Турцию. Приказ секретный. А вот последние строчки не дочитали. А в них самое смешное. Мудистика какая-то, не пойму...
- Ну, читай скорей! Одним больше, одним меньше.
- Оглашаю. Только не бейте меня! Вот: «В целях противодействия угону самолётов с оперативных точек на ночь с них снимать аккумуляторы и... полностью сливать топливо».
- Не может быть! - ахнул Долголетов. - Разыгрываешь, Василич? Это же прямая угроза безопасности полётов. Особенно весной.
-Какая же угроза? - покосился на своего командира звена Глотов.
- А то, что у нас днём плюс 15, а ночью минус 10.
- Ну и что?
- А то, что пустые топливные баки, нагретые за день, ночью будут остывать, и внутри на них будет образовываться иней, - резко ответил за командира звена Токарев и постучал себя по лбу. - Соображать надо.
- А, это точно! – обрадовано воскликнул Глотов. - Я совсем забыл...
- А иней забьет фильтры, и двигатель остановится, - проговорил Радецкий тоном учителя, объясняющего урок нерадивому ученику. - И самолёт упадёт. И разобьётся. Вот вам и, пожалуйста! Нет, вы как хотите, но я такой идиотский приказ выполнять не буду.
- Но-но, поосторожней в выражениях, - постучал по столу Чувилов. - Приказ сей подписал сам маршал всего Аэрофлота Бугаев. - Он что, по твоему, идиот?
- Противоугон на колесо - ставим, сектор газа - замыкаем на ключ, самолёт на амбарный замок закрываем, сторожа с дробовиком - ставим. Мало этого? - вопросил Бек. - Теперь ещё аккумуляторы снимай и топливо сливай. Дурдом! Может ещё и самолёт разбирать?
- А как же! Надо же степень безопасности повышать. А как? Главное угонщика запугать, - сказал Долголетов. - Долго ли злоумышленнику старичка сторожа тюкнуть? Тем более, что вместо ружья у него - дубинка. А дальше всё просто: монтировкой внешний замок сдёрнуть, внутренний - отмычкой открыть, с сектора газа замок - спилить. И лети - не хочу. А что касается замка на колесе - этого непревзойдённого творения НИИ ГА, то с ним самолёт прекрасно рулит и взлетает. Не раз опробовано по забывчивости. Однажды целый день летали. Так вот, проделает все эти операции угонщик, глядь - а приборы-то не работают, аккумулятора нет. Найдёт аккумулятор, поставит, глядь - а бензина-то нет. И запсихует. И раздумает противоправие совершать. И пойдёт с повинной в милицию. Тут, брат, психология.
- Так ведь бензин-то вот он, рядом стоит. Долго ли заправиться? - возразил Глотов.
- Далеко не улетит. Иней своё чёрное, а в данном случае - благое, дело сделает. А вообще-то, командир, я бы дополнил этот приказ. Чем? Есть предложение, как предотвратить любой угон.
- Интересно! - уставился на Долголетова, смеясь, Чувилов. - Ох, юмористы! Что же, винт на ночь снимать? Или крыло?
- Нет, только одно колесо. И храниться оно должно лично у командира самолёта под подушкой. Вы подумайте: есть бензин, есть крылья, есть аккумулятор, убит сторож, сорваны все замки - а не улететь. Ну а для гарантии можно на ночь взлётную полосу перепахивать, если злоумышленник всё же приделает колесо от трактора «Беларусь» и попытается взлететь.
- Потом и сам с такой полосы не взлетишь! - хохотал Радецкий.
- А утром укатывать. Для этого колхозу необходимо купить асфальтовый каток. Во! Этобудет абсолютная безопасность.
- Ой-ой-ой, уморил! - развеселился Чувилов. - Колесо, ха-ха-ха, лично у командира. Хе-хе-хе! Под подушкой. Оно же почти метр в диаметре.
Раскатывался своим неподражаемым смехом Бек, хихикал Глотов, повторяя: «Ух, ты!».
- Ну, ладно, посмеялись - и хватит! - остановил веселье Байкалов. - Не смеяться - плакать надо. Чувилов, этот приказ мы пока не видели. Он где-то потерялся.
- Понял, - кивнул тот, вытирая выступившие от смеха слёзы.
- Я доложу об этом приказе Боброву. Думаю, его отменят. Это уж действительно слишком.
- А насчёт аккумулятора как же? - спросил Глотов. - И в приказе не сказано, где их хранить ночью.
- Под подушкой, - пояснил Токарев. - Владимир Семёнович, ты слышал, что командир сказал? Не знаем мы такого приказа.
- А-а, ну да! Но на всякий случай надо определиться.
- Определимся, - пообещал Байкалов. - И последний вопрос. Агапкин?
- Слушаю, командир!
- У нас все прошли утверждение на парткоме ОАО?
- Нет, не прошёл один экипаж.
- Почему же?
- А-а! Командир этого экипажа сказал, что не может поднять производительность труда на пресловутые три процента, как написано в социалистическом обязательстве.
- Почему же не может? Все могут, а он нет.
- Дело в том, что эти три процента – чистейшей воды липа. Я листал рабочую книжку этого командира. За последние шесть лет - он столько и летает командиром производительность, если верить его записям выросла на 30%. За счёт чего же она поднялась, если самолёт - то же, аппаратура - та же, в документах всё до секунд рассчитано, что и как делать и летать.
- Хотя бы за счёт объединения полей.
- Да всё это давно просчитано инженерами отдела ПАНХ. Единственная возможность увеличивать производительность - это приближать аэродромы к полям. Но они у нас не передвижные, стационарные. В ПАНХе мне сказали, что последние годы производительность одна и та же. А если соцобязательствам верить - поднялась на 25-30%.
- Ничего себе! - удивился Глотов. - А за что же мы премии получаем?
- Выходит, как за... липу, - пожал плечами Агапкин. - Правда, по осени есть скачи производительности, но это на азиатских хлопковых полях, когда нас посылают на дефолиацию хлопчатника. Но тут явные, простите, приписки. Карт полей тех районов у нас, естественно, нет. Этим и пользуются экипажи, занижая расстояние аэродромов от полей. Вот вам и производительность.
- Интересно, - поскрёб подбородок Байкалов. - Но почему мы берём такие обязательства?
- Кто это - мы? - спросил Токарев. - Их принимают на собрании ОАО, как один из пунктов общих обязательств. А с нами и не считают нужным советоваться. Но там присутствуют и наши делегаты, которые голосуют за это. А вы, командир, всегда делегатом избираетесь.
- Ты хочешь сказать, что и я за эту липу голосую? - посмурнел командир, хмуро покосившись на своего заместителя.
- Н-не знаю, - улыбнулся тот. - Может, вы против голосовали.
- Вот, чёрт! - снова схватился за подбородок Байкалов. - Нет, там всё единогласно. Выходит что же, этот командир самолёта прав? Кстати, чей он, этот умник? Почему на партком ОАО тащит свои мысли, а не делится ими в отряде?
- Прав, несомненно, - подтвердил Агапкин. - Он из эскадрильи Глотова.
- Как нас приучили за всё бездумно голосовать! - произнёс Бек. - А ведь мы над этой производительностью и не задумывались. А рядовой лётчик додумался.
- Лучше бы он не задумывался, - недовольно пробурчал Глотов.
- Ну, хорошо! А что же дальше, Агапкин, делать с этим экипажем?
- Ничего. Дали время на подготовку. Может, его бы и утвердили, но он спорить стал с Агеевым и секретарём парткома, да к тому же ещё и не коммунистом оказался. Агеев психанул: провести беседу, объяснить момент, так сказать, и всё прочее...
- А если он, так сказать, не захочет момента понимать, тогда что? - не унимался въедливый Байкалов.
- Тогда мы с тобой по бухарской дыне получим за слабую воспитательную работу, - пояснил Токарев.
- Точно, - подтвердил начальник штаба.
- Парень не дурак, поймёт, что к чему, - подал голос Глотов. - Но побеседовать с ним надо.
- Да? - почесался Байкалов. - Это твой лётчик, вот ты с ним и беседуй.
- А что я ему скажу, если он прав? - развёл руками Глотов. - Да я даже и не член нашего партийного комитета.
- Скажи ему, чтобы в бутылку не лез, - посоветовал Бек. - В неё залезть легко, вылезать трудно.
- Когда следующее заседание парткома, Агапкин?
- Через два дня.
- Готовь, Глотов, своего подчинённого. Если его отстранят - сам будешь вместо него летать на точке.
- Зачем сам? - обиделся Глотов. - Вот, командир звена есть, - кивнул на
Долголетова
- Тогда ты вместо Долголетова будешь по точкам ездить и его экипажи
контролировать. А этот умник твой будет на базе на местных линиях летать.
- Вот ёшь твою грошь! - выругался удручённый командир эскадрильи.
- Не ёшь и не грошь! - повысил голос Байкалов. - Надо людей как следует к таким мероприятиям готовить.
- А мы не готовим? Сколько мероприятий проходят, сколько инстанций, прежде чем допуск получают.
- Ага! - подтвердил Долголетов,- Скоро на утверждение в Москву к министру будем летать.
- Значит все инстанции формальные, - стукнул по столу командир. - А ваших острот, Долголетов, мы сегодня уже наслушались. Если не имеете ничего дельного сказать, лучше молчите.
Все знали, что у командира неожиданно могло испортиться настроение. В такие минуты к нему старались не подходить. Но он быстро отходил, пребывая в таком состоянии час-другой. Но горе тому, кто подворачивался ему в такой момент. Едкие, колкие эпитеты сыпались на «козла отпущения», как из рога изобилия. Он не был злопамятен, но, имея хорошую память, припоминал в такой момент все мелкие нарушения и прегрешения, которые другие просто забывали. Когда он был в таком состоянии, с ним могли говорить только Чувилов и Бек. Даже его зам Токарев без нужды не совался к нему. Упрям был в такие минуты Байкалов, но не менее упрям был и Бек. В такие минуты он начинал чернеть, словно хамелеон, потом у него вздыбливались волосы на загривке и он становился похож на рассвирепевшего бульдога. Договаривались они иногда до хрипоты. Но до взаимных оскорблений никогда не опускались. В такие моменты Байкалов не признавал никаких шуток, никакого юмора.
Как-то, будучи в подобном настроении, он упрекнул Долголетова в том, что тот стал относиться к работе менее серьёзно.
- Это ваша лень, Долголетов, ни к чему хорошему не приведет.
- Так ведь лень, командир, она тоже от бога, - улыбнулся Григорий, пытаясь отделаться шуткой.
- От бога, говоришь? - удивился Байкалов. - Надо же! А я и не знал. Ну, иди тогда!
Дня четыре после этого Григорий не видел себя в нарядах на полёты, а когда попытался выяснить причину у Готова, тот ответил, что его вычёркивает из нарядов командир отряда.
- Но за что? - обиделся Григорий.
- Он не говорит. Иди сам с ним разбирайся.
Через полчаса, смирив гордыню, он стоял на измызганном ковре в кабинете командира и вопрошал, за что отстранён от полётов.
- Значит, говоришь, лень от бога? - не удостоив его ответом, спросил командир.
- От бога, - неуверенно подтвердил Григорий.
- Значит, по твоему, можно трудиться в счет прошлой пятилетки, а потребности иметь в счёт будущей?
- Я ни от кого ничего не требую, - растерялся командир звена.
- Ну, как же не требуешь? Летать вот требуешь. А у тебя оклад, не летая, приличный. Вот и живи с ним в счёт прошлой пятилетки, если она, эта лень, от бога.
- Жене это не понравится, - уверенно заявил Григорий, - из дома выгонит.
- И правильно сделает. А кому лентяи нужны.
- Ну, виноват, командир. Действительно запустил работу с подчинёнными. Жара, лето... подтянусь.
- Вот, вот! - выскочил из-за стола Байкалов. - Меня не интересует, от кого она, лень, от бога или от дьявола. Меня работа с подчинёнными интересует. Для этого мы и поставлены на командные должности. А ты последнее время штурвальным стал. Отлетал своё, а остальное, как молодёжь говорит, до лампочки. А подчинённые, они всё видят. Ага, снизил командир к себе требовательность, значит и нам можно, рассуждают они. В авиации есть большой и печальный опыт в этом деле.
- Я всё понял, командир, - сказал Долголетов, проникновенно глядя на Байкалова.
- Понял он! - искренне удивился командир. - Мы все умные и всё понимаем. А делаем ли мы выводы, вот в чём вопрос?
- И выводы делаем, - заверил Григорий.
- Ну, вот и хорошо. А теперь иди. И скажи Глотову, что я не буду вычёркивать тебя из нарядов на полёты...
Чувилов видел, что настроение командира меняется катастрофически, и поспешил спросить:
- Заканчивать будем разбор, командир?
- Да, будем заканчивать. Здесь, сколько ни говори -всё бесполезно.
Никто не осмелился ему возразить.
- Все свободны! - встал начальник штаба. - Занимайтесь своими делами.
- Своими? - не удержался Долголегов.
- Занимайтесь текущими производственными делами, - поправился Чувилов и покосился на Байкалова.
Байкалов хмуро посмотрел на Долголетова.
--------------------------------------
Вы хоть раз попросите пилота
Рассказать, что у них за работа?
Есть ли в небе для жизни угроза?
И он скажет вам лишь об одном:
Есть поэзия в небе земном.
На самой же земле - только проза.
В лётном подразделении Байкалова с утра царила суета. Шли сборы на АХР. Как всегда вылетам в такие командировки предшествовала неразбериха. Многие экипажи ещё не знали, когда и в какие районы они полетят. Естественно лётчики домогались командиров звеньев, чтобы уточнить координаты будущей работы. Командиры звеньев разводили руками и посылали их к командиру эскадрильи. Но и тот толком ничего не знал, ибо не из всех хозяйств были телеграммы с вызовом. И Бек и Глотов без конца заставляли командиров звеньев звонить в закреплённые за ними хозяйства. Вопрос один: когда будет вызов? А он мог быть утром, в полдень или вечером.
В такой вот обстановке экипажи каждый день приезжали с утра и готовые к вылету сидели на чемоданах в ожидании телеграмм. Порой в таком режиме проходил не один день, прежде чем какой-то экипаж вылетал. От вынужденного безделья собирались в комнате отдыха, обсуждали гримасы перестройки, травили анекдоты, рассказывали всевозможные байки, играли в шахматы, смотрели телевизор. Через 10 минут он периодически выключался, и тогда его били кулаком по корпусу. Вопреки всем законам электроники он снова начинал работать.
- Кто попадёт в АК-Чубеевский район работать - дрянь дело, - басил командир самолета Митрошкин - Я там два сезона работал. Поля маленькие - не развернуться, местность сильно пересечённая, подходы к полям сложные, много высоковольтных линий и лесополос. Только успевай головой вертеть. А уж жильё и питание, - он цыкнул сквозь зубы, - хуже нет. Или к какой-нибудь тётке поселят, у которой телёнок в избе и гусыня под кроватью на яйцах сидит, или в старом клубе без отопления. Да и аэродромы там маленькие и грязные.
- Грязней нашего базового вряд ли найдёшь, - возразили ему.
- Я про него и не говорю, он вне конкуренции, - согласился Митрошкин. - Так ведь на оперативном аэродроме есть с кого спросить и кого отодрать за грязь и всё прочее, на здесь кого отдерёшь? Боброва? Он сам может отодрать. С парткома спросить? Ха, где сядешь – там и слезешь. Или с Агеева?
- Не смеши, Митрошкин. А про гусыню - это ты точно сказал. Помнишь, у нас второй лётчик был Максимов? Он потом в Минск перевёлся?
- Был такой.
- Он спал в одном из колхозов на такой кровати, под которой эта птица сидела, высиживая яйца. Сидела тихо, Максимов и не догадывался. А однажды вечером, когда уже разделись и спать собирались, он в одних трусах сидел, свесив ноги; и от избытка энергии раскачивался на проволочной сетке кровати. И птице это не понравилось. Может, подумала, что у неё яйца хотят отнять. Вытянув из-под кровати длинную шею, она схватила клювом торчащее из-под семейных трусов, яйцо. Хозяйка чуть с ума не сошла, когда Максимов неожиданно заорал диким голосом. Только что смеялся и вдруг заорал. Да и ребята перепугались. А эта сволочная птица не отпускает. Пока Максимов орал, соображая, кто в него вцепился, прибежала хозяйка и кое-как оттащила гусыню.
- Яйца-то целы остались?
- Да целы. Но Максимов после этого, куда бы ни прилетал, первым делом под кровати заглядывал. Даже в гостиницах.
- Го-го-го! Хе-хе-хе! Гы-гы-гы! - ржали лётчики.
- А знаете, как наши самолеты в любом аэропорту узнают? - спросил кто-то - По грязи на крыльях.
Действительно, это был своего рода опознавательный знак. В осеннюю и особенно в весеннюю распутицу стоянки Ан-2 превращались в болото. Техники лазили по самолёту в грязных резиновых сапогах, оставляя на них куски грязи и безобразные отпечатки подошв на крыльях. Даже видавшие виды фронтовики качали головами, наблюдая эту картину. И не удивительно, что люди от таких условий труда увольнялись. Техников не хватало, а про механиков давно уже забыли.
В Бронске, который имел семь типов летательных аппаратов, на Ан-2 смотрели, как на обузу, но, увы, необходимую. Некогда незаменимые в этом регионе и чуть ли не единственные, их уважительно называли лайнерами, холили и хорошо обслуживали. В пору молодости этих самолётов переучиться с По-2, ещё довоенного двухместного «кукурузника» с открытой кабиной на многоместный тяжёлый Ан-2 было всё равно, что освоить самолёт Ил-86. Со временем, во многом благодаря Боброву, в порту появились комфортабельные турбовинтовые и реактивные самолёты, и Ан-2 постепенно стал уходить на задворки бронских авиаторов. Но они, как и прежде, были не заменимы. Об этих машинах вспоминали, когда заказчики просили отвезти их груз туда, где не сядет никакой другой самолет.
Вспоминали о них и председатели колхозов, когда их поля атаковала прожорливая саранча, в считанные дни, превращая плодородные поля в подобие полупустынь. И тогда заказчики не жалели ничего и им было наплевать на всю авиацию мира, кроме этого многоцелевого самолёта. Понимая важность работы не жалели времени и экипажи. Спали по четыре часа, над полями гудели от темна до темна. Экипажи кормили так, что у них начиналась одышка. В поисках водки агрономы шастали по соседним районам, посылали гонцов в Бронск и, несмотря на практически сухой закон, водку находили. Люди работают с высокотоксичными ядами, а всем известно, водка выводит яды из организма и нейтрализует их вредное воздействие. Так это или нет, но в авиации были в этом уверены. Да и вообще водка в малых дозах полезна в... любом количестве.
Помнили об этих самолётах и пассажиры райцентров и других населённых пунктов, которым Ан-2 были важнее любых суперлайнеров, ибо они не могли приземляться на сельской окраине.
Бесконечны наши просторы, ещё бесконечнее наши дороги. Настолько бесконечны, что кое-где полностью отсутствуют. А там, где есть их жалкое подобие, можно проехать только летом в сухую погоду. И не вздумай, пассажир, туда сунуться осенью, весной и зимой. Тут поневоле вспомнишь про Ан-2.
Нет, самолёт этот не забывали. Старичок еще очень был нужен. За сорок лет своей жизни он перевёз 250 миллионов пассажиров и миллионы тонн груза. А на севере он был просто незаменим. Сколько тысяч людей обязаны ему своей жизнью! Но для этого самолёта уже ничего не делали, чтобы улучшить его существование. Всё катилось по инерции, по накатанной ранее колее. В крупных аэропортах на него смотрели, как на доисторическое ископаемое животное, чудом не вымершее. А кое-где способствовали его быстрейшему вымиранию, не думая, что это уникальное и довольно дешёвое средство передвижения.
Его считали морально устаревшим. Но жизнь нет-нет, да и заставляла вспоминать про него не только на местах, но и министерских кабинетах. И тогда рождались постановления: создать, более современный, комфортабельный и скоростной самолёт, способный садиться туда же, где садится Ан-2. А также способный выполнять работы по обслуживанию сельского хозяйства. Проходили годы, и конструкторы с удивлением отмечали, что ничего, более лучшего и надёжного для этих целей они, увы, создать не могут. Правда фирма Антонова все же сделала уникальный турбовинтовой Ан-28, но его с потрохами продали полякам. И теперь СССР покупала свой же самолет за границей.
А с сельским хозяйством вышел анекдот. На ветер выбросили миллионы рублей, наклепав неизвестно кем придуманных самолётов М-15. Во многих особенно южных аэропортах их железные ржавеющие ряды видели много лет. А потом они пошли на металлолом. Ничего не прижилось. А трудяга Ан-2 по прежнему работал за себя и своих неудачливых собратьев. Жаль, что самолётам не ставят памятники из бронзы. Ан-2 его заслужил.
Командир ОАО Бобров ежегодно заверял коллектив, что начнёт, наконец, асфальтировать стоянки и рулёжные дорожки для этого самолёта. Заверял последние 10 лет. И в это давно уже никто не верил. Лётчики смеялись, техники увольнялись. На всё находились деньги: на строительство теплиц и ангаров, складов и гаражей, на фонтаны и стелы на привокзальной площади, на строительство и ремонт административных зданий, на оплату труда раздувающемуся, как на дрожжах, административному аппарату. Не находилось только несколько десятков тысяч рублей на улучшение условий работы (да и безопасности) пилотов Ан-2. Никто не хотел этим заниматься.
В этот день несколько экипажей сидели в комнате отдыха с самого утра. По телевизору стучать надоело и его выключили.
- Вот и ещё день просидели, - посетовал командир самолёта Ренат Латыпов. - Я уже третий день со своим семейством прощаюсь, а вечером снова домой возвращаюсь. Жена смеётся. Да и от безделья маяться надоело.
- А ты стихи сочиняй, - посоветовали ему. - Вон уже рифмами заговорил.
- Заговоришь тут... пятистопным ямбом, - лениво выругался Латыпов и посмотрел на часы. - До захода солнца пять часов осталось. Даже если и телеграмма придёт - всё равно нет смысла, на ночь лететь.
- В самолёте переночуете, - заржал Митрошкин, - или вам впервой? Сейчас ночью ниже минус пяти не бывает. Это же Сочи!
Открылась дверь и в проеме обрисовалась злая и взъерошенная физиономия командира звена.
- Срочно собирайтесь, вылетаем. Пришла телеграмма, - сказал он Латыпову и огляделся вокруг. - Где твой экипаж?
- Куда? - заныл Ренат. - Скоро ночь нагрянет. Кто нас под заход встретит? Где ночевать будем?
- Я же говорю, в самолёте, - хихикнул Митрошкин.
- Тебе смешно, - огрызнулся Латыпов. - В холодильнике ни разу не ночевал? Попробуй.
Самолёт Ан-2 славен тем, что в холодное время года в его салоне температура воздуха равна температуре за бортом, а летом, когда печёт солнце, он нагревается так, что можно получить тепловой удар. А от кондиционеров, которые стали в последнее время устанавливать, толку мало из-за малой продолжительности полёта на химии.
- Давайте живо собирайтесь! - настаивал командир звена. - Мне ведь тоже не хочется под вечер лететь, но Глотов настаивает.
- Да ему лишь бы с базы нас вытолкать, - возражал Латыпов. - Он будет дома в тёплой постели спать, а мы где? Давай лучше завтра утром полетим. Ведь ничего не изменится.
- Вот иди к Глотову и доказывай, - повысил голос командир звена. - Докажешь - полетим завтра. Я не смог доказать.
- Будет он меня слушать, - проворчал Латыпов и повернулся к своему экипажу. – Чего расселись? Быстро на самолёт.
Второй пилот и техник вскочили.
- Задержись, - позвал Латыпов техника и тихо спросил:
- Какую-нибудь неисправность не можешь придумать часа на два? Тогда бы завтра с утра полетели.
- Да ты что? Глотова не знаешь? Он же придёт нас провожать. Как его обманешь? Всё тут же вскроется.
- А, ...твою мать! - выругался Латыпов. - Готовь самолёт к вылету. Сколько работаю - не пойму: какой смысл под вечер вылетать? Я, помнится, в самый первый день свой после училища полетел и заночевал у самолёта. Но это летом было, жара стояла. Но ночью в степи было холодно. А сейчас не лето.
- Да никому мы под вечер не нужны. Чем только Глотов думает?
- Кто сказал, что он думает?
- На базе где попало живём и в командировках не лучше. Тьфу!
- А ты-то, Клёнов, где живёшь? - спросил кто-то Гошку.
Все знали, что у него в Бронске нет ни родственников, ни знакомых, у которых можно в критических случаях временно пожить.
- Живу? - Клёнов грустно улыбнулся. - Нигде не живу. Мой адрес - ни дом и ни улица...
-... Мой адрес - Советский Союз?
- Точно! А ночую я в детском садике.
- Где-где? - не поверил Митрошкин. - Это как же так?
- У меня жена в садике работает воспитателем. Я дожидаюсь, когда все родители детей заберут, тогда и прихожу туда. Там и ночуем вместе со сторожихой. Жена спит на маленьком диванчике, а я себе ложе из стульев собираю. А утром, пока ещё детей не привели, на работу ухожу. Тут и коротаю день. Всё бы ничего, да жена беременна. Скоро и там места не будет. А на квартиру в таком положении никто не берёт.
Второй пилот Муромцев, раскрыв рот, смотрел на командира. Он был холост, жил у родителей и вопросы быта его не интересовали.
- А где же ты прописан? - спросил он.
- Нигде. Когда женился - из обшаги выписали. А жена в своём общежитии прописана.
- Ты сколько лет уже здесь работаешь? - спросил командир самолёта Малинин.
- Скоро семь будет.
- Ещё столько - и, возможно, квартиру получишь.
- Хренушки! - ответил Гошка. - Я на очереди 53-й. А в год на наш отряд четыре квартиры выделяют.
- Оп твою мать! - почесал затылок Малинин - Да ещё блатные без очереди лезут.
- Я год в гостинице с женой жил, но по указанию Боброва нас выселили. И поселили строителей, которые на реконструкцию аэропорта прибыли.
- Гостей уважать надо, - с сарказмом произнёс Митрошкин. - Им после трудового дня отдыхать надо. А лётчику не обязательно предполётный отдых соблюдать. Ему и на стульях можно поспать. Ну что за блядская у нас система!
Клёнов женился два года назад. Свадьбу играли в кафе. Весёлые и хмельные гости разъехались по домам. Последними разъехались ... жених и невеста. В общежитие их, даже как жену и мужа, ночью не пустили. Можно, но только до 11 часов. За нравственностью следили строго. Георгий отвёз жену в её общежитие, намереваясь потом вернуться в своё. Но так и не смог в этот вечер оставить её одну. Они провели время в сквере на скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Субботняя летняя ночь была тиха и тепла. Мимо них допоздна гуляли влюблённые парочки, и вряд ли кому из них приходило в голову, что на одной из скамеек сидят муж и жена, только что отметивших своё бракосочетание.
Через два месяца им повезло, они сняли квартиру в благоустроенном доме. Это было счастье. Хозяйка, одинокая и не старая ещё женщина, узнав, что муж лётчик, запросила деньги на год вперёд. Гошка отдал ей деньги, не потребовав расписки. Комната была запущенная, и они с энтузиазмом начали приводить её порядок. Покрасили пол, поменяли выцветшие обои и, наконец, почувствовали себя мужем и женой имеющими хоть и не свой, но всё же отдельный угол. Теперь можно не думать о долгой и холодной зиме. Хозяйка взяла их паспорта, обещав прописать. Сама она почему-то нигде не работала. Вскоре попросила двести рублей, объяснив, что с пропиской возникли проблемы и необходимо, как она сказала, дать на лапу. Ничего не подозревающая Алёнка выделила требуемую сумму. Но и после этого их не прописали. А вскоре хозяйка пришла поздно вечером пьяная, без стука ввалилась к ним в комнату, поставила на стол бутылку водки и объявила:
- Должна же я вас отблагодарить за ремонт.
Они пригубили для приличия, хозяйка же, вылакав остальное, стала петь гнусавым голосом блатные песни, пыталась обниматься с Гошкой а потом уснула на их кровати. Утром Алёна выносила мусор и услышала, как одна соседка говорила другой:
- Опять подруга загуляла.
- Деньги появились. С квартирантов-то своих за год вперёд взяла.
Хозяйка гуляла несколько дней подряд. Иногда к ней приходили собутыльники: неопределённого вида и рода занятий мужчины и женщины. Они пили, потом орали похабные песни и рассказывали такие же похабные анекдоты. Иногда приглашали молодых выпить вместе с ними. Они конечно отказывались.
- Гребоваете? - орала хозяйка. - Вы же интилихенты. Ну и х... с вами!
Однажды один из посетителей предложил им погулять пару часиков, пока он в их комнате с подругой, которую привёл с собой...
От предложения Гошка отказался.
Так продолжалось до Нового года. Хозяйка не вернула им ни паспортов, ни денег. Позже выяснилось, что она их просто потеряла. А, возможно, и пропила. Как-то вечером Алёна сказала пришедшему с работы Георгию, что у них из комнаты исчезло обручальное кольцо, а из чемодана - её красивая кофточка. Он вышел объясняться с хозяйкой.
- Ты чё, парень! - вскричала та, полупьяная. - В воровстве меня обвиняешь? Допроси как следует свою мымру - может она пропила. А если вам тут не нравится - не держу. Других найду.
Было ясно, что говорить с пьяницей бесполезно. Нужно искать другое жильё. Жаль только денег, которых уже не вернуть. Но попробуй найти в Бронске жильё среди зимы.
В конце февраля Клёнов улетел в командировку. Предстояла двухнедельная базировка на севере. Вернувшись, нашёл в квартире затхлость и запустение. На кухне воняло чем-то мерзким от давно не мытой в раковине посуды. Всюду был беспорядок. И Гошка понял: Алёны здесь нет. Войдя в свою комнату, убедился в этом окончательно. Вечером пришла чумная хозяйка и не сразу его узнала.
- У т-тебя ничего выпить нет? - пьяно икая, спросила она.
- Алёна где? - задал он встречный вопрос.
- А-а, твоя кикимора тут уже неделю не живёт. Ты... давай в честь приезда... это, сбегай за самогоном. Я адрес знаю. Отметим. Или в гастроном сбегай за водкой.
За свою жизнь ему не раз приходилось испытывать омерзительное чувство к спившимся мужчинам. Но вот омерзения к спившимся женщинам он ранее не испытывал. Просто такие не попадались. И вот, пожалуйста. Схватив её за полы грязного халата, затряс:
- Пришибу сейчас! Посмотри на часы - скоро полночь. Какой тебе гастроном! Алёна где, спрашиваю?
Хозяйка, ничуть не испугавшись, вдруг прильнула к Гошке, вцепилась в его рубашку, всхлипнула пьяно и прогнусавила:
- Да зачем она тебе? Придёт, никуда не денется. Н-не знаю, где она. Ушла твоя жена. Пойдём лучше спать. Пойдём, у меня и выпить есть.
- Где у тебя водка?
- 3-за батареей.
За радиатором отопления он нашёл почти полную бутылку вонючего самогона.
- К тебе что же и гости уже не приходят?
- Не, не приходят. Все забыли, Гошенька, все. С-сволочи! Когда деньги были - все тут крутились.
Он налил в стакан самогона, протянул хозяйке.
- Пей!
- А ты?
- Я после тебя выпью. Ты же женщина. Потом спать пойдём.
- А не врёшь?
- Сукой буду!
Женщина вытянула половину стакана, отпрянула, как от змеи, протянула ему:
- Теперь ты.
- Допивай всё, я себе ещё налью.
- Интелихенты х.. вы! - выругалась она и допила.
Тут же её замутило. Нагнувшись под стол, она замычала:
- У-уф, гадость! Весь мир - гадость! Вся жизнь- гадость! С-с-волочи...
Через минуту он выволок хозяйку из комнаты и бросил на залитый чем-то диван. Теперь до утра она не проснётся. Потом прошел на кухню и вымыл руки.
В их комнате было пусто. Одиноко стояла пустая кровать. На маленькой тумбочке, где умещалась вся Алёнкина парфюмерия, тоже пусто. Не раздеваясь, он лёг на кровать. Глянул на часы: без двадцати час. Куда идти, где искать жену? И даже записки не оставила. Как выяснилось позже, оставила. Видимо её прочитала и выбросила хозяйка. Порядком уставший, он, тем не менее, заснул не скоро. Через закрытую дверь из зала был слышен пьяный храп хозяйки.
Утром позвонил на работу, попросил пару отгулов по семейным обстоятельствам. Глотов поворчал, но отпустил. Он спросил, не звонила ли его жена, пока он был в командировке. Глотов не знал ничего, но начальник штаба сказал, что звонила несколько раз и справлялась, когда вернется экипаж.
Алёну он нашёл на второй день на новой квартире. Она была большая, четырёхкомнатная. И в каждой комнате жили по семье. Хозяева были где-то в Заполярье, а квартиру сдавали, превратив её в маленькое общежитие. Плата производилась по таксе: 50 рублей с семьи без детей, с ребёнком -70 рублей. Это как раз была Алёнкина зарплата за месяц.
Она рассказала, что собутыльники хозяйки, узнав про его командировку, каждый вечер стали ломиться к ней в комнату. Один особенно принаглел. Однажды, когда они сильно напились, Алена потихоньку одевшись и прихватив всё ценное, уехала к девчонкам в общежитие. Они-то и помогли ей найти эту квартиру.
Здесь они прожили полгода. Прилетел с севера хозяин и сообщил, что срок его контракта истекает, и предложил через две недели освободить жилплощадь. После этого они год жили в гостинице аэропорта, где Клёнов выпросил у Боброва комнату. Там же ютились и другие работники, отчаявшиеся найти жильё в городе. Жили до тех пор, пока не возникла необходимость расселить рабочих, приехавших на реконструкцию аэропорта. И тогда Бобров приказал выселить из гостиницы всех сотрудников.
Так Клёнов стал жить в детском садике.
-------------------------------------
Многие лётчики ждали АХР с нетерпением. Особенно те, кому в Бронске негде было жить, как Клёнову. Это были в основном иногородние. На весь сезон весенне-летних работ они отправляли жён и детей к родителям, решая, таким образом, на время жилищную проблему. Сами же постоянно находились на оперативных точках и на базу прилетали только на день-другой для производства трудоёмких регламентных работ на самолёте. Таких, которые невозможно сделать на полевом аэродроме. И снова улетали.
Всё это для пилотов спецприменения было привычным. Конечно, не очень-то приятно, когда за месяц надо было менять четыре-пять мест жительства и везде снова организовывать свой быт и работу. Но к такому кочевому образу жизни они давно привыкли.
.А люди в каждом хозяйстве разные. Одни, понимая всю сложность и опасность работы пилотов, идут навстречу, стараясь помочь, но есть заказчики, которые терпеть не могут авиахимработы и под любым предлогом стараются избавиться от прилетевшего самолёта. Вместо того, чтобы всё сразу организовать и начать работу, они начинают тянуть резину. Сказать экипажу, что нет желания работать - нельзя, мигом на ковре в райкоме партии окажешься. А там лечение известное: партбилет - на стол, с работы - долой. А иногда иной заказчик не выдерживает: подпишу всё, что надо, командир, только сиди тихо и не звони в райком, что нет организации. А через неделю улетай с богом. Будут тебе гектары для вашего плана.
А резина тянется просто. Дня два ищут положенные на аэродроме огнетушители и не могут найти. День уходит на доставку нескольких лопат, ящика с песком, умывальника, мыла и полотенца. Почему долго? Причина есть. То склад закрыт - кладовщик болеет, то требование на получение подписать некому - бухгалтер в райцентр уехал. Бухгалтер приехал, председатель туда же уехал. И снова разводят руками: без их подписи нельзя со склада взять ни мыло, ни полотенце. Таков порядок.
Воистину прав, воскликнувший, что видимость порядка хуже всякого беспорядка.
Потом день ищут рабочих на аэродром. После этого выясняется, что сломан тракторный погрузчик, а тракторист пьян в стельку. Так проходит неделя. И заказчик не выдерживает. Подпишу всё, только улетай, и без самолёта проблем хватает, посевная страда начинается.
Что ж, проза жизни. Поэзия - она только в небе.
----------------------------
Заместитель командира отряда ПАНХ Виктор Токарев открыл дверь в класс и на мгновение опешил. Находившиеся здесь люди ржали, как колхозные жеребцы. Командир звена Долголетов, переломившись пополам, повизгивал, словно его щекотали за воротником, и хлопал себя по коленям. Мелким смешком рассыпался Митрошкин. Вытирая слёзы, корчился на стуле Муромцев. Ухал басом, словно филин, флегматичнейший человек в отряде командир самолёта Лымарь.
- О-ох, умора! - кряхтел он. Чего только на химии не насмотришься!
- Над чем это вы тут смеётесь? - обратился к лётчикам Токарев. - Я тоже хочу смеяться.
- Да случай я один вспомнил, - пояснил Клёнов. - Я тогда на химии с Зубаревым вторым пилотом летал. Был у нас там старый дед сторожем. В гражданскую войну ещё воевал. Ну вот, как-то утром приезжаем мы на аэродром и видим: дед наш на крыше самолёта сидит на четырёхметровой высоте. А ружьё его внизу валяется. Вы же знаете, на самолёт и молодой не всякий вскарабкается, а тут дед на восьмом десятке. Кое-как сняли его оттуда, спрашиваем, в чём дело? А он одно твердит: смерть рогатая приходила. Ну, думаем, двинулся дед. А он на руль поворота показывает: вот он что сделал. Смотрим, а руль в клочья изодран. Оказывается, на аэродром забрёл бугай-производитель по кличке Мотя. Был он вероятно не в настроении и поэтому стал к деду с рогами приступать, дурно ревя при этом. Дед понял: будет сейчас на рогах бугая болтаться, как его старые шаровары на огородном пугале. Он бросил ружьё и словно макака вскарабкался на самолёт. Как и сам не помнит. А больше спасаться было негде. Тогда раздосадованный бык разодрал рогами руль поворота и покинул охраняемую дедом территорию.
А потом, когда разобрались и у деда прошёл шок, он начал ружьём потрясать, которое было без курка и стреляло последний раз ещё при жизни Пушкина и грозиться «порешить этого зверюгу». А у агронома требовал гранат, чтобы, как он говорил, бой держать, если Мотя снова придёт, потому, как «эта зверюга к танку приравнивается».
- Я этот случай помню, - сказал Токарев. - Вам ещё тогда не верили, думали сами как-то руль повредили. Вот что, мужики. Здесь сейчас будет разбор КРС (командно-руководящего состава, а не крупного рогатого скота, как расшифровывали эту аббревиатуру остряки). Все вылеты на сегодня, кроме Латыпова, отменяются. Можете быть свободными.
Лётчики стали покидать комнату.
Спустя несколько минут, за столами заняли места командиры. Во главе первого стола воссели Байкалов и начальник штаба Чувилов. Последний проволок для изучения солидную кучу бумаг, чем вызвал неудовольствие присутствующих.
- До конца дня просидим, - присвистнул Долголетов.- Скорей бы на точку улететь.
- Ты, Чувилов, половину бумажек припрятал бы куда-нибудь, - недовольно сказал Бек. - Зачем все сюда приволок? Мы ведь их уже читали.
- Это не важно. Вы их читали поодиночке, а теперь будем читать на разборе. Все вместе. Так вот! А приволок ровно столько, сколько сверху спустили, - хмуро отпарировал начальник штаба, нацепляя на нос очки.
- Неужели за две недели столько бумаг пришло? - удивился командир звена Радецкий. - Не может быть!
- Ещё как может! - сказал Байкалов и мрачно пошутил: - Всё это конечно для усиления безопасности полётов. Хотите, нет, а изучать придётся. Прошу, - повернулся он к Токареву.
Тот взял первый документ.
- Эта методическая разработка пришла к нам из управления. Составил её всем вам известный инспектор Сычёв. Ему показалось мало руководства по АХР, утверждённого министром и он решил его дополнить. Творение сие состоит из... сорока листов. Ещё пять листов - пролог и три - эпилог. Вот так. Сколько времени будем читать?
- Там хоть что-то дельное есть? - спросил Глотов.
- Есть, - улыбнулся Токарев. - То же руководство, только вид сбоку. Мы сейчас прочитаем пролог и закончим эпилогом. - Он покосился на Байкалова. – Не возражаешь, командир?
- А не отразится ли это на безопасности полётов? - очень серьезно спросил Радецкий. - Всё же человек старался, творил, ночей возможно не спал.
- Давайте без юмора, командиры! - Байкалов взглянул на Токарева. - Читай... эпилог.
Через пять минут Чувилов вывел на последней странице творения: изучено с КРС лётного отряда. И документ перекочевал по левую руку Чувилова. Справа он брал не изученные бумаги и подавал Токареву. Это были в основном телеграммы из управления и министерства, как всегда требующие, указующие, наставляющие, поправляющие…
Заканчивались они все одинаково: повторно изучить то-то, то-то, то-то... принять зачёты... изучить под роспись. То, что нужно изучать повторно, Чувилов находил и услужливо подсовывал Байкалову. И тот решал, стоит ли это изучать или просто сделать отметку, что повторно изучено. Кое-что, необходимое в повседневной работе, повторяли.
Через час бумаги были благополучно изучены.
- Десять минут перекур, - объявил Байкалов, - потом выступит с анализом безопасности полётов инспектор ОАО Никита Петрович Кухарев.
Кухарев в прошлом военный летчик. Но летал он так давно и так далеко то Бронска, что толком никто и не знал, где и когда это было. Поговаривали, что последняя его. должность -командир полка дальней авиации. Среди пилотов он слыл человеком жёстким и бескомпромиссным. Некоторые уверяли, что в кармане он всегда носит с собой маленькие ножницы, которыми и вырезает талоны нарушений из пилотских свидетельств проштрафившихся пилотов. Многие лётчики боялись его панически и при встрече с ним теряли дар речи.
Из уст в уста много лет рассказывали, что как-то не то в Омаяне, не то ещё где-то приконтрил он экипаж из Тюмени, за нарушение правил захода на посадку. Отобрал Кухарев у них свидетельства, привычно сунул руку в карман, а ножниц не оказалось - дома забыл. Попросил принести ножницы с метеостанции. Но синоптики - молодые девчонки - все их попрятали, жалко им было ребят. Тогда инспектор прошёл в буфет, взял там здоровый нож, которым хлеб режут, и им, разложив на столе документы, буквально выгрыз талоны нарушений. Но это тоже было так давно, что даже те, кто рассказывали, сомневались в достоверности, ибо на базе не помнили случая, чтобы Никита Петрович наказывал кого-то таким образом. Но с нарушителями лётных правил разговаривал сурово. Это он умел. А, нагнав страху, возвращал перепуганным нарушителям свидетельства со словами: «Последний раз...».
Сейчас инспектор делал анализ безопасности полётов по итогам прошлого года.
- Не открою Америки и не изобрету велосипеда, если скажу, что все происшествия в вашем отряде, да и не только в вашем, повторяются из года в год, как всё повторяется в этом мире. Почему? Да потому, что мы никак не желаем делать выводов из ошибок других. Нам обязательно нужны собственные ошибки. Возникает закономерный вопрос: почему это происходит? Где истоки и корни этих происшествий?
Инспектор, закончив прелюдию, снял очки и осмотрел сидящих в зале таким взглядом, словно искал в них злостного нарушителя лётных законов. Все слушали его внимательно. Говорить он умел красиво, вдохновенно и даже артистично.
- Вы, вероятно, думаете, что говорить будет Кухарев прописные истины, давно набившие вам оскомину. Истины эти не новы. Недоученность, несовершенство и слабая подготовка материальной части, нарушение лётной и технологической дисциплины и правил полётов. Этого отрицать нельзя. Но я сейчас скажу вам о другом. Теперь, в эпоху перестройки и гласности об этом можно говорить. Подними я этот вопрос раньше - меня бы не поняли. Я хочу, исходя из опыта работы, выдать вам свой собственный анализ и своё видение некоторых событий. Послушайте, к каким выводам я пришёл, изучая лётные происшествия в нашей беспокойной отрасли.
Теперь на инспектора смотрели заинтересованно. Даже начальник штаба Чувилов, которому на все эти анализы было глубоко плевать и потому уже прикрывший глаза и собиравшийся подремать, снова открыл их, помотал головой, прогоняя сонливость, и заинтересованно уставился на инспектора.
- Сначала речь пойдёт об усталости лётного состава. Да, об обычной усталости, свойственной каждому человеку. Мы привыкли щеголять здоровьем лётчиков. В характеристиках пишем: в полётах усталости не наблюдается. И верят этому и врачи и начальство. Туфта всё это. Устают даже железные самолеты. Я же вижу, какими лётчики улетают, и какими возвращаются через 12 часов обратно, полазив ночью в грозах и болтанке. Но, попробуй, напиши в характеристике, что человек устаёт в полётах - медики замучат его своими барокамерами, велосипедами и другими штучками.
Я вам скажу, что ни разу, нигде ни в одном приказе причиной лётного происшествия, хотя бы косвенно, была названа усталость лётного состава. А она, как известно, снижает работоспособность, притупляет внимание и реакцию на раздражители. Это даже в простой ситуации. Не говоря об экстремальной, где пилот должен действовать почти молниеносно. Вы это прекрасно знаете.
Я обратил внимание, что в авиации, особенно в авиации ПАНХ, лётные происшествия происходят, когда экипаж налётывает 80 и более часов. Естественно, задался вопросом, почему? Вот «Положение о рабочем времени и времени отдыха лётного состава ГА». Этот документ вполне законно даёт возможность нарушать другой документ КЗоТ, в котором сказано, что рабочее время человека не должно превышать 164 часа в месяц. Это все знают. Что же происходит у нас в отрасли на практике? Рабочее время экипажа в день у нас допускается 12 часов. А с оговорками, учитывая специфику, 14 часов (из них лётное время -8 часов), с предоставлением последующих выходных не менее 48 часов.
Так вот, тот экипаж, который начал свою деятельность с начала месяца вырабатывает свои часы за 15-16 дней. Заметьте, что на период АХР, учитывая срочность работ, можно работать практически без выходных. Поэтому и вылётывают лётчики санитарную норму - МЕСЯЧНУЮ - за две недели. Им её, как правило, по согласованию с врачами и профсоюзом продляют на 25%. Но это 3-4 дня. Далее ему до конца месяца предоставляют отгулы. Что говорить, человек уже устал. И тут всё законно. На смену ему приходит другой экипаж (вышел с отпуска в средине месяца) и тоже отлётывает такую же санитарную норму - МЕСЯЧНУЮ. То есть распланированную и рассчитанную на 30 дней работы, а не на две недели. И должен, по логике, тоже идти в отгулы на две недели. Но завтра наступает новый месяц и вот тут-то начинается «организация лётной работы», над которой работают, а, вернее, не хотят работать лучшие умы нашего крылатого ведомства. Они на практике доказывают, как крепко здоровье лётного состава. И как его можно подорвать к сорока годам, когда медики вам скажут «Не годен!».
Так вот, новый месяц - новая санитарная норма. И экипаж до 15 числа отлётывает ещё одну МЕСЯЧНУЮ норму. Каков итог? За 30 дней он отрабатывает двойную норму - 360 часов.
За всё это время он работает по циклу 12 через 12. И это на такой - не убоюсь этого слова, адской работе! Ведь пилот подвержен сильному шуму, вибрации, болтанке, электронному облучению, повышенной температуре и, самое главное, вредному воздействию ядохимикатов. Здоровые у нас лётчики, чёрт возьми, но вот почему-то умирают, не дожив до 60 лет. А в той же Канаде в 65 лет летают спокойно.
Но как бы люди не были здоровы, устают все. И не компенсировать это двумя отпусками, которые они, кстати, проводят, как попало. В санаториях у нас известно кто отдыхает. Ну, разве кому-то перепадает иногда «горящая» путёвка.
- Вот это точно! - не выдержал Бек. - У нас в санаториях вся бухгалтерия летом отдыхает.
- И она тоже, - взглянул на него Кухарев и продолжал: - Вот в такие-то моменты и подкарауливают человека разные неприятности. Отказало что-то в полёте, должен справиться, но не смог. И не поймёт почему? Вроде бы и ситуация не такая уж сложная. А всё это действие усталости, когда реакция может притупляться до полного безразличия к происходящему. Шутники утверждают: жить захочешь - сядешь. Может, и сядешь, но хреново, ибо твои действия были запоздалыми, заторможенными.
Усталость - это психофизиологическая заторможенность организма. Я всегда спрашивал лётчиков после происшествий: сколько налетали и устали ли? Налёт - предельный, а об усталости не говорят. Как это, простите? Да тут и бык устанет.
Кухарев сделал паузу и оглядел аудиторию. Все молчали.
- Вот это да! - не выдержал Долголетов. - Всё действительно так, по себе знаю. Но куда смотрят наши министерские светила?
- Итак, есть оказывается ещё один фактор, влияющий на лётные происшествия, – подвёл черту инспектор.- Кто не согласен?
- Чего там! - выдохнул Бек. - Всё правильно. Я тоже не пойму, куда смотрят...
- Это вопрос другой, - перебил его Кухарев. - Позже попробуем ответить и на него. А сейчас ещё об одной причине, влияющей на происшествия. Причина эта в многозвенности и запутанности лётной работы. Посмотрите сколько инстанций: МГА, УГА, ОАО, ЛО, АЭ и, наконец, звено. Сколько тут начальников и их замов! И каждый волен, указывать, командовать, распоряжаться. Зачем и кому нужна такая дикая многозвенность? Для обеспечения безопасности? Сомневаюсь. Безопасность должен и может обеспечивать экипаж, который непосредственно готовят в эскадрилье. Управления в нынешнем их виде, не нужны и даже в чём-то вредны. Возможно, перестройка что-то изменит. Давно известно, что самая управляемая система - двухзвенная. Сколько звеньев в Аэрофлоте - трудно сказать. Не оттого ли к нам идут бесконечные и бестолковые изменения и дополнения? Хуже того, идут дополнения к изменениям и изменения к дополнениям. Это ли не показатель бюрократической работы аппарата? Хороший хозяин, известно, делает всё один раз и надолго.
Когда какую-то систему запутывают, она начинает давать сбои. Это неизбежно. И вся эта чехарда не лучшим образом начинает отражаться на лётном составе, то есть непосредственно исполнителе. Когда пилот вынужден действовать в экстремальной ситуации в условиях жесткого дефицита времени, его подсознание невольно начинает себя контролировать, пытается вспомнить какое-то изменение или дополнение, чтобы, не дай бог, не нарушить какую-то инструкцию или указание, нередко — что греха таить - противоречащее здравому смыслу.
Вредные инструкции есть, но вот я, как инспектор, должен следить за их выполнением. Так вот, в процессе аварийной ситуации, возникшей не по вине пилота, он в момент её ликвидации невольно задаётся мыслью: а что ему будет за то-то или то-то действие? А вдруг было изменение или дополнение, которое он забыл или не успел с ним ознакомиться? И пилот уже не полностью отдаётся решению возникшей проблемы, а действует как бы с оглядкой. Другими словами запоздало. И вот - авария. Не справился. Хотя должен был справиться.
Потом десятки специалистов разного ранга недели, а то и месяцы придирчиво и скурпулёзно начинают изучать все действия пилотов, на которые им были отпущены секунды. Переворачивают тома литературы, перетряхивают массу инструкций, наставлений и указаний едва ли не прошлого века, пытаясь найти в действиях пилота, как вы говорите, Бек, что-то крамольное. И почти всегда находят какое-нибудь сопутствующее нарушение. Пусть оно не повлияло на развитие события, но уже достаточно, чтобы начать обвинение экипажа.
Каков из этого вывод? Инструкции должны быть чётки, кратки, предельно ясны и полностью должны исключать двоякое их толкование. А не как вот это творение моего коллеги Сычёва. Задача всех инструкций - раскрепощение экипажа. Чтобы он не думал, что будет потом.
Вот вам ещё одна причина происшествий. Она не видна, но она есть. А есть и ещё одна причина. Это неудовлетворительный отдых лётного состава. В наставлении сказано: пилот должен иметь накануне вылета нормальный предполётный отдых и сон не менее 8 часов. А как это сделать - не сказано. Особенно при работе 12 через 12. Кто у вас спит на химии по 8 часов, поднимите руки?
Ни одна рука не поднялась, но зато все дружно засмеялись.
- Вот, пожалуйста! А сколько у тебя, Байкалов, бездомных лётчиков отряде?
- Да процентов сорок, не меньше.
- Ну вот. А возможен ли нормальный отдых в общежитии в комнате 9 квадратных метров, где живёт четверо человек? Но ведь многие и этого не имеют, а снимают комнаты в частных домах. Как заснуть, если хозяйский сын орёт под гитару песни с пьяными друзьями до часу ночи, а тебе завтра в пять утра на вылет? Назавтра такому лётчику доверят десятки жизней, и он повезёт их не выспавшийся, злой на Аэрофлот и весь мир. Он обманет врача, сказав ему, что спал хорошо и сколько положено. А что ему ещё говорить? Сказал, что заснул в два, а встал в четыре? Ну, раз скажешь, другой, третий...
А потом? А ведь врач обязан отстранить тебя от полёта. Вот вам ещё, если хотите, социологическая и психофизиологическая причина возможного происшествия. И если все эти причины собрать вместе, то будет как раз так называемый человеческий фактор. Устранение этих причин - это и есть профилактика лётных происшествий, одна из её составляющих. Задача - свести человеческий фактор до минимума. К сожалению, этим у нас не занимаются, а о человеческом факторе предпочитают умалчивать. Но в наш беспокойный век он будет расти, и жизнь заставит о нём скоро заговорить.
И ещё хочу сказать о престиже лётчика. Он резко упал, особенно за последние годы и катастрофически продолжает падать. Лётчиком сейчас может командовать кто угодно. В очереди на жильё его уравняли с уборщицей, не удивлюсь, если то же будет и с пенсиями. Кстати, был случай, когда уборщица, протирая пол в штурманской комнате в пик вылетов, грубо орала на готовящихся к вылету пилотов, стала выгонять их оттуда, обзывая бездельниками. С её колокольни они таковыми и были, так как сидели, и что-то писали или читали. Люди готовились к полёту. Один штурман выйти отказался. Уборщица пожаловалась начальству, и тот получил выговор.
С прошлых времён укрепилось мнение, что лётчик получает тысячи. Мнение это очень живучее, а народ у нас при всей своей лени и нежелании работать любит считать деньги в чужих карманах. И никто не верит, когда говорят, что молодой пилот Ан-2 не всегда в состоянии содержать семью из трёх человек, если он по какой-то причине не летает.
Когда-то незабвенный мой тёзка Никита Хрущёв летел вместе с министром культуры Фурцевой в одном самолёте. И экипаж пригласил женщину в кабину. Она там посидела, поговорила с лётчиками, а потом сказала Никите Сергеевичу, что им зря такие большие деньги платят. Они же в кабине ни хрена не делают. Самолёт-то, оказывается, автопилот ведёт. И скорый на решения Никита урезал всем пилотам зарплату в несколько раз. На том сталинские соколы и кончились.
Наша отрасль тяжело больна, как больна и вся страна. Вот и всё, что я вам хотел сказать, пилоты.
- Да-а, - поскрёб затылок Бек. - Мрачную картину вы нам нарисовали, Никита Петрович. Да и речь ваша, мягко говоря, крамольная.
- Вы, Бек, со мной не согласны? Кто ещё не согласен?
Ответом инспектору было молчание.
- Но я не понимаю, куда смотрят…
- А никуда не смотрят, - повернулся к Беку инспектор. - Там, где должны смотреть - тепло и сухо. Всякая бюрократическая система защищает себя, отстаивая своё право на существование, доказывая свою необходимость. Это диалектика, как любит говорить наш командир Бобров. Наш профиль узковедомственен и понятен лишь профессионалам. Этим и пользуются. Организовали свою газету «Воздушный транспорт». Цель была - лить хвалу на корявые крылья фирмы и не критиковать её. А тут, откуда ни возьмись, перестройка с Горбачёвым. Или Горбачев с перестройкой. Да ведь до недавнего времени и не было критики, был только елей. До чего договорились, Аэрофлот - эталон на транспорте!
Да, тем, кому в этой системе хорошо, будут бороться за неё, скрывать недостатки, выпячивать на вид дела малые, облачая их в тогу больших дел. И словословить и восхвалять эти деяния, в которых на проверку дела - на грошь.
В заключение скажу: продолжаться так бесконечно не может. Мы стоим у критической черты. Не зря же эту перестройку затеяли там, наверху. Но если в международных делах у нас что-то движется, то внутри страны, сказать честно, ни хрена ничего не движется. Только вывески меняются. И это плохо, это очень плохо. Мне кажется там, - инспектор задрал вверх палец, - не дооценяют фактор времени. Это может привести к непредсказуемым результатам.
- Ну и ну! - чернея ликом, покачал головой Бек. - Система!
Непонятно было, осуждал он инспектора за такую речь или хвалил.
Для размышления. Газета «ВТ» Собкоры М. Блинов В. Колосов
«... Как-то незаметно, исподволь за горячими разговорами о производительности, планах, экономической целесообразности ушла из летной работы сама её суть: противоборство со стихией. А тот, кто подчинил своё существование овладению знаниями, приёмами для этого единоборства, стал легко уязвимой фигурой для всякого, кто подсчитывает производительность, утверждает нормы и планы, определяет стоимость его труда, следит за экономией и обставляет единоборство со стихией экономическими законами. И вот уже исчез человек-легенда, обрисовался беспокойный, постоянно чего-то требующий, «гребущий деньгу», привередливый тип то ли рабочего, то ли служащего. Ему дали блестящие «дубы» на козырёк фуражки и сняли ореол уважительного удивления, окружавший его за таинственную работу там, в зыбком мире, где нет, и не может быть жизни. Опомниться бы...
Усугубляет приземлённость лётного дела и укоренившаяся разобщённость командно-лётного состава и рядовых пилотов, глухое противостояние «их» и «нас». Стоит побывать на разборе, когда «они», сидящие в президиуме, доводят до «нас» свежую порцию новоиспечённых указаний и приказов. Странно это, потому что ни в какой другой отрасли руководитель и рядовой работник так тесно не связаны профессиональным делом, когда и тот, и другой зарабатывают деньги на одном «станке». Приходит в кабину командир любого ранга, выполняет обычную пилотскую работу, на себе испытывая несоответствие реальной жизни иных инструкций. Но возвращается в свой кабинет - и снова рьяный проводник какого-нибудь корявого бюрократического параграфа, затрудняющего работу и рождённого осторожным шаблонным умом. Такого руководителя называют полупроводником, так как распоряжения сверху проводит хорошо, даже с усиленным рвением, а голосов снизу не слышит...».
К сожалению, авторы правы. Что ж, всё это проза авиационной жизни.
Уместно будет сказать и о заработке «гребущих деньгу». Автор со всей серьёзностью, на какую способен пилот, заявляет, что оклад пилота Ан-2 в семидесятых годах был 70 рублей, в 80-х годах уже 90 рублей. За налёт добавлялось ещё 50-80 рублей. Но это, если весь месяц летал. Однако в жизни пилота бывает всякое. Случается, не летают люди и по полгода и по году. Вот и подсчитайте, какая тут деньга: подоходный, бездетный (был такой налог), тридцатка за снимаемый угол. Как шутили тогда остряки, на гастрит вполне хватало.
Летчики говорят, что работают они на земле, а в воздухе отдыхают. Такой вот «отдых» и заметила Фурцева. Но это отчасти верно. В воздухе нет нервотрёпки, здесь летчики заняты своим прямым и любимым делом - полётом. А это уже поэзия.
А заработная плата гражданских лётчиков великого и могучего Советского Союза из всех стран, имеющих авиацию, находилась на втором месте снизу после Афганистана. А сегодня в некоторых авиакомпаниях сдана, вероятно, и эта позиция. Да и по уровню пенсий их приравняли всё-таки к уборщице. Прав оказался теперь уже покойный инспектор Кухарев. Ну да что же, не летчики в этом виноваты.
И это тоже проза жизни.
С минуту в комнате было тихо, словно у гроба покойника.
- Да! - вздохнул, наконец, Чувилов, нарушив тишину. - Лучшие годы жизни в небе провёл, семьи не видел, не заметил, как дети выросли. А что теперь имею? Ни-че-го!
- Пенсию имеешь, - возразил Бек.
- Да, имею. Но за неё я сутками валялся в казённых кроватях, а не в семейной койке, в ожидании вылета, да в резервах. А летали как? Едва отсыпаться успевали, вот Никита Петрович правильно говорил. Мне эти 12 через 12 до сих пор снятся. И некогда оглянуться было, и призадуматься о житие нашем. А сейчас вот видно - в пропасть катимся. Живого дела не прибавляется, одна болтовня. Пассажиры сутками на газетах на голом полу спят в ожидании самолёта, как собаки. Как будто у нас одна сплошная экстремальная ситуация. А, может, оно так и есть? Но мы туда же - эталон на транспорте. Да что же там, наверху, все с ума, что ли сошли? Один мудак только и делал, что целовался взасос да ордена себе на грудь вешал, второй - четвёртый год уже - болтовнёй занимается. А в стране пустые полки магазинов. С водкой, правда, успешно борется, так, что вся страна самогоном провоняла.
Бек внимательно смотрел на своего друга и однокашника, лицо его стало менять окраску, весь он почернел, а шерсть на загривке взъерошилась.
- Ты, Чувилов, случайно не заболел? За такие речи - сам знаешь...
- А что, я не прав? - ещё выше поднял голову начальник штаба. - Не прав я, спрашиваю? Я вот тридцать четыре года пролетал, а что заработал?
- Товарищи, товарищи! - встал Байкалов. - Мы уклоняемся от темы. Спасибо вам, Никита Петрович, за столь необычный анализ лётных явлений. К сожалению, мы не можем делать из него официальные выводы, поскольку живём и работаем по уставу о дисциплине и лишены возможности критиковать то, что приходит к нам свыше. Обязаны выполнять - и всё. Но... ещё раз спасибо.
- Чем могу, - поклонился инспектор. - Этот анализ сделан исходя из жизненных реалий.
- Почему же не хотите опубликовать его в газете? - спросил Радецкий.
- Потому, что я реалист! - повернулся к нему всем своим массивным корпусом Кухарев. - Ещё время не пришло. Да и стоит ли рассыпать бисер, заведомо зная, что это бесполезно.
Инспектор собрал со стола свои бумаги и, поскрипывая туфлями, направился к двери. У выхода остановился, повернулся, устремив взгляд на Бека, хохотнул невесело:
- Вот так-то, Нурислам Хамзиевич! Не переживайте, в нашем возрасте это вредно. А моё выступление прошу не расценивать, как критическое. Это просто мой личный и беспристрастный анализ, в котором учтён человеческий фактор. Рано или поздно, но жизнь заставит о нём заговорить. Сложная это штука. Его, этот фактор, можно применить, как в защиту лётчика, а можно и в качестве обвинения.
Кухарев окинул взглядом сидящих командиров, скрипуче засмеялся, неожиданно прервал смех и, кивнув головой, вышел из помещения.
- Хороший у нас сегодня разбор, не скучный, - произнёс Долголетов. - Всегда бы так.
- А ведь прав инспектор, чёрт меня возьми! - воскликнул Радецкий. - Я сам иногда на химии до того уставал, что один раз заснул за штурвалом, а второй раз едва на поле не сел. Вроде руки всё правильно делают, а сознание, как в бреду.
- Не у тебя одного такое было, - сказал Глотов. - Зубарева помнишь? Он четыре года назад на пенсию ушёл. Так вот он тоже на поле начал садиться. И сел бы, если бы не Клёнов. Он тогда у него вторым пилотом летал. А всё от усталости.
- А Фаниль Мухаметов крылом за бугор зацепил, помните? Они же оба уснули.
- Да самолёт в пологую спираль вошёл. Повезло тогда ребятам, отскочили от бугра, как мячик, но пол крыла оторвали. И до аэродрома дотянули, слава богу.
Командиры, видя, что Байкалов о чём-то задумался, начали обсуждать доклад инспектора. А Байкалов вспоминал, как много лет назад он пришёл в Бронский авиаотряд после восстановления на лётную работу. Работалось легко, спокойно, радостно, с огоньком. Много летали, видели плоды своей работы и ощущали её необходимость. Все делали в порту одно общее дело для того, чтобы лётчик летал. А сейчас? За последний десяток лет перевернули всё с ног на голову. Особенно в авиации ПАНХ. Лётчиков стали считать помехой в деятельности предприятия. С ума сойти!
Да, именно лётчики мешали всем работать. Вернее, мешали всем не работать. А ведь они должны были летать всё больше, чтобы кормить стремительно разраставшийся управленческий аппарат. Но наземные службы были не заинтересованы в налёте. Удивительно, но факт: редко, но случалось, что все лётные отряды не выполняли план и не получали премию, но другие службы, полностью зависящие от лётной, каким-то чудесным образом получали премии за... выполнение плана. Какого? Байкалов как-то поймал себя на мысли, что убери у них кто-нибудь все самолёты - этого многие и не заметят. Также будут ежедневно ездить на работу, ни шатко ни валко работать, копошиться в бумажках и... получать премии. Система!
С каждым годом, как на дрожжах, рос наземный обслуживающий персонал. Он помнил времена, когда в службе УВД МВЛ (управление воздушным движением на местных воздушных линиях) насчитывалось два - три диспетчера и столько же операторов связи. А ведь летали при гораздо низших минимумах погоды и намного больше. И диспетчеры прекрасно справлялись. Как правило, это были бывшие лётчики, которые прекрасно представляли поведение человека в кабине. Но потом лётчиков на эти должности брать запретили. Дурнее приказа нельзя было выдумать. Это идиотизм! Но зато разрешили брать женщин, ни уха, ни рыла не соображающих в лётной работе. И сейчас диспетчеров десятка два, но как они работают? Их работа сводится к тому, чтобы не нарушить какой-нибудь корявый бюрократический параграф и не лишиться премии, тоже, кстати, от налёта лётчиков не зависящей. О творчестве и здравом смысле в работе они, затюрканные инструкциями, давно забыли. Какие это помощники пилоту?
Ему припомнился случай, когда он месяц назад летал по санитарному заданию. Взлетели они тогда после обеда. Погода была вполне сносная для визуальных полётов. А минут через 20 стала просто хорошей. И вдруг они получают указание диспетчера развернуться почти под 90 градусов и следовать в район назначения дальним обходным маршрутом.
- Это почему? - удивился Байкалов. - Мы следуем точно по трассе.
- Синоптики дали нелётный прогноз по одному из районов, который вы будете пересекать. Прогнозируют облачность ниже минимума и обледенение в облаках.
- Но впереди ясно, погода улучшается! - удивился он.
- Согласно наставления, я не могу вам разрешить вход в тот район, - упорствовал диспетчер.
- А я не могу менять произвольно маршрут согласно того же наставления, - ответил Байкалов.
- У вас есть допуск к вне трассовым полётам. Возьмите предложенный вам курс.
Он посмотрел в направлении предлагаемого курса. Несомненно, там облачность ниже. Да и рельеф местности там выше, что заставит увеличить безопасную высоту полёта. По воле какого-то синоптика их загоняют в район с худшей погодой. Хотя Байкалов и понимал, что человек работает по своей долбанной инструкции.
- В том районе, куда вы нас направляете, погода хуже. Мы можем там не пройти.
Наступила минутная пауза, потом снова в наушниках раздался голос диспетчера:
- Руководитель полётов предлагает вам вернуться. Берите курс на привод Бронска.
- Да вы там в своём уме? - взорвался командир отряда. - Здесь же солнце светит. А кто будет отвечать, если умрёт больной?
- Синоптики ответят, - раздалось в наушниках.
- Отвечать будем мы с вами, - сказал Байкалов.
В этот момент ему было стыдно, что он лётчик. Его обязанность - выполнять указание диспетчера, таков закон. И, попробуй, только не выполни. Один Заболотный всю плешь переест и испортит кучу нервов.
- Об ответственности поговорим на земле, - вышел на связь уже руководитель полётов. - А следовать через район с плохой погодой запрещаю.
- Да хорошая здесь погода, хорошая! - заорал в эфир Байкалов. - Хорошая, чёрт вас возьми!
- Прогноз плохой, - твердил, как попугай диспетчер. - Не имею права давать вам разрешение. Меняйте курс.
- Да, может, там эта девица-синоптик сошла с ума! - привёл аргумент командир.
- Мы нарушаем фразеологию радиообмена, - гнул своё диспетчер. - Приказываю вам обходить район с плохой погодой или возвращаться на базу.
- Да плюньте, командир, бесполезно это, - не выдержал летевший с ним в том полёте Клёнов. - Пойдём в обход. - Он кивнул второму пилоту, чтобы тот приготовил карту.
- Нет, пойдём прямо! - закусил удила Байкалов. - Пошли они все на...
- Будут неприятности, - несмело напомнил Гошка.
- За всё отвечу! - рычал по СПУ (самолётное переговорное устройство) командир. - Почему мне, летчику первого класса, не верят, а какой-то вчерашней студентке, которая облака только с земли видела, верят? Она же ни хрена в нашей работе не смыслит. Держать прежний курс!
А действительно, почему не верят опытнейшему лётчику? ПО-ЧЕ-МУ? Ведь они - те же синоптики, учили метеорологию точно так же. Но вдобавок, люди с богатой практикой. Да и с погодой они сталкиваются ежедневно в воздухе, а не на метеорологических картах. Нонсенс!
С земли уже несколько раз запрашивали «нажатие» для пеленгации и, видя, что пеленги не меняются, настаивали на изменении маршрута. Байкалов понял: не отвяжутся.
- Меняй маршрут, - приказал Клёнову и спросил: - Курить у тебя есть?
- Вы же не курите, - удивился Клёнов, но протянул сигарету и щёлкнул зажигалкой, заметив, как трясутся пальцы у командира.
Курс взяли приблизительный, на глазок. Лётчикам, имеющим опыт вне трассовых полётов, это труда не составляет. Но пока препирались с диспетчером, от визуальной ориентировки отвлеклись и точное своё место потеряли. Минут через 10 погода резко ухудшилась, стало видно только под собой. Временами они входили в низкую рваную облачность. Всё-таки их загнали в район с плохой погодой. Ну да ничего, не в таких условиях летали.
Они тогда с трудом нашли населённый пункт, где ожидал их больной.
Это был не единственный, к сожалению, случай, когда в поэзию неба вкрадывалась проза земли.
-------------------------------
Каждый новый начальник, заступая на свою должность, пытается сдвинуть Сизифов камень бюрократии с места и верит поначалу: ему это удастся, он сдвинет его. И не догадывается, что него уже многие пытались это сделать. Но проходит некоторое время и он начинает понимать: замахнулся на невозможное, бумажный вал - этот Сизифов камень поднять нельзя, он раздавит любого, ибо подкреплён самой мощной системой бюрократии, которую только умудрилось создать человечество. Это не одолеть, против этого не попрёшь. Скорее попрут с работы тебя. Ворошить бумаги, оказывается, гораздо проще, чем с ними бороться.
Бумаги надо любить, какие бы они ни были. Сколько хороших людей поплатилось должностями и карьерой за то, что не уважали и не любили бумаги. Поняв это, человек смиряется с неизбежным.
И тогда всё возвращается на круги своя. Рядовые лётчики с хитростью лисицы обходят всевозможные мешающие им рогатки, нарушают массу догматических инструкций, порождённых, якобы, с благой целью повышения безопасности полетов, а на самом деле никак на неё, эту безопасность, не влияющих, а только тормозящих и усложняющих лётную деятельность. А командно-инструкторский состав поневоле становится тем самым «полупроводником». И хорошо, если он в ладу со здравой логикой и человек справедливый. А если упрям, как параграф и твердолоб, как бюрократическая инструкция? О-о, горе, горе тому пилоту, который столкнётся с таким полупроводником.
«Ну что же, - думал Байкалов, - всякое движение вперёд есть борьба противоположных тенденций. Вот мы боремся, боремся и потихоньку сдаём позиции. Так лётная служба скоро будет на последнем месте в отрасли. Печально это...».
- Командир? Ты где? - будто издалека донёсся голос Токарева. - Может, ещё перерыв сделаем?
- Да, конечно. Извините, задумался...
Пока командиры курят во время перерыва поговорим немного о метеорологии. Что же это такое?
«К 2030 году среднегодовая температура поднимется на 4,5 градуса. К такому выводу пришли участники научной метеорологической конференции, состоявшейся в Женеве под эгидой ООН».
Так писала одна из газет. В то же время другая газета рекомендовала запасаться тёплым бельём.
«Готовьтесь к новому ледниковому периоду! Сотрудники Кильского университета рассчитали периодичность 26 похолоданий и пришли к выводу: ждите скоро оледенения..».
Знаменитый академик С. И. Вавилов говорил, что после расщепления атома наиболее трудная задача человечества будет прогнозирование погоды.
«Прогноз - это не более, чем удачные опыты по самовнушению», - говорят остряки.
А вот что говорят лётчики в частности об авиационной метеорологии, пролетавшие 10 и более лет:
- Если подойти к этому вопросу философски - это своего рода хиромантия. Синоптик что нам прогнозирует? Да фактическую погоду. Погода хорошая - получай прогноз такой же. Плохая погода - прогноз соответствующий. Это мы и без них знаем. Но работа из-за этого не должна стоять. Бывает, такое наколдуют по своим картам! Целый день не летаем, камнепада ждём. А погода весь день прекрасная.
- В авиации от синоптиков только убытки. Прогнозы нужны для народного хозяйства, а в авиации всё очень скоротечно. Тут больше фактическая погода нужна.
- Не будем обольщаться; синоптик в авиации ПАНХ - это тормоз в работе. Он всегда перестраховывается. А главное, нужно убирать из наставления по производству полётов пункт, запрещающий полёты при нелётных прогнозах. Да у нас любой пилот лучше любого синоптика спрогнозирует погоду на ближайшие пять-шесть часов. Он такой же курс
обучения проходил, плюс постоянная практика.
- Не срывайте зло на синоптиках. Они не виноваты. Дело в несовершенстве наших документов.
- Да разве настоящий хозяин позволил бы сидеть самолетам на «приколе» при хорошей погоде только из-за того, что прогноз нелётный?
- Бог создал любовь и дружбу, а чёрт - китайский язык и метеослужбу.
- Иногда мы подсказываем синоптикам, какая будет погода на ближайшие часы, и никогда не ошибаемся.
- Порой взлетишь при лётном прогнозе на оперативной точке, а погода - хуже некуда. Передаёшь по радио: перепишите прогноз. Ан, нет, на картах у них всё чисто. Но иногда прислушиваются.
- Что касается транспортной авиации, то она работает по фактической погоде. А прогнозы? Они так, для сведения.
Тут сам чёрт шею сломает. Но ясно одно: имеет быть место несовершенство документов. Хорошо сказал лётчик в пункте пятом.
Один знакомый синоптик, когда его спрашивают о месте работы, всегда говорит: навожу тень на плетень. Это человек с чувством юмора к себе и собственной профессии. Но он хороший синоптик, потому что не перестраховывается.
И всё-таки синоптики нужны, особенно в народном хозяйстве. Об этом горит такой факт, что даже в консервативной Англии несколько десятилетий назад отменили... смертную казнь за «прогнозёрство» погоды. Казнить-то давно не казнили, но вот закон существовал ещё со времён инквизиторских. А в то время не церемонились.
Байкалов задерживался, и командиры в ожидании его обменивались мнениями.
- Да, вот это наш инспектор выдал! - восхищался Долголетов. - Кто бы мог подумать! Я считал, что он только талоны может нам резать. Всё так раскритиковал.
- Он же сказал, что это не критика, а анализ.
- Ага! Критический анализ наших самых совершенных в мире документов.
- Всё равно его речь крамольная! - яростно вращая зрачками своих азиатских глаз, сказал Бек. - Это подрыв доверия к нашим документам.
- Тебе, Нурислам Хамзиевич, помогают наши документы в безопасности полётов? - с сарказмом в голосе спросил Глотов. - Не у тебя ли в эскадрилье лётчики на партийном собрании вынесли вердикт: безопасность обеспечим, но за выполнение части документов не ручаемся из-за невозможности их практического выполнения. Вот бы узнали об этом в министерстве. Где бы ты был после этого? Это не крамола?
- Как будто твои лётчики всё выполняют! - огрызнулся Бек, ещё яростней вращая зрачками. - Основной документ НПП мы выполняем. Так что не лови меня на слове.
Бек не любил Глотова. Ему не нравились методы его руководства своими лётчиками. Случалось, что он был с ними груб и равнодушен к их жизни, той, что не касалась производственной деятельности. А больше всего ему не нравилось, что из любого положения Глотов стремился извлечь собственную выгоду и поднаторел на этом деле, проворачивая всё внешне незаметно и искусно маскируя в тогу незаменимых производственных дел. Это у него получалось порой филигранно. Он умел создавать показушную суетливость и подобие кипучей деятельности. Не в пример Беку никогда не спорил с начальством. Ни разу. А ещё обладал довольно редкой для лётчика особенностью характера - полной бесхарактерностью, проявлявшейся в отсутствии собственной линии поведения и в отсутствии собственного мнения. То есть собсгвенное мнение у него было, но оно чудесным образом всегда совпадало с мнением начальства.
- Ну вот, сам себе противоречишь, - захихикал Глотов, оглядывая сидящих, словно приглашая их посмеяться вместе с ним. Но никто не засмеялся. - Стареешь, Нурислам Хамзиевич, стареешь.
- Ты мою старость не трогай! - ещё яростней завращал глазами Бек и на загривке его стали топорщиться волосы, что говорило о крайней степени раздражения. - С моё полетай, тогда посмотрим, каким будешь. На нервах работаем...
- Да, на нервах, - согласился Глотов и снова не сдержал улыбки, - особенно на тренажёре.
Тут уж засмеялись все, не засмеяться было просто невозможно. А причина была.
Прошлым летом Бек вернулся из отпуска с берегов Чёрного моря, где отдыхал самым прозаическим образом - диким. Был сам себе хозяин, забыл про небо и самолёты и даже, когда его спрашивали о профессии, говорил, что водитель автобуса. Хотя за рулём никогда не сидел, не имел ни машины, ни прав. Пил вино, загорал, созерцал окрестности и, главное, никому ни чем не был обязан.
Через день он вышел на работу, имея ещё отпускное настроение. Как всегда, перелопатив груду бумаг, накопившихся за время его отсутствия, пошёл на тренажёр, прихватив с собой экипаж, находящийся в резерве. По требованиям документов полёты на тренажёре после отпуска были обязательны. А вдруг, простите, лётчик разучился летать. Только после этого он мог садиться в кабину самолёта.
В тренажёре, заняв в кабине место проверяющего, он, как только взлетели, устроился поудобнее и задремал. Пребывал он в таком состоянии минут сорок, пока экипаж делал заходы с уходом по различным системам посадки. За штурвал он садиться даже не думал. Для него тренажёр был как для ребёнка детская игрушка. И снились ему берега чарующего моря и тёплое южное солнце.
На четвёртом или пятом заходе инструктор тренажёра начал вводить различные отказы приборов, а на «закуску» ввёл пожар и отказ двигателя. Экипаж засуетился в кабине, выполняя действия по тушению пожара и выполнению вынужденной посадки. Посыпались громкие команды и доклады, а убаюкивающий имитатор работы двигателя прекратил работу, ибо его, как и положено, при пожаре, экипаж выключил. От всей этой суеты Бек проснулся. Он сладко, до хруста в челюстях зевнул, недовольным взглядом осмотрел кабину и приборы и нашёл их показания не нормальными. Стрелки метались по циферблатам - шло экстренное снижение.
- Что, чёрт возьми, у вас происходит? - спросил он экипаж.
- Пожар, командир! Горим! - проорал второй пилот. - Снижаемся...
- Не ори, это всего лишь тренажёр, - успокоил его Бек.
В другое время он отнёсся к этому бы, как к неизбежности, не нужной, но, тем не менее, обязательной. На то он и тренажёр, чтобы отрабатывать аварийные ситуации. Но чары черноморского берега ещё не покинули впечатлительную натуру командира эскадрильи. К тому же в кабине, несмотря на работающую вентиляцию, было очень душно.
- Нигде покоя нет, - проворчал он с невозмутимостью сфинкса и стал ждать окончания вынужденной посадки.
Когда остановились он да команду покинуть кабину.
- Мы не закончили, - сказал командир самолета. - Ещё три полёта осталось.
- Документов не знаете! - прорычал Бек. - Покинуть кабину!
Проверяющий - старший в экипаже, его слово - закон. Лётчики не заставили себя ждать и быстро полезли из кабины.
- Вы это куда? Мы ещё программу не закончили! - удивлённо воскликнул инструктор, но тут же открыл рот от удивления, и очки его вместе с глазами полезли на лоб. - Что вы делаете, Нурислам Хамзиевич?
- Опечатываю вход в кабину, - невозмутимо ответил Бек, - так документы требуют, когда произведена вынужденная посадка. Комиссия разберётся.
- Какая комиссия? В документах про самолёт сказано, - растерянно возразил инструктор. - Про тренажёр там ничего не сказано.
Беку очень уж не хотелось сидеть в душной кабине, опять вспомнилось море, волны, пиво и шашлыки.
- Вот именно потому, что ничего не сказано про тренажёр, он и приравнивается к самолёту, - назидательно пояснил Бек и добавил. - Мы пошли, Максимыч, а долётывать потом придём, когда комиссия причину пожара двигателя выяснит.
- Вы все с ума сошли! - прокричал им вслед Максимыч и, оскорблённый в лучших своих чувствах, схватил трубку телефона и позвонил Заболотному.
Сгустив краски, он объяснил заму по лётной службе, что «этот старый дурак» отказался летать на тренажёре. Заболотный тут же вызвал к себе Байкалова и приказал не допускать Бека до полётов, пока полностью не отлетает тренажёр. Байкалов дал указание Чувилову не печатать фамилию Бека в задании на полёт, что тот и выполнил.
Наутро Бек в радужном настроении пришёл на вылет и обнаружил в стартовом медпункте, что его фамилии в задании нет.
- Это секретарша забыла напечатать, - объяснил он стартовому врачу. - Вы меня проверьте, я потом сам допечатаю свою фамилию.
Зайдя на метеостанцию, он попросил девушку напечатать его фамилию. Девушка напечатала, и Бек улетел. Ну а по прилёту...
История эта закончилась выговором, который ему объявил Заболотный. Вошёл Байкалов, в руках у него были какие-то бумаги.
- Вот! - потряс он ими, - только что пришли из министерства. Предлагается изучить в десятидневный срок. Но не это самое интересное. Интересно то, что эти два документа пришли с шестимесячной разницей их утверждения. Ещё более интересно то, что они взаимно исключают друг друга.
- Не понял? - потянул с носа очки Чувилов.
- Всё было, но такого не помню, - пробурчал Глотов.
- А документы эти, - продолжал командир, - касаются АХР. Здесь масса изменений и дополнений.
- Да они что там, свихнулись? - воскликнул Радецкий. - Как же их с лётчиками изучать, если больше половины уже на оперативных точках? Неужели всех отзывать будем для этого?
- А самолёты будут простаивать?
- Ну, это у нас запросто. Не первый раз. Что не сделаешь ради безопасности.
- Читаю первый документ, - не обращая внимания на поднявшийся гвалт, продолжал командир. - Номер 543/У-2, подписанный заместителем министра Панюковым в... августе прошлого года. Как видите, к нам шёл быстро, - командир усмехнулся, - всего 8 месяцев. Называется он «О внесении изменений в руководство по АХР» и гласит так: «В целях приведения руководства по АХР в соответствие с рекомендациями ИКАО (международная ассоциация гражданской авиации) главу 5 руководства, утверждённую ранее отменить. Предлагаемую новую главу размножить своими силами и внести во все экземпляры руководства». Вот так. Приложение на 14 листах.
- Целую главу сменили! - ахнул Бек. - Чем же она им не понравилась?
- Я ещё не всё сказал, - продолжал Байкалов. Вот приказ министра Бугаева* номер 7/И от 3 марта. Этот, как видите, до нас за месяц с небольшим дошёл. И требует сей приказ внести изменения и дополнения в руководство по АХР в главу 5. А у лётчиков в десятидневный срок принять зачёты. По всем этим изменения или дополнениям, чёрт возьми, прости господи, я уже запутался. Держи, Чувилов, тебе работа. Приводи всоответствие.
- Ё – моё! – ахнул Глотов.
Начштаба потянул бумаги к себе, критически осмотрел их и весьма экспансивно воскликнул:
- Уйду! Б... буду, уйду! Дурдом! Не могу больше! - выкрикивал под общий смех. - Вы посмотрите, разве таким документом можно пользоваться?
Он поднял над собой руководство по АХР - контрольный экземпляр - развернул его. Вся книжка пестрела вкладышами, вклейками и закладками всех цветов радуги. Многие печатные строки были зачёркнуты и сверху тушью были выведены изменения. Потом снова зачёркнуты и выведены более новые изменения.
Чувилов нервно тряхнул документ, книга разложилась, как меха старой гармошки и стала похожа на какую-то диковинную новогоднюю игрушку.
- Так какие же зачёты будем сдавать? - задал вопрос Глотов. - По изменениям или по доолнениям?
- По чувству юмора! - не выдержал Токарев. - Не знаю, как ты, командир, но я расцениваю это, как вредительство. - Там хоть что-то новое есть?
- Да почти ничего. Но выполнять придётся. А своё мнение ты, Виктор Васильевич, не мне - министру бы высказал.
- До бога далеко, - отмахнулся тот - высказал бы...
- Давайте это на тормозах спустим, - предложил Долголетов. - Распишемся за изучение - и в архив.
- А ты как думаешь, Нурислам Хамзиевич? - спросил Байкалов.
- Считаю, что приказы нужно выполнять, - проскрипел Бек. - Вопрос, как?
- Хорошо, принял решение командир отряда. Сделаем так: кто ещё на базе - изучат здесь, кто на точках - до тех командиры звеньев доведут. Всё! Принять к исполнению. Вопросы есть?
- У матросов нет вопросов, - за всех ответил Радецкий.
Все решили, что конец разбору и зашевелились, вставая из-за столов. Но тут Чувилов, рывшийся в бумагах, вытащил из них какой-то листок и сказал:
- Вот этот приказ мы читали. Об угоне вторым пилотом самолёта в Турцию. Приказ секретный. А вот последние строчки не дочитали. А в них самое смешное. Мудистика какая-то, не пойму...
- Ну, читай скорей! Одним больше, одним меньше.
- Оглашаю. Только не бейте меня! Вот: «В целях противодействия угону самолётов с оперативных точек на ночь с них снимать аккумуляторы и... полностью сливать топливо».
- Не может быть! - ахнул Долголетов. - Разыгрываешь, Василич? Это же прямая угроза безопасности полётов. Особенно весной.
-Какая же угроза? - покосился на своего командира звена Глотов.
- А то, что у нас днём плюс 15, а ночью минус 10.
- Ну и что?
- А то, что пустые топливные баки, нагретые за день, ночью будут остывать, и внутри на них будет образовываться иней, - резко ответил за командира звена Токарев и постучал себя по лбу. - Соображать надо.
- А, это точно! – обрадовано воскликнул Глотов. - Я совсем забыл...
- А иней забьет фильтры, и двигатель остановится, - проговорил Радецкий тоном учителя, объясняющего урок нерадивому ученику. - И самолёт упадёт. И разобьётся. Вот вам и, пожалуйста! Нет, вы как хотите, но я такой идиотский приказ выполнять не буду.
- Но-но, поосторожней в выражениях, - постучал по столу Чувилов. - Приказ сей подписал сам маршал всего Аэрофлота Бугаев. - Он что, по твоему, идиот?
- Противоугон на колесо - ставим, сектор газа - замыкаем на ключ, самолёт на амбарный замок закрываем, сторожа с дробовиком - ставим. Мало этого? - вопросил Бек. - Теперь ещё аккумуляторы снимай и топливо сливай. Дурдом! Может ещё и самолёт разбирать?
- А как же! Надо же степень безопасности повышать. А как? Главное угонщика запугать, - сказал Долголетов. - Долго ли злоумышленнику старичка сторожа тюкнуть? Тем более, что вместо ружья у него - дубинка. А дальше всё просто: монтировкой внешний замок сдёрнуть, внутренний - отмычкой открыть, с сектора газа замок - спилить. И лети - не хочу. А что касается замка на колесе - этого непревзойдённого творения НИИ ГА, то с ним самолёт прекрасно рулит и взлетает. Не раз опробовано по забывчивости. Однажды целый день летали. Так вот, проделает все эти операции угонщик, глядь - а приборы-то не работают, аккумулятора нет. Найдёт аккумулятор, поставит, глядь - а бензина-то нет. И запсихует. И раздумает противоправие совершать. И пойдёт с повинной в милицию. Тут, брат, психология.
- Так ведь бензин-то вот он, рядом стоит. Долго ли заправиться? - возразил Глотов.
- Далеко не улетит. Иней своё чёрное, а в данном случае - благое, дело сделает. А вообще-то, командир, я бы дополнил этот приказ. Чем? Есть предложение, как предотвратить любой угон.
- Интересно! - уставился на Долголетова, смеясь, Чувилов. - Ох, юмористы! Что же, винт на ночь снимать? Или крыло?
- Нет, только одно колесо. И храниться оно должно лично у командира самолёта под подушкой. Вы подумайте: есть бензин, есть крылья, есть аккумулятор, убит сторож, сорваны все замки - а не улететь. Ну а для гарантии можно на ночь взлётную полосу перепахивать, если злоумышленник всё же приделает колесо от трактора «Беларусь» и попытается взлететь.
- Потом и сам с такой полосы не взлетишь! - хохотал Радецкий.
- А утром укатывать. Для этого колхозу необходимо купить асфальтовый каток. Во! Этобудет абсолютная безопасность.
- Ой-ой-ой, уморил! - развеселился Чувилов. - Колесо, ха-ха-ха, лично у командира. Хе-хе-хе! Под подушкой. Оно же почти метр в диаметре.
Раскатывался своим неподражаемым смехом Бек, хихикал Глотов, повторяя: «Ух, ты!».
- Ну, ладно, посмеялись - и хватит! - остановил веселье Байкалов. - Не смеяться - плакать надо. Чувилов, этот приказ мы пока не видели. Он где-то потерялся.
- Понял, - кивнул тот, вытирая выступившие от смеха слёзы.
- Я доложу об этом приказе Боброву. Думаю, его отменят. Это уж действительно слишком.
- А насчёт аккумулятора как же? - спросил Глотов. - И в приказе не сказано, где их хранить ночью.
- Под подушкой, - пояснил Токарев. - Владимир Семёнович, ты слышал, что командир сказал? Не знаем мы такого приказа.
- А-а, ну да! Но на всякий случай надо определиться.
- Определимся, - пообещал Байкалов. - И последний вопрос. Агапкин?
- Слушаю, командир!
- У нас все прошли утверждение на парткоме ОАО?
- Нет, не прошёл один экипаж.
- Почему же?
- А-а! Командир этого экипажа сказал, что не может поднять производительность труда на пресловутые три процента, как написано в социалистическом обязательстве.
- Почему же не может? Все могут, а он нет.
- Дело в том, что эти три процента – чистейшей воды липа. Я листал рабочую книжку этого командира. За последние шесть лет - он столько и летает командиром производительность, если верить его записям выросла на 30%. За счёт чего же она поднялась, если самолёт - то же, аппаратура - та же, в документах всё до секунд рассчитано, что и как делать и летать.
- Хотя бы за счёт объединения полей.
- Да всё это давно просчитано инженерами отдела ПАНХ. Единственная возможность увеличивать производительность - это приближать аэродромы к полям. Но они у нас не передвижные, стационарные. В ПАНХе мне сказали, что последние годы производительность одна и та же. А если соцобязательствам верить - поднялась на 25-30%.
- Ничего себе! - удивился Глотов. - А за что же мы премии получаем?
- Выходит, как за... липу, - пожал плечами Агапкин. - Правда, по осени есть скачи производительности, но это на азиатских хлопковых полях, когда нас посылают на дефолиацию хлопчатника. Но тут явные, простите, приписки. Карт полей тех районов у нас, естественно, нет. Этим и пользуются экипажи, занижая расстояние аэродромов от полей. Вот вам и производительность.
- Интересно, - поскрёб подбородок Байкалов. - Но почему мы берём такие обязательства?
- Кто это - мы? - спросил Токарев. - Их принимают на собрании ОАО, как один из пунктов общих обязательств. А с нами и не считают нужным советоваться. Но там присутствуют и наши делегаты, которые голосуют за это. А вы, командир, всегда делегатом избираетесь.
- Ты хочешь сказать, что и я за эту липу голосую? - посмурнел командир, хмуро покосившись на своего заместителя.
- Н-не знаю, - улыбнулся тот. - Может, вы против голосовали.
- Вот, чёрт! - снова схватился за подбородок Байкалов. - Нет, там всё единогласно. Выходит что же, этот командир самолёта прав? Кстати, чей он, этот умник? Почему на партком ОАО тащит свои мысли, а не делится ими в отряде?
- Прав, несомненно, - подтвердил Агапкин. - Он из эскадрильи Глотова.
- Как нас приучили за всё бездумно голосовать! - произнёс Бек. - А ведь мы над этой производительностью и не задумывались. А рядовой лётчик додумался.
- Лучше бы он не задумывался, - недовольно пробурчал Глотов.
- Ну, хорошо! А что же дальше, Агапкин, делать с этим экипажем?
- Ничего. Дали время на подготовку. Может, его бы и утвердили, но он спорить стал с Агеевым и секретарём парткома, да к тому же ещё и не коммунистом оказался. Агеев психанул: провести беседу, объяснить момент, так сказать, и всё прочее...
- А если он, так сказать, не захочет момента понимать, тогда что? - не унимался въедливый Байкалов.
- Тогда мы с тобой по бухарской дыне получим за слабую воспитательную работу, - пояснил Токарев.
- Точно, - подтвердил начальник штаба.
- Парень не дурак, поймёт, что к чему, - подал голос Глотов. - Но побеседовать с ним надо.
- Да? - почесался Байкалов. - Это твой лётчик, вот ты с ним и беседуй.
- А что я ему скажу, если он прав? - развёл руками Глотов. - Да я даже и не член нашего партийного комитета.
- Скажи ему, чтобы в бутылку не лез, - посоветовал Бек. - В неё залезть легко, вылезать трудно.
- Когда следующее заседание парткома, Агапкин?
- Через два дня.
- Готовь, Глотов, своего подчинённого. Если его отстранят - сам будешь вместо него летать на точке.
- Зачем сам? - обиделся Глотов. - Вот, командир звена есть, - кивнул на
Долголетова
- Тогда ты вместо Долголетова будешь по точкам ездить и его экипажи
контролировать. А этот умник твой будет на базе на местных линиях летать.
- Вот ёшь твою грошь! - выругался удручённый командир эскадрильи.
- Не ёшь и не грошь! - повысил голос Байкалов. - Надо людей как следует к таким мероприятиям готовить.
- А мы не готовим? Сколько мероприятий проходят, сколько инстанций, прежде чем допуск получают.
- Ага! - подтвердил Долголетов,- Скоро на утверждение в Москву к министру будем летать.
- Значит все инстанции формальные, - стукнул по столу командир. - А ваших острот, Долголетов, мы сегодня уже наслушались. Если не имеете ничего дельного сказать, лучше молчите.
Все знали, что у командира неожиданно могло испортиться настроение. В такие минуты к нему старались не подходить. Но он быстро отходил, пребывая в таком состоянии час-другой. Но горе тому, кто подворачивался ему в такой момент. Едкие, колкие эпитеты сыпались на «козла отпущения», как из рога изобилия. Он не был злопамятен, но, имея хорошую память, припоминал в такой момент все мелкие нарушения и прегрешения, которые другие просто забывали. Когда он был в таком состоянии, с ним могли говорить только Чувилов и Бек. Даже его зам Токарев без нужды не совался к нему. Упрям был в такие минуты Байкалов, но не менее упрям был и Бек. В такие минуты он начинал чернеть, словно хамелеон, потом у него вздыбливались волосы на загривке и он становился похож на рассвирепевшего бульдога. Договаривались они иногда до хрипоты. Но до взаимных оскорблений никогда не опускались. В такие моменты Байкалов не признавал никаких шуток, никакого юмора.
Как-то, будучи в подобном настроении, он упрекнул Долголетова в том, что тот стал относиться к работе менее серьёзно.
- Это ваша лень, Долголетов, ни к чему хорошему не приведет.
- Так ведь лень, командир, она тоже от бога, - улыбнулся Григорий, пытаясь отделаться шуткой.
- От бога, говоришь? - удивился Байкалов. - Надо же! А я и не знал. Ну, иди тогда!
Дня четыре после этого Григорий не видел себя в нарядах на полёты, а когда попытался выяснить причину у Готова, тот ответил, что его вычёркивает из нарядов командир отряда.
- Но за что? - обиделся Григорий.
- Он не говорит. Иди сам с ним разбирайся.
Через полчаса, смирив гордыню, он стоял на измызганном ковре в кабинете командира и вопрошал, за что отстранён от полётов.
- Значит, говоришь, лень от бога? - не удостоив его ответом, спросил командир.
- От бога, - неуверенно подтвердил Григорий.
- Значит, по твоему, можно трудиться в счет прошлой пятилетки, а потребности иметь в счёт будущей?
- Я ни от кого ничего не требую, - растерялся командир звена.
- Ну, как же не требуешь? Летать вот требуешь. А у тебя оклад, не летая, приличный. Вот и живи с ним в счёт прошлой пятилетки, если она, эта лень, от бога.
- Жене это не понравится, - уверенно заявил Григорий, - из дома выгонит.
- И правильно сделает. А кому лентяи нужны.
- Ну, виноват, командир. Действительно запустил работу с подчинёнными. Жара, лето... подтянусь.
- Вот, вот! - выскочил из-за стола Байкалов. - Меня не интересует, от кого она, лень, от бога или от дьявола. Меня работа с подчинёнными интересует. Для этого мы и поставлены на командные должности. А ты последнее время штурвальным стал. Отлетал своё, а остальное, как молодёжь говорит, до лампочки. А подчинённые, они всё видят. Ага, снизил командир к себе требовательность, значит и нам можно, рассуждают они. В авиации есть большой и печальный опыт в этом деле.
- Я всё понял, командир, - сказал Долголетов, проникновенно глядя на Байкалова.
- Понял он! - искренне удивился командир. - Мы все умные и всё понимаем. А делаем ли мы выводы, вот в чём вопрос?
- И выводы делаем, - заверил Григорий.
- Ну, вот и хорошо. А теперь иди. И скажи Глотову, что я не буду вычёркивать тебя из нарядов на полёты...
Чувилов видел, что настроение командира меняется катастрофически, и поспешил спросить:
- Заканчивать будем разбор, командир?
- Да, будем заканчивать. Здесь, сколько ни говори -всё бесполезно.
Никто не осмелился ему возразить.
- Все свободны! - встал начальник штаба. - Занимайтесь своими делами.
- Своими? - не удержался Долголегов.
- Занимайтесь текущими производственными делами, - поправился Чувилов и покосился на Байкалова.
Байкалов хмуро посмотрел на Долголетова.
--------------------------------------
ГЛАВА 6. МЕЛОЧИ ЖИЗНИ
В душе стремленье не остыло
От жизни мелочных обид.
Счастливых дней в ней больше было -
Жизнь из того и состоит.
Третий день экипаж Клёнова не мог вылететь на оперативную точку из-за неожиданно возникшей неисправности двигателя. Его трясло на всех режимах. Авиатехник Кутузов, весь перемазанный в масле и ещё чёрт знает в чём, только разводил руками. В помощь ему выделили несколько инженеров, но и они не могли ничего сделать. Едва двигатель запускали и выводили на режим, он начинал трястись, как в лихорадке.
- Ну что тебе нужно, сволочь? - обращался в минуты отчаяния к двигателю Кутузов. - Мы уже на тебе половину агрегатов сменили и всё бесполезно.
К вечеру экипаж уезжал домой, а Клёнов брал направление в гостиницу, где коротал время до утра. В детский сад ночевать не ездил - жены там уже не было. Ещё в конце прошлого месяца, зная, что улетит в командировку, Клёнов записался на приём к Боброву по личному вопросу. Выждав почти час в очереди, вошёл в кабинет. Командир ОАО восседал в кресле в любимой позе, развалившись, с сигаретой в руке.
- Ну, что там у тебя? - протянув руку, взял рапорт. - Тоже жильё?
Клёнов просил поселить беременную жену в гостинице или в общежитии ввиду его отлёта на АХР.
- Мест нет, - ответил Бобров, возвращая рапорт, только мельком взглянув на него.
- Но у меня безвыходное положение, товарищ командир. Жена беременна, и через два месяца ей рожать.
- Беременна! - Бобров стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. - И ты хочешь оставить её одну?
- А куда же мне её? А ночевать одна в детском садике она не может.
- Подожди, в каком садике? О чём ты говоришь?
- Жена там работала, и мы там жили. Вернее, ночевали. Больше негде было.
- Н-да, дела, - затянулся сигаретой Бобров. - Но мест действительно нет. Ищите квартиру.
- Искали. Но никто не сдаёт жильё тем, у кого дети.
- Плохо ищешь, - возразил командир. - Вот мы в своё время не жаловались на такие трудности.
- Я тоже не жалуюсь, я прошу мне помочь.
- Ничем не могу тебе помочь, Клёнов. Ты уже не молодой специалист, обстановку с жильём знаешь, - раздражённо повысил голос Бобров. - Подойдёт очередь - получишь
квартиру. А жену советую домой отправить рожать. Так надёжней будет. Где родители у
тебя?
- У меня одна мать. Далеко. В деревне под Калугой.
- Вот и отлично! Деревня, природа, свежий воздух, чистые продукты. Попроси там следующего...
- Нет, Гошенька, в деревню я не поеду, - сказала тогда вечером Алёна, когда он
сообщил ей о разговоре с Бобровым. - Сам посуди: вдруг роды ночью начнутся, а там ни скорой помощи, ни больницы. Лучше я в Ташкент к своим родителям поеду. А ты время выберешь - прилетишь дней на несколько. - Она обняла его голову, потерлась о жёсткие волосы - Поздно мы с тобой встретились, Клёнов. Раньше бы. И был бы у нас уже сын.
- Или дочь.
- Или дочь. - Алёна провела рукой по его волосам. - Тебе всего тридцать, а ты уже седеть начал.
- Жизнь такая, - невесело пошутил он.
- Ах, Клёнов, Клёнов! Бездомные мы с тобой и никому не нужные. Почему так
устроена жизнь? Почему одним - всё, другим - ничего?
Они лежали, прижавшись друг к другу, в подсобном помещении детского сада. Обычно тут несла ночную вахту сторожиха тётя Варя. Но с тех пор, как здесь обосновались Клёновы с молчаливого согласия заведующей, она приходила вечером, а потом исчезала до утра, справедливо полагая, что ей тут делать нечего.
- Правда, что сын вашего Боброва имеет трёхкомнатную квартиру? Он летает?
- Летает. Ты спи, завтра рано вставать
- И сын вашего секретаря парткома имеет квартиру, а пришёл вместе с тобой.
- Недавно мы узнали, что и своему родственнику Бобров трёхкомнатную квартиру дал. Один командир недавно на разборе этот вопрос поднимал.
- И что?
- Бобров ответил, что это большой специалист по тепловым сетям, который нужен аэропорту. И что он имеет право предоставлять жильё таким нужным людям.
- А лётчики - не специалисты?
- Не могут же все лётчики быть родственниками командира ОАО, - пошутил Гошка - А тот командир Ан-24 больше не работает, уволился.
- Понятно, - вздохнула Алёна.
В углу где лежало всякое барахло, что-то зашуршало. Она теснее прижалась к мужу.
- Боюсь я, Клёнов.
- Ну что ты! Это, наверное, мышка под полом.
- Я не мышь боюсь, я в Ташкент улетать боюсь. Мне кажется, что я тебя больше не увижу.
- Ты просто расстроилась, постарайся уснуть.
Алёна повозилась, устраиваясь удобнее, и притихла. Не было слышно даже её дыхания.
А он лежал в темноте с открытыми глазами. В груди была какая-то пустота, как в бурдюке, из которого выкачали воздух. Завтра утром он проводит жену в Ташкент. А через два часа улетит и сам. Это будет их первое длительное расставание.
Вылет командир эскадрильи назначил ему ещё раньше, но Клёнов попросил передвинуть его на два дня, чтобы проводить жену. Раньше, чем через два дня рейсов на Ташкент не было.
- Да она сама улетит, не маленькая, - возразил Глотов. - Билет-то у ней есть?
- Не в билете дело Она беременна.
- Ну и что? Самолёты и беременных возят. Даже рожают в них, - вспомнил он полёт Васина в Краснодар. - Нет, Клёнов, вылетай завтра. Самолет и экипаж готовы. У нас план горит. А мне знаешь, что будет за срыв вылета?
- Но ведь можно же поменять и направить другой экипаж.
- Не могу, всё уже утверждено и распланировано.
- Так перепланируйте.
- Никто из-за тебя не будет изменять приказ. Это не уважительная причина, не болезнь. Так что готовься к вылету.
- Я не полечу, командир, пока не провожу жену. Мне даже негде её тут одну оставить.
- Ты пойми, это не причина, чтобы срывать вылет. Клёнов, - повысил голос Глотов. – Не нарывайся на неприятности. Тут у нас производство, а не частная лавочка: хочу - лечу, хочу - нет. В Ак-Чубее тебя уже ждёт командир звена Долголетов. Он и выставит вас на точку. Я уже обо всём договорился.
- Вы бы с кем-нибудь договорились о моём ночлеге, - не выдержал Гошка. - Я не знаю, как отдыхать сегодня буду. И где? Смогу ли я обеспечить безопасность полётов завтра?
- Ну, ты даёшь, Клёнов! - Глотов выпрыгнул из-за стола. - Ты чего говоришь? Смотри, договоришься. Ночуй хоть под забором, но безопасность полётов обеспечь. Это святое. Так что будь готов завтра на вылет. А жена сама улетит. А что беременна, что ж, с бабами это случается. Но мы же около них не сидим, работаем.
Глотов погрешил, сказав такое. Оба раза, когда рожала его мамуля, он, будучи тогда ещё командиром звена, срочно брал отпуск. Ему хотелось иметь сыновей, но родились две дочери. Но тут уж, что бог дал.
- Значит, не желаешь вылетать? - поднял он голову и увидел побледневшее лицо Клёнова с каким-то лихорадочным блеском в глазах. - Э-э, что с тобой? Что случилось?
- Вы помните случай, когда второй пилот прибил прямо в кабинете своего командира в Балаково?
- Ну, помню, - наморщил лоб Глотов. - К чему ты это?
- Да к тому, что довели того пилота до белого каления.
- Ну, ты это брось, Клёнов! - на всякий случай командир отодвинулся подальше. – Ты это брось А меня извини. Но и пойми тоже.
- А меня кто поймёт? - с отчаянием произнёс Клёнов.
- Опять он за своё! - по бабьи взмахнул руками командир. - У всех - семьи, у всех - жёны. Но производство из-за этого не должно стоять.
- Тогда я пойду к командиру отряда.
- Твоё право. Но он тебе то же самое скажет.
Через пять минут у Глотова зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал тихий и злой голос Токарева, произнёсшего два слова:
- Зайди! Срочно!
Глотов засуетился, поправил галстук, причесался и побежал по коридору. Он давно изучил голоса своих начальников и понял: будет разнос. Но за что?
Токарев сидел за столом, насупившись, и смотрел на Глотова, как разъяренный бык на красную тряпку.
- Владимир Семёнович, ты думаешь своей головой, - постучал он себя для наглядности по лбу, - когда говоришь лётчикам обидные слова? Или у тебя в голове только план?
- А что случилось? - спросил он, хотя уже всё понял.
- У меня сейчас был Клёнов и на его глазах я видел слёзы. Ты представляешь, как надо обидеть мужчину, чтобы он заплакал? Что ты ему наговорил?
- Так, повздорили немного. Но я извинился. Вылетать не желает он, как я запланировал. Баба у него...
- Не баба, а жена, чёрт возьми! И я бы не полетел в его положении. И ты бы не полетел. Поставь себя на его место.
- У меня четверть эскадрильи таких. Но ведь никто не отказывается, - возразил Глотов.
- Они как-то устроились, потому что местные, у других здесь родственники. А у Клёнова тут никого нет. Передвинь ему вылет, ничего не случится. Нельзя же так с людьми, Володя!
- Ну, если вы не против, передвинем.
Утром Гошка стоял у трапа самолёта, вылетающего в Ташкент. К его удивлению к ним подошёл замполит отряда, поздоровался, постоял минутку, пожелал Алёне приятного полёта, попросил не беспокоиться за мужа и, извинившись, удалился.
Они не знали, что накануне Токарев имел беседу с замполитом отряда и в довольно нелицеприятной форме и, не стесняясь особенно в выражениях, отчитал его за неудовлетворительную работу с личным составом. «Скоро лётчики партбилеты начнут выбрасывать к этой самой матери, - бушевал он. - И тогда ты без работы останешься. Обложились бумагами, никакого живого дела от вас нет! Не знаете, что с вашими людьми происходит».
Последние пассажиры поднимались по трапу.
- Гош, я чего-то боюсь, - беспомощно произнесла Алёна. - Мне тревожно.
- Когда люди расстаются - всегда тревожно, милая. Привыкай. Так будет столько, сколько я буду летать. - Он поцеловал её в прохладные губы. - Пора, мой хороший. Я буду думать о тебе.
- И я... тоже. Пока!
- Пока!
Закрыли двери. Откатили трап. Взревели двигатели. Через десять минут самолёт с адским грохотом оторвался от бетонки, мигнул на прощание проблесковыми огнями и растворился в мутной дымке начинающегося дня. А Гошка стоял и смотрел в ту сторону, откуда ещё слышался гул невидимого уже самолёта.
Всё-таки хорошо, что людям не дано знать своего будущего. Или плохо? Но как жить годы, если тебе заранее известен твой роковой день и час?
Супруги Клёновы не знали, что уже скоро их расставаниям придёт конец. Ах, судьба, судьба! За что же ты гак?
Ещё ни разу за всю историю Бронского ОАО ни один самолет не вылетал на АХР в запланированное время. Если вылет планировался на утро, то вылетали в лучшем случае к обеду. Всегда находились какие-то мелкие недоделки, недоработки.
Из-за тряски двигателя Клёнов не мог вылететь уже третий день. Глотов нещадно крыл матом авиатехника Кутузова, плохо подготовившего самолет к вылету. Перед Кленовым он извинился еще раз.
- Boт, видишь, как всё вышло, - сетовал он, - а мы копья ломали, нервы друг другу портили.
- Бог не фрайер, товарищ командир, - пояснял Кутузов, будучи в курсе событий. - Он всё видит. А то, что двигатель трясёт - не моя вина. Вон даже инженеры ничего сделать не могут.
Глотов молчал. Действительно, с двигателем было что-то непонятное.
На четвёртый день Кутузов доложил, что неисправность, наконец, устранена.
- К вылету самолёт готов? - ещё раз уточнил Глотов, зная безалаберность техника. – Не подведёт больше?
- Готов, готов! Хоть сейчас в воздух можно.
С техником Клёнову не повезло. Сначала ему планировали Зародова, с которым он летал ещё по прибытии с училища. Но в последний момент по каким-то соображениям отменили. И закрепили Кутузова. Фамилия вовсе не означала, что его родословная когда-то пересекалась с родословной великого полководца. К тому же современный Кутузов в отличие от своего однофамильца, был страшно ленив и неряшлив. А ещё был большой почитатель Бахуса. Наверно, поэтому его и закрепили в экипаж к Клёнову; мол, сам командир не пьёт и ему не даст Бахуса веселить.
Из-за феноменальной лени с Кутузовым отказывались работать многие командиры. Чтобы заставить его работать, нужно было приложить массу усилий и при этом постараться не повысить на него голос. Кутузов был чрезвычайно обидчив, а, обидевшись, вообще бросал работу. Зная его, Клёнов послал на стоянку второго пилота Малышева Диму, чтобы он на месте определил, всё ли сказанное техником соответствует истине. Истине не соответствовало многое. Вернувшись, Дима доложил, что самолет стоит по уши в грязи, нужен буксир, чтобы вытащить его на асфальтовый перрон. К тому же самолёт не загружен всем тем, что необходимо на оперативной точке: подъёмниками, бочкой с маслом, стартовым имуществом и запасным оборудованием.
- А что же делает Кутузов?
- Играет в техническом домике в нарды. Сказал, что если самолёт вытащат из грязи - будет загружать. В грязь ведь машина не проедет. Просил не беспокоиться.
- Разве это работа? - в сердцах произнес Гошка и посмотрел на сидящего за столом Глотова.
- Что же поделаешь, - вздохнул тот, - не хватает техников, вот и держим таких. Выбирать не приходится. Вы пока идите в штурманскую готовьтесь, проанализируйте погоду, дайте в АДП задержку.
В АДП долго не могла растелиться метеослужба. Синоптики долго рядили-гадали, какой прогноз писать по маршруту на Ак-Чубей. Худая и длинная, словно жердь, девица по кличке Танька-Окклюзия, минут десять трясла своими картами кольцовками, морщила лоб, что-то шептала, словно заклинание. Потом перетрясла все бумажки с данными погоды северных аэропортов региона. Везде погода была нормальной. Но в метеорологической голове Окклюзии что-то зашкалило, засело что-то сомнительное, и она снова уставилась на карту кольцовку.
Гошка уже давно проанализировал погоду, никаких неожиданностей она не предвещала. С севера на регион натекал холодный воздух антициклона и кое-где в нём мороз доходил до 10 градусов Он не выдержал:
- Быть может, вы мне напишете бланк прогноза, а потом будете изучать карты?
- Я нe могу вам выписать летный прогноз, - подняла голову Окклюзия.
- Что? Да ведь погода везде хорошая!
- Карты показывают, что возможен туман.
- А если его не будет?
- Практика показывает, что туман возникает в утренние часы, - заученно пробубнила девица. - Прогноз летный будет после 11 часов.
Клёнов пошёл к диспетчеру АДП и сказал, чтобы дали задержку для ПВО до 11 часов.
- Зачем? - удивился тот.
- А вот бюро прогнозов где-то туман откопало.
- А, это не ново. Раз Танька - Окклюзия не может - мы тоже не можем. Отдыхайте.
- Какой отдых? - мотнул головой Клёнов. - Вылетать нужно, пока день не угас.
- Не убивайся, не улетишь сегодня - улетишь завтра. Или послезавтра.
- Вот так? Нет, чтобы на Окклюзию воздействовать. А вам всё равно летаем мы или нет. Премии идут, оклады - тоже.
Он вышел в коридор и столкнулся со своим вторым пилотом.
- Штурманский бортжурнал дежурный штурман не подписывает. Давай сюда, говорит, командира.
Дежурный штурман Ахатов по кличке Инструкция был известен своим буквоедством не только в Бронске, но и далеко за его пределами. Он был из тех, кто благополучно пролетал в транспортной авиации до пенсии. Ан-2 он видел только издали и в его представлении это был не самолёт, а какой-то архаизм. А лётчиков, на нём летавших по уровню самолётовождения он сравнивал с братьями Райт.
- Ага, вот и командир прибыл! - воскликнул он. - Ты что же это, братец, инструкцию нарушаешь? Подписывать бортовой журнал нужно в полном составе экипажа. Приказа не знаешь?
- Знаю, - усмехнулся Клёнов. - А если бы экипаж из десяти человек состоял, тогда как? В очередь выстраиваться? За штурманскую подготовку отвечает второй пилот, и я ему доверяю.
- Но инструкция...
- Послушай, - не выдержал кто-то из лётчиков, - что ты привязался к ним со своей инструкцией. Сам, не летал что ли?
Ахатов поднял голову, отыскивая взглядом говорившего. Не отыскал, но на всякий случай произнёс:
- Подойдёшь ко мне подписывать - побеседуем.
В комнате установилась гнетущая тишина. Все знали сварливый характер Ахатова. Некоторые экипажи, особенно транзитные, он доводил своими инструкциями до белого каления.
- Куда летим? - сурово спросил он Клёнова.
- Там все написано, - кивнул Гошка на бортжурнал.
- Написано, говоришь, - прогнусавил Ахатов, придвигая к себе бумагу и навешивая на нос очки. - Ну-ну, посмотрим. - Он извлёк из ящика стола навигационную линейку и с минуту двигал по ней бегунок. - Ну вот, неправильно рассчитана безопасная высота на участке Куренное - Ак-Чубей. - Штурман отшвырнул от себя бумагу, передразнив: «Я ему доверяю!».
Сели за стол, всё пересчитали снова. Действительно, на последнем участке безопасная высота была на 10 метров меньше. Но это считалось в пределах допуска. Об этом и сказали Ахатову.
- Ни метра не должно быть ниже, ни сантиметра, - возразил буквоед. -
Самолётовождение точность любит. Исправьте. И покажите мне полётную карту.
Обнюхав карту и не найдя крамолы, Ахатов даже взгрустнул.
- А навигационная карта у вас имеется? По которой пеленгуетесь?
И эта карта оказалась в полном порядке.
- Назовите ограничительные пеленги в Ак-Чубее?
Оказалось, что они знают и ограничительные пеленги, и посадочные курсы запасного аэродрома.
- Прогноз погоды имеется? Покажите?
- Нет пока прогноза, - едва сдерживаясь, ответил Клёнов. - Вы нам бортжурнал подпишите, а с синоптиками мы сами разберёмся.
- О-о, братцы мои! - обрадовано воскликнул Ахатов. - Так не пойдёт! Инструкции не знаете. Я записываю вас в книгу замечаний. На разборе вам командиры промоют мозги.
- Вот зануда! И чего к ребятам прицепился! - снова не выдержал кто-то.
Клёнов, яростно засопев, схватил журнал и кивнул Малышеву:
- Пошли отсюда! Не горит пока...
В курилке они дали волю языкам, упоминая Аэрофлот, его порядки и таких Ахатовых, «которых душить надо», чтобы нервы лётчикам не портили.
- Этот дежурный - великий почитатель инструкций, - улыбнулся стоящий у дверей командир Ту-134 Дягилев. - Не зря же ему кличку такую дали. Когда-то он у меня в экипаже целых три года летал. Как навигатор - хорош, но как человек - тяжёлый. Придёт указание министра за обедом ложку держать в левой руке - не задумываясь, будет выполнять.
Экипаж Дягилева заступил в утренний резерв. Они получили направление в гостиницу, но, как обычно, сидели в штурманской, обмениваясь новостями, смеялись над новыми анекдотами, просто трепались ни о чём. И курили. Оторвавшись от экранов радаров, сюда приходили курить со второго этажа и диспетчеры службы движения. Курилка в это время никогда не пустовала.
- Это Ахатову наш механик такую кликуху дал, да так она прочно к нему прилипла, что и фамилию его начали забывать, - продолжил травлю второй пилот Дягилева. - А однажды начальник штаба, наряд на следующий день планируя, видимо в задумчивости в графе, где фамилии штурманов пишут, вместо фамилии его так и написал - инструкция. Машинистка же, печатая наряд, нисколько в странности этой «фамилии» не усомнилась, а просто напечатала её с большой буквы. Потом всё это размножила в восьми экземплярах, а командир Шахов подписал. После этого наряд разнесли заинтересованным службам. Так Инструкцию узнал весь аэропорт. Он стал известной личностью, своего рода толкователем наших бестолковых и спорных документов. К нему, бывало, до хрипоты наспорившись, обращались, как в арбитражный суд; рассуди, кто из нас прав ты же все инструкции знаешь.
- Ты, Иван Васильевич, расскажи, как с помощью Ахатова в ташкентском люксе ночевали, - смеясь, попросил штурман его экипажа.
Все заинтересованно повернулись к Дягилеву. Даже транзитные экипажи, уже подписавшие задания на дальнейший полет и, по традиции, забежавшие перед взлётом покурить, задержались, предчувствуя что-то смешное.
- Это давно уже было, - начал вспоминать Дягилев. - Выполняли мы как-то в Ташкент дополнительный рейс. Свой рейс в Москву уже выполнили, и потому на обратную дорогу времени уже не хватало, предстояло ночевать в Ташкенте. Об этом и сказали диспетчеру, как только вышли на связь. Тот передал это по инстанциям в АДП, а там, зная, что рейс внеплановый, ответили, как всегда: мест в профилактории нет.
- Мест в профилактории нет, - передал диспетчер подхода экипажу.
Дягилев, много лет пролетавший, знал всю подноготнюю Аэрофлота, все его гримасы, переулки и закоулки, все слабые места наземных служб. Знал и то, что после посадки придётся трепать нервы и тратить время, чтобы получить положенные 12 часов отдыха на какой-нибудь раскладушке в гостинице. Ох, как всё это надоело. И он нажал кнопку радио:
- Передайте там, что у нас на борту САМ Ахатов, - сделал он ударение на слове сам.
- По-онял! - глубокомысленно отозвался диспетчер и через минуту уже другим тоном проговорил:
- Уточните, пожалуйста, кто у вас на борту?
- Сам, сам Ахатов, - напористо и нагло ответил Дягилев. - А с ним – инструкция. Приземлимся - узнаете. Но он просил никого не встречать его - очень устал. От Москвы путь не близок.
И опять диспетчер замолк, видимо докладывая по инстанциям. Но скоро снова вышел на связь:
- Уточните, кто такой Ахатов?
- Это не для эфира, - жёстко ответил Дягилев.
У штурмана чуть глаза из орбит не вылезли: командир инструкцию по фразеологии радиообмена нарушает почём зря. Но это ещё ничего. Но вот не спятил ли он? Такое редко, но случается. На снижении шутить некогда, а он какую-то галиматью в эфир гонит. Мало ли, что негде спать будет, не в первый раз. До Ахатова, не понимающего даже тени юмора и привыкшего за четверть века сидения за навигационными приборами мыслить плоско, как пеленгационная карта, никак не доходил смысл сказанных командиром фраз. «Сошёл с ума! - с ужасом подумал он. - Долетался!». Осторожно высунувшись из своей конуры, он протянул руку и подёргал за концы брюк второго пилота, ступни которого располагались на педалях на уровне его носа. И многозначительно посмотрел на него снизу вверх, а потом повёл взглядом на командира. Это означало: страхуй его на посадке, сам видишь - свихнулся. Но ещё больше удивился Ахатов, когда услышал голос диспетчера:
- Вам люкс заказан. Второй этаж.
- Вас поняли, - весело ответил Дягилев и бодрым голосом скомандовал: - Экипаж,
приготовиться к посадке!
На земле их обслужили без проволочек. У трапа к Дягилеву подошёл кто-то из местного начальства с широкой «лыкой» на погонах.
- Простите, вы командир?
- Да, - ответил Дягилев, размышляя, что ему нужно.
- А... где же сам? - незнакомец округлил глаза.
- А-а, Ахатов? - Иван Васильевич понял, что встречают САМОГО. - Он там, в кабине, - едва сдерживая смех, кивнул на самолёт, где за стеклом был виден складывающий в портфель документы штурман. - Устал он, злой, как чёрт. Он же просил не встречать.
- Злой? Понял, понял, - засуетился начальник, - я только взглянуть пришёл.
- Отоспаться ему надо, - пояснил Дягилев
- Да, конечно. Не буду вас задерживать. - И начальник исчез. Дягилев понял: это была разведка. Он только молил бога, чтобы копуша-штурман не покинул кабину раньше, чем исчезнет разведчик.
Люкс был хорош. С телефоном, цветным телевизором и прочими гостиничными атрибутами. Перед сном к ним кто-то робко поцарапался в номер.
- Войдите! - отозвался Дягилев.
Вошёл мужчина, представился:
- Я врач профилактория. Быть может, у вас есть какие-то просьбы?
- Нет, спасибо. Всё хорошо. Давно так не отдыхали. Устали, знаете ли...
- Да, да, часовые пояса, радиация, я понимаю. - Мужчина попятился к двери. - Отдыхайте. А... прошу прошения. Где же... сам?
- Кто, кто?- не понял Дягилев, уже забывший свою шутку. - Ах, Ахатов?
- Да, да, Ахатов.
- Так вот он же спит, - понизив голос и многозначительно вытянув лицо, показал он на штурмана, который, словно ребёнок, всхрапывал на своей кровати.
-Ага! Да, да! - подобострастно поднял руки врач. - Спокойной ночи.
Утром первое, о чём его спросили в АДП, полетит ли с ними Ахатов обратно?
- Конечно, - ответил Дягилев, - куда же мы без него.
Когда подготовились и пришли принимать решение на вылет, диспетчер спросил:
- А кто этот ваш Ахатов?
- Мой штурман, - невозмутимо ответил Иван Васильевич.
- А... он кто, этот ваш штурман?
- Как это кто? Навигатор наш, специалист первого класса, - тоном учителя,
выговаривающего непонятливому ученику, пояснил Дягилев. - Вот, видите, в задании написано: фамилия - Ахатов, имя – Суюнбек.
- Суюнбек, говоришь? Чёрт бы вас побрал, Бронских юмористов! - выругался
старший диспетчер. Всю ночь из-за вас бумаги проверяли. Кого это, думали, инкогнито
принесло из Москвы?
- Молодец! - смеялись транзитники. - И ведь ничего не врал им. Ну а начальство встречать в Ташкенте умеют. Когда бы ещё в люксе ночевали.
- Как-то полетел Ахатов в Одессу со сменой. Сутки там сидели. Экипаж, как всегда, на пляж, а он по магазинам. И где-то купил рыбу в здоровых таких, как противотанковые мины, банках. Прилетели домой, а на следующий день он вдруг настойчиво стал упрашивать
командира эскадрильи, чтобы тот его снова в Одессу поставил. Ну, поставили, уважили
просьбу. Прилетели в Одессу. Все опять на пляж, а штурман - в магазин. Вернулись с пляжа в гостиницу, смотрят, лежит Ахатов на кровати, а рядом груда этих самых противотанковых банок. На вопрос, зачем так много, ответил что знакомые на свадьбу заказали. Пожали плечами, мол, и в Бронске это есть. На следующий день, как прибыл самолёт, всем экипажем потащили его «мины» через проходную на стоянку.
’Гак бы тот случай и забылся, но как-то жена Ахатова рассказала своей знакомой, что муж однажды привёз из Одессы чёрную икру по цене обычной рыбы. А через день снова туда полетел и привёз, дурак, 15 банок... рыбы. Каждая банка весом по два кило. Обалдевший Ахатов вскрыл их все и потом не знали, куда рыбу девать. А знакомая его жены работала вместе с женой штурмана эскадрильи Игнатова. Так всё вскрылось.
- Он что же, экипажу про это - ни гу-гу?
- Ни слова.
- Бог наказал. Есть значит всевышний.
- А, может, так и лучше вышло. Представляешь, сколько бы этой рыбы набрали восемь человек, то есть весь экипаж?
- Ха-ха-ха! Го-го-го! Весь отряд объелся бы!
- Море пива можно выпить!
Но не очень-то часто путаются подпольные бизнесмены.
Синоптики проснулись только к обеду. Тумана так нигде и не было, но в течение четырёх часов они писали не летные прогнозы, чем задержали вылеты всех самолётов и вертолётов, вылетающих на север. Ругаться, спорить и упрашивать синоптиков за много лет всем надоело, уже давно к этому стали относиться равнодушно. К тому же дежурила на метео известная Танька-Окклюзия, говорить с которой было труднее, чем с телеграфным столбом.
Из своего кабинета несколько раз звонил Глотов и спрашивал, когда вылетят?
- Как только синоптики лётный прогноз родят, - отвечал Клёнов
Глотов чертыхался по адресу «дебильной» Окклюзии и бросал трубку.
Дежурный командир по полётам несколько раз собирал со всех северных портов погоду и взывал к совести плоскогрудой Окклюзии. Даже флегматичный диспетчер не выдержал и через окошко начал переругиваться с плоскогрудой.
- Кто за задержки отвечать будет? - взывал он, вытянув шею в окошко.
- Тот, кто ваши порядки придумал, - парировала Окклюзия. - Летите, я никого не держу.
- Но прогноз! - хрипел дежурный командир.- Нельзя вылетать при нелётном прогнозе.
- На то он и прогноз, - отвечала метеомымра, - а не фактическая погода. Если мне нужно - я бы полетела. А прогноз мой научно обоснован.
- Да разве метео - это наука? - восклицал дежурный командир.
- Тьфу, чёрт! - плевался диспетчер. - Она права, не синоптики же запреты
устанавливают, а наши параграфы.
- Господи, помоги мне донести крест свой до конца дежурства и не сойти с ума! - взмолился дежурный командир и тоже плюнул в сторону окошка, за которым сидела вредная Окклюзия.
К 12 часам Окклюзия поняла, что научно обоснованный туман так и не появится, и написала лётный прогноз.
- Наконец-то, - выдохнул Дима Малышев, - неужели улетим?
- Ещё неизвестно, что нам Кутузов скажет.
- Нужен буксир, - сказал Кутузов. - А КРАЗ-буксировщик сам буксует, не может к
самолёту проехать. Гусеничного же трактора нет.
- Не проеду, - подтвердил старый водитель буксировщика. - В войну, помнится, такой
грязи на аэродромах не знали. Неужели так трудно стоянки и рулёжные дорожки
заасфальтировать?
- Плёвое дело, - сказал пришедший проводить экипаж Глотов. - Да не хочет этого Бобров делать. Только обещает каждый год.
- Лучше фонтаны на привокзальной площади делать, - сплюнул на грязный пол технического домика техник Зародов. - Ты что же, командир, в этом году от меня отказался? - спросил Клёнова. - Или Кутузов лучше?
- Начальство так распорядилось, - хмуро ответил Гошка.
- Понятно, - кивнул Зародов, - Начальству всегда виднее.
- Да что им виднее? Наши условия работы они видят? - не выдержал кто-то из молодых техников. - Осенью увольняемся, хватит. Отработали свои три года. Пусть тут Бобров в грязи захлебнётся.
- Вот так! Кутузов, скоро мы тут с тобой вдвоём останемся, - засмеялся Зародов.- Слышь, фельдмаршал, больше лётчиков зарплата светит. Куда деньги девать будешь?
- Держи карман шире, - засомневался тот, мазнув себя грязной ладонью по лицу.
- Вынуждены будут платить, когда все уволятся.
Смеялись нехотя и вовсе не весело. Действительно, текучесть кадров среди техников Ан-2 была самой большой в предприятии.
- Что будем делать-то, командир? - обратились к Глотову.
- Ждать, когда это болото высохнет, - захихикал Кутузов. - Нам-то что, зарплата идёт – и ладно. Да вон Клёнов говорит, синоптики мороз обещают. Если не высохнет, то, может, вымерзнет болото.
- Ага, если не понос, то золотуха. Тьфу, в твою авиацию мать! И дёрнул чёрт меня в это училище поступить!
Глотов смял трубку телефона, обрисовал Байкалову обстановку.
- Что-то надо делать, - сказал в заключение, - иначе все вылеты сорвутся. Так и до лета не улетим. Ведь по болоту можно на катере плавать. Когда-то оно высохнет?
- А что ты предлагаешь? На руках самолеты из грязи вытаскивать? Сам там не утонешь? - спросил Байкалов. В голосе его чувствовалась ярость бессилия.
- Тогда я отменяю вылет Клёнова и всех остальных?
- Минуту,- что-то решил командир, - подожди пока...
Он нажал кнопку селектора:
-Чувилов, Бека, Токарева и Агапкина ко мне!
- Будет сделано! - без лишних вопросов отозвался начальник штаба.
Уже через час Бек с Агапкиным обзвонили всех членов парткома и объяснили, что по случаю массового вылета на АХР приглашают проводить экипажи прямо со стоянок. Тем более, что в плане парткома такое мероприятие запланировано. А заодно инспекторский осмотр самолётов проведут, который тоже запланирован. Секретарь парткома Леднёв сначала отказывался, ссылаясь на занятость (отчёт в райком партии нужно срочно готовить), но когда ему сказали, что сорвётся запланированное парткомом же мероприятие, согласился, и даже обещал привести с собой Боброва и Агеева.
Тем временем Байкалов направил на стоянку всех лётчиков, которые были в этот момент в подразделении. К трём часам на маленьком заасфальтированном пятачке у технического домика собрались все экипажи и технический состав. Только около этого маленького пятачка, изрядно уже разбитого, ещё можно было пройти в ботинках.
Спустя некоторое время стали собираться члены парткома. Минут через пять на магистральной рулёжной дорожке появилась «Волга» Боброва. Выруливающий со стоянки Ту-134 вдруг резко остановился, словно наткнувшись на стену, и сбавил обороты, пропуская... автомобиль. Диспетчер руления знал, что никакая другая машина так вольно по перрону раскатывать не может, и приказал экипажу её пропустить. Из машины, как всегда импозантный, в сером форменном плаще и без фуражки не спеша, выбрался Бобров. За ним, подслеповато щурясь от яркого солнца, выбрался Агеев и Леднёв.
- В чём дело, Байкалов? - Бобров поздоровался с ним за руку, остальным просто сделал царственный кивок. - Зачем ты сюда собрал весь партком?
- Не весь, - тихо промолвил за спиной Токарев. - Не пришли инспектор по безопасности и председатель профсоюза ОАО.
- Это не важно! - не удостоил его взглядом Бобров. - Ты людей от работы оторвал, Байкалов, зачем?
- Согласно плану парткома на сегодня запланирован инспекторский осмотр самолётов, вылетающих на АХР с участием членов парткома. Вот мы и собрались. А ответственный у нас в отряде за это мероприятие командир эскадрильи Бек.
- Что, разве есть такой план? - повернулся Бобров к Леднёву.
- Есть, - ответил тот. - Такой пункт включается в план ежегодно.
- Ну, хорошо. И что же мы должны делать? - недовольно спросил Бобров, отыскивая взглядом начальника АТБ Дрыгало. - Самолеты больше некому осматривать, Сергей Максимович?
- План- то составляется, - ответил Дрыгало, - но никогда не выполняется. И сегодня бы остался без внимания, если бы вот лётчики не настояли.
- Кому, чёрт возьми, нужны такие планы? - нагнулся к Леднёву Бобров.
- Нам с вами, - также тихо ответил тот.
- Не понимаю.
- План работы парткома должен отражать все виды деятельности предприятия. Проверяющие всегда обращают на это внимание. Ну и вот...
- Понятно, - недовольно перебил Бобров. - Что ж, командуйте, Бек, коли такое дело.
- Товарищи члены парткома, - шагнул вперед Бек, начиная чернеть. - Сейчас нам предстоит провести инспекторский осмотр самолётов, вылетающих на АХР. Они готовы, но это, так сказать, последняя инстанция, нечто вроде партийного контроля. Мы понимаем, что сделано это для повышения безопасности полётов, - с едва заметной иронией произнёс он. - Но вина наша в том, что подобные мероприятия не проводились и оставались запланированными лишь на бумаге.
При этих словах Леднёв поморщился и скосил взгляд на Агеева, а тот в свою очередь на Боброва. Лицо командира оставалось беспристрастным. Дело в том, что в своих планах мероприятий они всегда отмечали его, как выполненное. Рядовые же члены парткома удивлённо уставились на Бека, а Дрыгало не выдержал и засмеялся.
- Послушайте, Нурислам Хамзиевич, вы что же и впрямь верите, что такой осмотр может что-то улучшить? - жёстко спросил Бобров. - Или вы решили поиздеваться над нами? Ведь из всех членов парткома только вот Дрыгало Ан-2 знает.
- Но, товарищ командир, это же не мы выдумали, - ещё сильнее чернея, возразил командир эскадрильи. - Мероприятие выработано парткомом и согласовано с вами. Вот, у меня копия плана, тут все подписи есть.
- Ну, хорошо, хорошо!..
Бек, согласившись играть роль ведущего в этом деле, понимал, что после этого над ним начнут сгущаться кумулюсы - кучевые облака. Тем не менее, согласился.
- Прошу пройти к самолётам, товарищи.
И все, не спеша, двинулись в сторону стоянок, осторожно ступая на разбитом асфальте и обходя лужи. Первым у кромки закончившегося асфальта остановился Бобров. До ближайшего самолёта было метров 20. Дальше можно было пройти только в резиновых сапогах, поскольку жидкая, раскатанная колёсами машин грязь, была всюду. Подошедший Агеев шепнул командиру:
- Да он же издевается над нами!
Бобров внутренне кипел, но вида не подавал. Но ведь надо же что-то сейчас говорить. Опять обещать? Но на фоне этого болота обещания выглядели бы нелепо, это не в актовом зале, где тепло и чисто. Да, положение. И все на него смотрят. Пожалуй, тут не сработает никакая дипломатия. Только спокойно. С Беком потом разберёмся.
- Проходите, товарищи, проходите, - приглашал Бек. - Что, дальше грязно? Но лётчики и техники проходят. Машины, правда, буксуют.
- Послушайте, Бек! Хватит комедию ломать. Всё видим, не слепые. Что вы хотите? – с угрозой в голосе спросил Леднёв.
- Да, да, - поддержал секретаря Агеев. - Что ты этим всем хочешь сказать?
- А он уже всё сказал, Матвей Филиппович, - весело произнёс Дрыгало. – Остальное невооружённым глазом видно. Посмотрите! - повёл рукой окрест. - Из-за этого скоро последний техник уволится, если... не утонет в этом болоте.
Четыре ближайших самолета стояли в луже воды. Она была велика. Гонимые ветром, по ней двигались волны. И поэтому самолёты были похожи на какие-то чудовищные плавательные аппараты. Самолёт Клёнова стоял дальше, там воды почти не было, но была невообразимая мешанина из распаханного буксующими машинами чернозёма.
Нечего и думать тут рулить. А неподалёку было место, огороженное красными флажками. Туда не заезжала даже гусеничная техника, рискуя провалиться. По весне там образовывалось нечто трясины и не высыхало до середины лета.
- Хочу сказать, уважаемые члены парткома, - продолжал Бек, - что не выдерживает здесь даже гусеничная техника, она ломается. Кстати, Дт-54, гусеничный трактор-буксир, тут и сломался. На сегодня вылеты сорваны. На завтра, возможно, тоже. В такой обстановке партийная и комсомольская организации нашего лётного отряда выполнение государственного плана не гарантируют.
- Довольно, Бек! - не выдержал Бобров. - Хватит распинаться в своей слабости. Завтра вам будет буксир.
И все повернули назад. Проходя мимо Байкалова, Бобров процедил сквозь зубы:
- Не ожидал от тебя такого.
- Вынужден был, товарищ командир, - развёл тот руками. - План партком с меня бы спросил.
- И спросим, - холодно подтвердил Леднёв.
- Я считаю, что дело это необходимо рассмотреть, Фёдор Васильевич, - поддержал его замполит и неласково посмотрел на Бека.
Тот ещё сильнее почернел и жёсткие волосы его на затылке, словно у кота, завидевшего собаку, взтопорщились. А неподалёку около технического домика громко смеялись техники и лётчики.
- Мы ещё поговорим на эту тему, - пообещал Бобров и направился к автомобилю.
За ним шагнули Леднёв и Агеев. Водитель услужливо распахнул дверцы. Байкалов озадаченно сдвинул фуражку на лоб и поскрёб затылок, пытаясь понять смысл сказанной командиром ОАО фразы. О чём будет разговор?
В машине Бобров спросил, ни к кому не обращаясь:
- Сколько лет у нас работает Бек?
- Полагаю, лет двадцать пять, не меньше, - ответил Агеев.
- А точнее?
- Не знаю.
- Замполиту бы надо знать, - ехидно проскрипел Бобров.
- Сейчас зайду в отдел кадров узнаю.
- Не нужно. Бек у нас работает 34 года. Ветеран. Отличник Аэрофлота. Имеет награды и... выговоры.
- Понятно, - кивнул Агеев. - Полистаю его личное дело.
- Пора на покой ветерану?! - не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Леднёв.
- Пора, - так же неопределённо произнёс Бобров не в силах справиться с внутренним напряжением. Так открыто лётчики смеялись - над ним смеялись - впервые. И всё это чёртова перестройка. Ну, молодёжь на такой демарш не решилась бы. Всё это Бек с Байкаловым заварили.
- Полистайте его личное дело вместе, - принял он решение и посмотрел на Леднева. - Если нужно, привлеките Кухарева, Заболотного. Пора ему на отдых. Заслужил. Да не гони ты так на поворотах! - неожиданно рявкнул на шофера. - Не на гонках, чёрт возьми!
- Извините, Фёдор Васильевич, - ответил тот и сбавил скорость до минимума.
- Ну что же, теперь мне осталось написать рапорт об увольнении по собственному желанию, - невесело сказал Бек, когда они, придя со стоянок, собрались в кабинете Байкалова. - Не дадут работать, сожрут.
- Ничего, Хамзиевич, даже если тебя съели - всё равно есть два выхода, - обнадёжил его Глотов, вспомнив анекдот.
- Чего ты имеешь в виду?
- Можешь писать рапорт, а можешь не писать.
- Не нужно ничего писать, - сказал Байкалов. - Сейчас время не то, чтобы людей за такие вещи выгонять.
- Гонения начнутся, - возразил Бек, - ты что, не знаешь, как это делается?
- Говорю, не те времена сейчас, не посмеют. Пока у тебя не будет происшествий в эскадрилье - ничего тебе не сделают.
- Не будет происшествий? Это с нашей-то молодёжью? Да я их каждый день внутренне жду. Мелочи какие-то всегда у любого найдутся, сам знаешь.
- На мелочи жизни, Нурислам Хамзиевич, в вашем возрасте уже можно не обращать внимания, - улыбнулся самый молодой из командиров Токарев.
- Не скажи! Как раз с возрастом все мелочи и начинаешь замечать. Они как на фотоплёнке в памяти отпечатываются. Вот взять сегодняшнюю ситуацию. Мелочь? Но её мне обязательно припомнят. Конечно, напрямую никто не скажет, но припомнят при первом удобном случае.
- Не падай духом, командир, не такое видели.
- Я не падаю. Чего мне бояться? Годом раньше уйду на пенсию, годом позже, какая уже в нашем возрасте разница? Обидно только: работаем, работаем, а уважения к нам с каждым годом меньше и меньше. Вот и сегодня на нас смотрели, как будто мы что-то для себя лично требовали. А я только раз в жизни для себя требовал. Не требовал, просил униженно.
Лучшие свои годы Бек прожил с двумя детьми и женой в маленькой однокомнатной квартире на 17 квадратных метрах. И неизвестно, сколько бы ещё жил. Но однажды он возил часто летавшего по области первого секретаря обкома партии и в полёте, когда набрали высоту, вышел из кабины и, набравшись наглости, подсел к дремлющему чиновнику. И поведал ему, что работает уже много лет, что дети школу заканчивают, а он ютится с ними в маленькой квартире.
- Напишите заявление и отдайте ему, - кивнул чиновник на секретаря, летавшего вместе с ним.
- А оно у меня уже написано, вот, - достал Бек из нагрудного кармана заготовленную бумагу.
Нужно сказать, что секретарь обкома был мужик толковый, обещания свои выполнял и, не в пример другим, хорошо относился к лётчикам. Он взял заявление, разложил его на откидном столике, прочитал и тут же начеркал резолюцию: «Выделить двухкомн. кв-ру из резервн. фонда обкома КПСС». Размашисто расписался и протянул секретарю, сказав одно только слово:
- Займись!
Тот взял бумагу и, не читая, положил в свою папку.
- Всё решай с ним, - сказал секретарь обкома, снова смеживая веки. - Оставь ему свой телефон. Он позвонит.
- А... получится? - не верил Бек, ошарашенный быстротой происшедшего.
- Ты с кем разговариваешь, командир? С вором в законе или с первым секретарём обкома партии? - приоткрыл чиновник глаза.
- Извините.
Так Бек через месяц получил большую двухкомнатную квартиру. Тоже мелочь, а приятно.
В душе стремленье не остыло
От жизни мелочных обид.
Счастливых дней в ней больше было -
Жизнь из того и состоит.
Третий день экипаж Клёнова не мог вылететь на оперативную точку из-за неожиданно возникшей неисправности двигателя. Его трясло на всех режимах. Авиатехник Кутузов, весь перемазанный в масле и ещё чёрт знает в чём, только разводил руками. В помощь ему выделили несколько инженеров, но и они не могли ничего сделать. Едва двигатель запускали и выводили на режим, он начинал трястись, как в лихорадке.
- Ну что тебе нужно, сволочь? - обращался в минуты отчаяния к двигателю Кутузов. - Мы уже на тебе половину агрегатов сменили и всё бесполезно.
К вечеру экипаж уезжал домой, а Клёнов брал направление в гостиницу, где коротал время до утра. В детский сад ночевать не ездил - жены там уже не было. Ещё в конце прошлого месяца, зная, что улетит в командировку, Клёнов записался на приём к Боброву по личному вопросу. Выждав почти час в очереди, вошёл в кабинет. Командир ОАО восседал в кресле в любимой позе, развалившись, с сигаретой в руке.
- Ну, что там у тебя? - протянув руку, взял рапорт. - Тоже жильё?
Клёнов просил поселить беременную жену в гостинице или в общежитии ввиду его отлёта на АХР.
- Мест нет, - ответил Бобров, возвращая рапорт, только мельком взглянув на него.
- Но у меня безвыходное положение, товарищ командир. Жена беременна, и через два месяца ей рожать.
- Беременна! - Бобров стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. - И ты хочешь оставить её одну?
- А куда же мне её? А ночевать одна в детском садике она не может.
- Подожди, в каком садике? О чём ты говоришь?
- Жена там работала, и мы там жили. Вернее, ночевали. Больше негде было.
- Н-да, дела, - затянулся сигаретой Бобров. - Но мест действительно нет. Ищите квартиру.
- Искали. Но никто не сдаёт жильё тем, у кого дети.
- Плохо ищешь, - возразил командир. - Вот мы в своё время не жаловались на такие трудности.
- Я тоже не жалуюсь, я прошу мне помочь.
- Ничем не могу тебе помочь, Клёнов. Ты уже не молодой специалист, обстановку с жильём знаешь, - раздражённо повысил голос Бобров. - Подойдёт очередь - получишь
квартиру. А жену советую домой отправить рожать. Так надёжней будет. Где родители у
тебя?
- У меня одна мать. Далеко. В деревне под Калугой.
- Вот и отлично! Деревня, природа, свежий воздух, чистые продукты. Попроси там следующего...
- Нет, Гошенька, в деревню я не поеду, - сказала тогда вечером Алёна, когда он
сообщил ей о разговоре с Бобровым. - Сам посуди: вдруг роды ночью начнутся, а там ни скорой помощи, ни больницы. Лучше я в Ташкент к своим родителям поеду. А ты время выберешь - прилетишь дней на несколько. - Она обняла его голову, потерлась о жёсткие волосы - Поздно мы с тобой встретились, Клёнов. Раньше бы. И был бы у нас уже сын.
- Или дочь.
- Или дочь. - Алёна провела рукой по его волосам. - Тебе всего тридцать, а ты уже седеть начал.
- Жизнь такая, - невесело пошутил он.
- Ах, Клёнов, Клёнов! Бездомные мы с тобой и никому не нужные. Почему так
устроена жизнь? Почему одним - всё, другим - ничего?
Они лежали, прижавшись друг к другу, в подсобном помещении детского сада. Обычно тут несла ночную вахту сторожиха тётя Варя. Но с тех пор, как здесь обосновались Клёновы с молчаливого согласия заведующей, она приходила вечером, а потом исчезала до утра, справедливо полагая, что ей тут делать нечего.
- Правда, что сын вашего Боброва имеет трёхкомнатную квартиру? Он летает?
- Летает. Ты спи, завтра рано вставать
- И сын вашего секретаря парткома имеет квартиру, а пришёл вместе с тобой.
- Недавно мы узнали, что и своему родственнику Бобров трёхкомнатную квартиру дал. Один командир недавно на разборе этот вопрос поднимал.
- И что?
- Бобров ответил, что это большой специалист по тепловым сетям, который нужен аэропорту. И что он имеет право предоставлять жильё таким нужным людям.
- А лётчики - не специалисты?
- Не могут же все лётчики быть родственниками командира ОАО, - пошутил Гошка - А тот командир Ан-24 больше не работает, уволился.
- Понятно, - вздохнула Алёна.
В углу где лежало всякое барахло, что-то зашуршало. Она теснее прижалась к мужу.
- Боюсь я, Клёнов.
- Ну что ты! Это, наверное, мышка под полом.
- Я не мышь боюсь, я в Ташкент улетать боюсь. Мне кажется, что я тебя больше не увижу.
- Ты просто расстроилась, постарайся уснуть.
Алёна повозилась, устраиваясь удобнее, и притихла. Не было слышно даже её дыхания.
А он лежал в темноте с открытыми глазами. В груди была какая-то пустота, как в бурдюке, из которого выкачали воздух. Завтра утром он проводит жену в Ташкент. А через два часа улетит и сам. Это будет их первое длительное расставание.
Вылет командир эскадрильи назначил ему ещё раньше, но Клёнов попросил передвинуть его на два дня, чтобы проводить жену. Раньше, чем через два дня рейсов на Ташкент не было.
- Да она сама улетит, не маленькая, - возразил Глотов. - Билет-то у ней есть?
- Не в билете дело Она беременна.
- Ну и что? Самолёты и беременных возят. Даже рожают в них, - вспомнил он полёт Васина в Краснодар. - Нет, Клёнов, вылетай завтра. Самолет и экипаж готовы. У нас план горит. А мне знаешь, что будет за срыв вылета?
- Но ведь можно же поменять и направить другой экипаж.
- Не могу, всё уже утверждено и распланировано.
- Так перепланируйте.
- Никто из-за тебя не будет изменять приказ. Это не уважительная причина, не болезнь. Так что готовься к вылету.
- Я не полечу, командир, пока не провожу жену. Мне даже негде её тут одну оставить.
- Ты пойми, это не причина, чтобы срывать вылет. Клёнов, - повысил голос Глотов. – Не нарывайся на неприятности. Тут у нас производство, а не частная лавочка: хочу - лечу, хочу - нет. В Ак-Чубее тебя уже ждёт командир звена Долголетов. Он и выставит вас на точку. Я уже обо всём договорился.
- Вы бы с кем-нибудь договорились о моём ночлеге, - не выдержал Гошка. - Я не знаю, как отдыхать сегодня буду. И где? Смогу ли я обеспечить безопасность полётов завтра?
- Ну, ты даёшь, Клёнов! - Глотов выпрыгнул из-за стола. - Ты чего говоришь? Смотри, договоришься. Ночуй хоть под забором, но безопасность полётов обеспечь. Это святое. Так что будь готов завтра на вылет. А жена сама улетит. А что беременна, что ж, с бабами это случается. Но мы же около них не сидим, работаем.
Глотов погрешил, сказав такое. Оба раза, когда рожала его мамуля, он, будучи тогда ещё командиром звена, срочно брал отпуск. Ему хотелось иметь сыновей, но родились две дочери. Но тут уж, что бог дал.
- Значит, не желаешь вылетать? - поднял он голову и увидел побледневшее лицо Клёнова с каким-то лихорадочным блеском в глазах. - Э-э, что с тобой? Что случилось?
- Вы помните случай, когда второй пилот прибил прямо в кабинете своего командира в Балаково?
- Ну, помню, - наморщил лоб Глотов. - К чему ты это?
- Да к тому, что довели того пилота до белого каления.
- Ну, ты это брось, Клёнов! - на всякий случай командир отодвинулся подальше. – Ты это брось А меня извини. Но и пойми тоже.
- А меня кто поймёт? - с отчаянием произнёс Клёнов.
- Опять он за своё! - по бабьи взмахнул руками командир. - У всех - семьи, у всех - жёны. Но производство из-за этого не должно стоять.
- Тогда я пойду к командиру отряда.
- Твоё право. Но он тебе то же самое скажет.
Через пять минут у Глотова зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал тихий и злой голос Токарева, произнёсшего два слова:
- Зайди! Срочно!
Глотов засуетился, поправил галстук, причесался и побежал по коридору. Он давно изучил голоса своих начальников и понял: будет разнос. Но за что?
Токарев сидел за столом, насупившись, и смотрел на Глотова, как разъяренный бык на красную тряпку.
- Владимир Семёнович, ты думаешь своей головой, - постучал он себя для наглядности по лбу, - когда говоришь лётчикам обидные слова? Или у тебя в голове только план?
- А что случилось? - спросил он, хотя уже всё понял.
- У меня сейчас был Клёнов и на его глазах я видел слёзы. Ты представляешь, как надо обидеть мужчину, чтобы он заплакал? Что ты ему наговорил?
- Так, повздорили немного. Но я извинился. Вылетать не желает он, как я запланировал. Баба у него...
- Не баба, а жена, чёрт возьми! И я бы не полетел в его положении. И ты бы не полетел. Поставь себя на его место.
- У меня четверть эскадрильи таких. Но ведь никто не отказывается, - возразил Глотов.
- Они как-то устроились, потому что местные, у других здесь родственники. А у Клёнова тут никого нет. Передвинь ему вылет, ничего не случится. Нельзя же так с людьми, Володя!
- Ну, если вы не против, передвинем.
Утром Гошка стоял у трапа самолёта, вылетающего в Ташкент. К его удивлению к ним подошёл замполит отряда, поздоровался, постоял минутку, пожелал Алёне приятного полёта, попросил не беспокоиться за мужа и, извинившись, удалился.
Они не знали, что накануне Токарев имел беседу с замполитом отряда и в довольно нелицеприятной форме и, не стесняясь особенно в выражениях, отчитал его за неудовлетворительную работу с личным составом. «Скоро лётчики партбилеты начнут выбрасывать к этой самой матери, - бушевал он. - И тогда ты без работы останешься. Обложились бумагами, никакого живого дела от вас нет! Не знаете, что с вашими людьми происходит».
Последние пассажиры поднимались по трапу.
- Гош, я чего-то боюсь, - беспомощно произнесла Алёна. - Мне тревожно.
- Когда люди расстаются - всегда тревожно, милая. Привыкай. Так будет столько, сколько я буду летать. - Он поцеловал её в прохладные губы. - Пора, мой хороший. Я буду думать о тебе.
- И я... тоже. Пока!
- Пока!
Закрыли двери. Откатили трап. Взревели двигатели. Через десять минут самолёт с адским грохотом оторвался от бетонки, мигнул на прощание проблесковыми огнями и растворился в мутной дымке начинающегося дня. А Гошка стоял и смотрел в ту сторону, откуда ещё слышался гул невидимого уже самолёта.
Всё-таки хорошо, что людям не дано знать своего будущего. Или плохо? Но как жить годы, если тебе заранее известен твой роковой день и час?
Супруги Клёновы не знали, что уже скоро их расставаниям придёт конец. Ах, судьба, судьба! За что же ты гак?
Ещё ни разу за всю историю Бронского ОАО ни один самолет не вылетал на АХР в запланированное время. Если вылет планировался на утро, то вылетали в лучшем случае к обеду. Всегда находились какие-то мелкие недоделки, недоработки.
Из-за тряски двигателя Клёнов не мог вылететь уже третий день. Глотов нещадно крыл матом авиатехника Кутузова, плохо подготовившего самолет к вылету. Перед Кленовым он извинился еще раз.
- Boт, видишь, как всё вышло, - сетовал он, - а мы копья ломали, нервы друг другу портили.
- Бог не фрайер, товарищ командир, - пояснял Кутузов, будучи в курсе событий. - Он всё видит. А то, что двигатель трясёт - не моя вина. Вон даже инженеры ничего сделать не могут.
Глотов молчал. Действительно, с двигателем было что-то непонятное.
На четвёртый день Кутузов доложил, что неисправность, наконец, устранена.
- К вылету самолёт готов? - ещё раз уточнил Глотов, зная безалаберность техника. – Не подведёт больше?
- Готов, готов! Хоть сейчас в воздух можно.
С техником Клёнову не повезло. Сначала ему планировали Зародова, с которым он летал ещё по прибытии с училища. Но в последний момент по каким-то соображениям отменили. И закрепили Кутузова. Фамилия вовсе не означала, что его родословная когда-то пересекалась с родословной великого полководца. К тому же современный Кутузов в отличие от своего однофамильца, был страшно ленив и неряшлив. А ещё был большой почитатель Бахуса. Наверно, поэтому его и закрепили в экипаж к Клёнову; мол, сам командир не пьёт и ему не даст Бахуса веселить.
Из-за феноменальной лени с Кутузовым отказывались работать многие командиры. Чтобы заставить его работать, нужно было приложить массу усилий и при этом постараться не повысить на него голос. Кутузов был чрезвычайно обидчив, а, обидевшись, вообще бросал работу. Зная его, Клёнов послал на стоянку второго пилота Малышева Диму, чтобы он на месте определил, всё ли сказанное техником соответствует истине. Истине не соответствовало многое. Вернувшись, Дима доложил, что самолет стоит по уши в грязи, нужен буксир, чтобы вытащить его на асфальтовый перрон. К тому же самолёт не загружен всем тем, что необходимо на оперативной точке: подъёмниками, бочкой с маслом, стартовым имуществом и запасным оборудованием.
- А что же делает Кутузов?
- Играет в техническом домике в нарды. Сказал, что если самолёт вытащат из грязи - будет загружать. В грязь ведь машина не проедет. Просил не беспокоиться.
- Разве это работа? - в сердцах произнес Гошка и посмотрел на сидящего за столом Глотова.
- Что же поделаешь, - вздохнул тот, - не хватает техников, вот и держим таких. Выбирать не приходится. Вы пока идите в штурманскую готовьтесь, проанализируйте погоду, дайте в АДП задержку.
В АДП долго не могла растелиться метеослужба. Синоптики долго рядили-гадали, какой прогноз писать по маршруту на Ак-Чубей. Худая и длинная, словно жердь, девица по кличке Танька-Окклюзия, минут десять трясла своими картами кольцовками, морщила лоб, что-то шептала, словно заклинание. Потом перетрясла все бумажки с данными погоды северных аэропортов региона. Везде погода была нормальной. Но в метеорологической голове Окклюзии что-то зашкалило, засело что-то сомнительное, и она снова уставилась на карту кольцовку.
Гошка уже давно проанализировал погоду, никаких неожиданностей она не предвещала. С севера на регион натекал холодный воздух антициклона и кое-где в нём мороз доходил до 10 градусов Он не выдержал:
- Быть может, вы мне напишете бланк прогноза, а потом будете изучать карты?
- Я нe могу вам выписать летный прогноз, - подняла голову Окклюзия.
- Что? Да ведь погода везде хорошая!
- Карты показывают, что возможен туман.
- А если его не будет?
- Практика показывает, что туман возникает в утренние часы, - заученно пробубнила девица. - Прогноз летный будет после 11 часов.
Клёнов пошёл к диспетчеру АДП и сказал, чтобы дали задержку для ПВО до 11 часов.
- Зачем? - удивился тот.
- А вот бюро прогнозов где-то туман откопало.
- А, это не ново. Раз Танька - Окклюзия не может - мы тоже не можем. Отдыхайте.
- Какой отдых? - мотнул головой Клёнов. - Вылетать нужно, пока день не угас.
- Не убивайся, не улетишь сегодня - улетишь завтра. Или послезавтра.
- Вот так? Нет, чтобы на Окклюзию воздействовать. А вам всё равно летаем мы или нет. Премии идут, оклады - тоже.
Он вышел в коридор и столкнулся со своим вторым пилотом.
- Штурманский бортжурнал дежурный штурман не подписывает. Давай сюда, говорит, командира.
Дежурный штурман Ахатов по кличке Инструкция был известен своим буквоедством не только в Бронске, но и далеко за его пределами. Он был из тех, кто благополучно пролетал в транспортной авиации до пенсии. Ан-2 он видел только издали и в его представлении это был не самолёт, а какой-то архаизм. А лётчиков, на нём летавших по уровню самолётовождения он сравнивал с братьями Райт.
- Ага, вот и командир прибыл! - воскликнул он. - Ты что же это, братец, инструкцию нарушаешь? Подписывать бортовой журнал нужно в полном составе экипажа. Приказа не знаешь?
- Знаю, - усмехнулся Клёнов. - А если бы экипаж из десяти человек состоял, тогда как? В очередь выстраиваться? За штурманскую подготовку отвечает второй пилот, и я ему доверяю.
- Но инструкция...
- Послушай, - не выдержал кто-то из лётчиков, - что ты привязался к ним со своей инструкцией. Сам, не летал что ли?
Ахатов поднял голову, отыскивая взглядом говорившего. Не отыскал, но на всякий случай произнёс:
- Подойдёшь ко мне подписывать - побеседуем.
В комнате установилась гнетущая тишина. Все знали сварливый характер Ахатова. Некоторые экипажи, особенно транзитные, он доводил своими инструкциями до белого каления.
- Куда летим? - сурово спросил он Клёнова.
- Там все написано, - кивнул Гошка на бортжурнал.
- Написано, говоришь, - прогнусавил Ахатов, придвигая к себе бумагу и навешивая на нос очки. - Ну-ну, посмотрим. - Он извлёк из ящика стола навигационную линейку и с минуту двигал по ней бегунок. - Ну вот, неправильно рассчитана безопасная высота на участке Куренное - Ак-Чубей. - Штурман отшвырнул от себя бумагу, передразнив: «Я ему доверяю!».
Сели за стол, всё пересчитали снова. Действительно, на последнем участке безопасная высота была на 10 метров меньше. Но это считалось в пределах допуска. Об этом и сказали Ахатову.
- Ни метра не должно быть ниже, ни сантиметра, - возразил буквоед. -
Самолётовождение точность любит. Исправьте. И покажите мне полётную карту.
Обнюхав карту и не найдя крамолы, Ахатов даже взгрустнул.
- А навигационная карта у вас имеется? По которой пеленгуетесь?
И эта карта оказалась в полном порядке.
- Назовите ограничительные пеленги в Ак-Чубее?
Оказалось, что они знают и ограничительные пеленги, и посадочные курсы запасного аэродрома.
- Прогноз погоды имеется? Покажите?
- Нет пока прогноза, - едва сдерживаясь, ответил Клёнов. - Вы нам бортжурнал подпишите, а с синоптиками мы сами разберёмся.
- О-о, братцы мои! - обрадовано воскликнул Ахатов. - Так не пойдёт! Инструкции не знаете. Я записываю вас в книгу замечаний. На разборе вам командиры промоют мозги.
- Вот зануда! И чего к ребятам прицепился! - снова не выдержал кто-то.
Клёнов, яростно засопев, схватил журнал и кивнул Малышеву:
- Пошли отсюда! Не горит пока...
В курилке они дали волю языкам, упоминая Аэрофлот, его порядки и таких Ахатовых, «которых душить надо», чтобы нервы лётчикам не портили.
- Этот дежурный - великий почитатель инструкций, - улыбнулся стоящий у дверей командир Ту-134 Дягилев. - Не зря же ему кличку такую дали. Когда-то он у меня в экипаже целых три года летал. Как навигатор - хорош, но как человек - тяжёлый. Придёт указание министра за обедом ложку держать в левой руке - не задумываясь, будет выполнять.
Экипаж Дягилева заступил в утренний резерв. Они получили направление в гостиницу, но, как обычно, сидели в штурманской, обмениваясь новостями, смеялись над новыми анекдотами, просто трепались ни о чём. И курили. Оторвавшись от экранов радаров, сюда приходили курить со второго этажа и диспетчеры службы движения. Курилка в это время никогда не пустовала.
- Это Ахатову наш механик такую кликуху дал, да так она прочно к нему прилипла, что и фамилию его начали забывать, - продолжил травлю второй пилот Дягилева. - А однажды начальник штаба, наряд на следующий день планируя, видимо в задумчивости в графе, где фамилии штурманов пишут, вместо фамилии его так и написал - инструкция. Машинистка же, печатая наряд, нисколько в странности этой «фамилии» не усомнилась, а просто напечатала её с большой буквы. Потом всё это размножила в восьми экземплярах, а командир Шахов подписал. После этого наряд разнесли заинтересованным службам. Так Инструкцию узнал весь аэропорт. Он стал известной личностью, своего рода толкователем наших бестолковых и спорных документов. К нему, бывало, до хрипоты наспорившись, обращались, как в арбитражный суд; рассуди, кто из нас прав ты же все инструкции знаешь.
- Ты, Иван Васильевич, расскажи, как с помощью Ахатова в ташкентском люксе ночевали, - смеясь, попросил штурман его экипажа.
Все заинтересованно повернулись к Дягилеву. Даже транзитные экипажи, уже подписавшие задания на дальнейший полет и, по традиции, забежавшие перед взлётом покурить, задержались, предчувствуя что-то смешное.
- Это давно уже было, - начал вспоминать Дягилев. - Выполняли мы как-то в Ташкент дополнительный рейс. Свой рейс в Москву уже выполнили, и потому на обратную дорогу времени уже не хватало, предстояло ночевать в Ташкенте. Об этом и сказали диспетчеру, как только вышли на связь. Тот передал это по инстанциям в АДП, а там, зная, что рейс внеплановый, ответили, как всегда: мест в профилактории нет.
- Мест в профилактории нет, - передал диспетчер подхода экипажу.
Дягилев, много лет пролетавший, знал всю подноготнюю Аэрофлота, все его гримасы, переулки и закоулки, все слабые места наземных служб. Знал и то, что после посадки придётся трепать нервы и тратить время, чтобы получить положенные 12 часов отдыха на какой-нибудь раскладушке в гостинице. Ох, как всё это надоело. И он нажал кнопку радио:
- Передайте там, что у нас на борту САМ Ахатов, - сделал он ударение на слове сам.
- По-онял! - глубокомысленно отозвался диспетчер и через минуту уже другим тоном проговорил:
- Уточните, пожалуйста, кто у вас на борту?
- Сам, сам Ахатов, - напористо и нагло ответил Дягилев. - А с ним – инструкция. Приземлимся - узнаете. Но он просил никого не встречать его - очень устал. От Москвы путь не близок.
И опять диспетчер замолк, видимо докладывая по инстанциям. Но скоро снова вышел на связь:
- Уточните, кто такой Ахатов?
- Это не для эфира, - жёстко ответил Дягилев.
У штурмана чуть глаза из орбит не вылезли: командир инструкцию по фразеологии радиообмена нарушает почём зря. Но это ещё ничего. Но вот не спятил ли он? Такое редко, но случается. На снижении шутить некогда, а он какую-то галиматью в эфир гонит. Мало ли, что негде спать будет, не в первый раз. До Ахатова, не понимающего даже тени юмора и привыкшего за четверть века сидения за навигационными приборами мыслить плоско, как пеленгационная карта, никак не доходил смысл сказанных командиром фраз. «Сошёл с ума! - с ужасом подумал он. - Долетался!». Осторожно высунувшись из своей конуры, он протянул руку и подёргал за концы брюк второго пилота, ступни которого располагались на педалях на уровне его носа. И многозначительно посмотрел на него снизу вверх, а потом повёл взглядом на командира. Это означало: страхуй его на посадке, сам видишь - свихнулся. Но ещё больше удивился Ахатов, когда услышал голос диспетчера:
- Вам люкс заказан. Второй этаж.
- Вас поняли, - весело ответил Дягилев и бодрым голосом скомандовал: - Экипаж,
приготовиться к посадке!
На земле их обслужили без проволочек. У трапа к Дягилеву подошёл кто-то из местного начальства с широкой «лыкой» на погонах.
- Простите, вы командир?
- Да, - ответил Дягилев, размышляя, что ему нужно.
- А... где же сам? - незнакомец округлил глаза.
- А-а, Ахатов? - Иван Васильевич понял, что встречают САМОГО. - Он там, в кабине, - едва сдерживая смех, кивнул на самолёт, где за стеклом был виден складывающий в портфель документы штурман. - Устал он, злой, как чёрт. Он же просил не встречать.
- Злой? Понял, понял, - засуетился начальник, - я только взглянуть пришёл.
- Отоспаться ему надо, - пояснил Дягилев
- Да, конечно. Не буду вас задерживать. - И начальник исчез. Дягилев понял: это была разведка. Он только молил бога, чтобы копуша-штурман не покинул кабину раньше, чем исчезнет разведчик.
Люкс был хорош. С телефоном, цветным телевизором и прочими гостиничными атрибутами. Перед сном к ним кто-то робко поцарапался в номер.
- Войдите! - отозвался Дягилев.
Вошёл мужчина, представился:
- Я врач профилактория. Быть может, у вас есть какие-то просьбы?
- Нет, спасибо. Всё хорошо. Давно так не отдыхали. Устали, знаете ли...
- Да, да, часовые пояса, радиация, я понимаю. - Мужчина попятился к двери. - Отдыхайте. А... прошу прошения. Где же... сам?
- Кто, кто?- не понял Дягилев, уже забывший свою шутку. - Ах, Ахатов?
- Да, да, Ахатов.
- Так вот он же спит, - понизив голос и многозначительно вытянув лицо, показал он на штурмана, который, словно ребёнок, всхрапывал на своей кровати.
-Ага! Да, да! - подобострастно поднял руки врач. - Спокойной ночи.
Утром первое, о чём его спросили в АДП, полетит ли с ними Ахатов обратно?
- Конечно, - ответил Дягилев, - куда же мы без него.
Когда подготовились и пришли принимать решение на вылет, диспетчер спросил:
- А кто этот ваш Ахатов?
- Мой штурман, - невозмутимо ответил Иван Васильевич.
- А... он кто, этот ваш штурман?
- Как это кто? Навигатор наш, специалист первого класса, - тоном учителя,
выговаривающего непонятливому ученику, пояснил Дягилев. - Вот, видите, в задании написано: фамилия - Ахатов, имя – Суюнбек.
- Суюнбек, говоришь? Чёрт бы вас побрал, Бронских юмористов! - выругался
старший диспетчер. Всю ночь из-за вас бумаги проверяли. Кого это, думали, инкогнито
принесло из Москвы?
- Молодец! - смеялись транзитники. - И ведь ничего не врал им. Ну а начальство встречать в Ташкенте умеют. Когда бы ещё в люксе ночевали.
- Как-то полетел Ахатов в Одессу со сменой. Сутки там сидели. Экипаж, как всегда, на пляж, а он по магазинам. И где-то купил рыбу в здоровых таких, как противотанковые мины, банках. Прилетели домой, а на следующий день он вдруг настойчиво стал упрашивать
командира эскадрильи, чтобы тот его снова в Одессу поставил. Ну, поставили, уважили
просьбу. Прилетели в Одессу. Все опять на пляж, а штурман - в магазин. Вернулись с пляжа в гостиницу, смотрят, лежит Ахатов на кровати, а рядом груда этих самых противотанковых банок. На вопрос, зачем так много, ответил что знакомые на свадьбу заказали. Пожали плечами, мол, и в Бронске это есть. На следующий день, как прибыл самолёт, всем экипажем потащили его «мины» через проходную на стоянку.
’Гак бы тот случай и забылся, но как-то жена Ахатова рассказала своей знакомой, что муж однажды привёз из Одессы чёрную икру по цене обычной рыбы. А через день снова туда полетел и привёз, дурак, 15 банок... рыбы. Каждая банка весом по два кило. Обалдевший Ахатов вскрыл их все и потом не знали, куда рыбу девать. А знакомая его жены работала вместе с женой штурмана эскадрильи Игнатова. Так всё вскрылось.
- Он что же, экипажу про это - ни гу-гу?
- Ни слова.
- Бог наказал. Есть значит всевышний.
- А, может, так и лучше вышло. Представляешь, сколько бы этой рыбы набрали восемь человек, то есть весь экипаж?
- Ха-ха-ха! Го-го-го! Весь отряд объелся бы!
- Море пива можно выпить!
Но не очень-то часто путаются подпольные бизнесмены.
Синоптики проснулись только к обеду. Тумана так нигде и не было, но в течение четырёх часов они писали не летные прогнозы, чем задержали вылеты всех самолётов и вертолётов, вылетающих на север. Ругаться, спорить и упрашивать синоптиков за много лет всем надоело, уже давно к этому стали относиться равнодушно. К тому же дежурила на метео известная Танька-Окклюзия, говорить с которой было труднее, чем с телеграфным столбом.
Из своего кабинета несколько раз звонил Глотов и спрашивал, когда вылетят?
- Как только синоптики лётный прогноз родят, - отвечал Клёнов
Глотов чертыхался по адресу «дебильной» Окклюзии и бросал трубку.
Дежурный командир по полётам несколько раз собирал со всех северных портов погоду и взывал к совести плоскогрудой Окклюзии. Даже флегматичный диспетчер не выдержал и через окошко начал переругиваться с плоскогрудой.
- Кто за задержки отвечать будет? - взывал он, вытянув шею в окошко.
- Тот, кто ваши порядки придумал, - парировала Окклюзия. - Летите, я никого не держу.
- Но прогноз! - хрипел дежурный командир.- Нельзя вылетать при нелётном прогнозе.
- На то он и прогноз, - отвечала метеомымра, - а не фактическая погода. Если мне нужно - я бы полетела. А прогноз мой научно обоснован.
- Да разве метео - это наука? - восклицал дежурный командир.
- Тьфу, чёрт! - плевался диспетчер. - Она права, не синоптики же запреты
устанавливают, а наши параграфы.
- Господи, помоги мне донести крест свой до конца дежурства и не сойти с ума! - взмолился дежурный командир и тоже плюнул в сторону окошка, за которым сидела вредная Окклюзия.
К 12 часам Окклюзия поняла, что научно обоснованный туман так и не появится, и написала лётный прогноз.
- Наконец-то, - выдохнул Дима Малышев, - неужели улетим?
- Ещё неизвестно, что нам Кутузов скажет.
- Нужен буксир, - сказал Кутузов. - А КРАЗ-буксировщик сам буксует, не может к
самолёту проехать. Гусеничного же трактора нет.
- Не проеду, - подтвердил старый водитель буксировщика. - В войну, помнится, такой
грязи на аэродромах не знали. Неужели так трудно стоянки и рулёжные дорожки
заасфальтировать?
- Плёвое дело, - сказал пришедший проводить экипаж Глотов. - Да не хочет этого Бобров делать. Только обещает каждый год.
- Лучше фонтаны на привокзальной площади делать, - сплюнул на грязный пол технического домика техник Зародов. - Ты что же, командир, в этом году от меня отказался? - спросил Клёнова. - Или Кутузов лучше?
- Начальство так распорядилось, - хмуро ответил Гошка.
- Понятно, - кивнул Зародов, - Начальству всегда виднее.
- Да что им виднее? Наши условия работы они видят? - не выдержал кто-то из молодых техников. - Осенью увольняемся, хватит. Отработали свои три года. Пусть тут Бобров в грязи захлебнётся.
- Вот так! Кутузов, скоро мы тут с тобой вдвоём останемся, - засмеялся Зародов.- Слышь, фельдмаршал, больше лётчиков зарплата светит. Куда деньги девать будешь?
- Держи карман шире, - засомневался тот, мазнув себя грязной ладонью по лицу.
- Вынуждены будут платить, когда все уволятся.
Смеялись нехотя и вовсе не весело. Действительно, текучесть кадров среди техников Ан-2 была самой большой в предприятии.
- Что будем делать-то, командир? - обратились к Глотову.
- Ждать, когда это болото высохнет, - захихикал Кутузов. - Нам-то что, зарплата идёт – и ладно. Да вон Клёнов говорит, синоптики мороз обещают. Если не высохнет, то, может, вымерзнет болото.
- Ага, если не понос, то золотуха. Тьфу, в твою авиацию мать! И дёрнул чёрт меня в это училище поступить!
Глотов смял трубку телефона, обрисовал Байкалову обстановку.
- Что-то надо делать, - сказал в заключение, - иначе все вылеты сорвутся. Так и до лета не улетим. Ведь по болоту можно на катере плавать. Когда-то оно высохнет?
- А что ты предлагаешь? На руках самолеты из грязи вытаскивать? Сам там не утонешь? - спросил Байкалов. В голосе его чувствовалась ярость бессилия.
- Тогда я отменяю вылет Клёнова и всех остальных?
- Минуту,- что-то решил командир, - подожди пока...
Он нажал кнопку селектора:
-Чувилов, Бека, Токарева и Агапкина ко мне!
- Будет сделано! - без лишних вопросов отозвался начальник штаба.
Уже через час Бек с Агапкиным обзвонили всех членов парткома и объяснили, что по случаю массового вылета на АХР приглашают проводить экипажи прямо со стоянок. Тем более, что в плане парткома такое мероприятие запланировано. А заодно инспекторский осмотр самолётов проведут, который тоже запланирован. Секретарь парткома Леднёв сначала отказывался, ссылаясь на занятость (отчёт в райком партии нужно срочно готовить), но когда ему сказали, что сорвётся запланированное парткомом же мероприятие, согласился, и даже обещал привести с собой Боброва и Агеева.
Тем временем Байкалов направил на стоянку всех лётчиков, которые были в этот момент в подразделении. К трём часам на маленьком заасфальтированном пятачке у технического домика собрались все экипажи и технический состав. Только около этого маленького пятачка, изрядно уже разбитого, ещё можно было пройти в ботинках.
Спустя некоторое время стали собираться члены парткома. Минут через пять на магистральной рулёжной дорожке появилась «Волга» Боброва. Выруливающий со стоянки Ту-134 вдруг резко остановился, словно наткнувшись на стену, и сбавил обороты, пропуская... автомобиль. Диспетчер руления знал, что никакая другая машина так вольно по перрону раскатывать не может, и приказал экипажу её пропустить. Из машины, как всегда импозантный, в сером форменном плаще и без фуражки не спеша, выбрался Бобров. За ним, подслеповато щурясь от яркого солнца, выбрался Агеев и Леднёв.
- В чём дело, Байкалов? - Бобров поздоровался с ним за руку, остальным просто сделал царственный кивок. - Зачем ты сюда собрал весь партком?
- Не весь, - тихо промолвил за спиной Токарев. - Не пришли инспектор по безопасности и председатель профсоюза ОАО.
- Это не важно! - не удостоил его взглядом Бобров. - Ты людей от работы оторвал, Байкалов, зачем?
- Согласно плану парткома на сегодня запланирован инспекторский осмотр самолётов, вылетающих на АХР с участием членов парткома. Вот мы и собрались. А ответственный у нас в отряде за это мероприятие командир эскадрильи Бек.
- Что, разве есть такой план? - повернулся Бобров к Леднёву.
- Есть, - ответил тот. - Такой пункт включается в план ежегодно.
- Ну, хорошо. И что же мы должны делать? - недовольно спросил Бобров, отыскивая взглядом начальника АТБ Дрыгало. - Самолеты больше некому осматривать, Сергей Максимович?
- План- то составляется, - ответил Дрыгало, - но никогда не выполняется. И сегодня бы остался без внимания, если бы вот лётчики не настояли.
- Кому, чёрт возьми, нужны такие планы? - нагнулся к Леднёву Бобров.
- Нам с вами, - также тихо ответил тот.
- Не понимаю.
- План работы парткома должен отражать все виды деятельности предприятия. Проверяющие всегда обращают на это внимание. Ну и вот...
- Понятно, - недовольно перебил Бобров. - Что ж, командуйте, Бек, коли такое дело.
- Товарищи члены парткома, - шагнул вперед Бек, начиная чернеть. - Сейчас нам предстоит провести инспекторский осмотр самолётов, вылетающих на АХР. Они готовы, но это, так сказать, последняя инстанция, нечто вроде партийного контроля. Мы понимаем, что сделано это для повышения безопасности полётов, - с едва заметной иронией произнёс он. - Но вина наша в том, что подобные мероприятия не проводились и оставались запланированными лишь на бумаге.
При этих словах Леднёв поморщился и скосил взгляд на Агеева, а тот в свою очередь на Боброва. Лицо командира оставалось беспристрастным. Дело в том, что в своих планах мероприятий они всегда отмечали его, как выполненное. Рядовые же члены парткома удивлённо уставились на Бека, а Дрыгало не выдержал и засмеялся.
- Послушайте, Нурислам Хамзиевич, вы что же и впрямь верите, что такой осмотр может что-то улучшить? - жёстко спросил Бобров. - Или вы решили поиздеваться над нами? Ведь из всех членов парткома только вот Дрыгало Ан-2 знает.
- Но, товарищ командир, это же не мы выдумали, - ещё сильнее чернея, возразил командир эскадрильи. - Мероприятие выработано парткомом и согласовано с вами. Вот, у меня копия плана, тут все подписи есть.
- Ну, хорошо, хорошо!..
Бек, согласившись играть роль ведущего в этом деле, понимал, что после этого над ним начнут сгущаться кумулюсы - кучевые облака. Тем не менее, согласился.
- Прошу пройти к самолётам, товарищи.
И все, не спеша, двинулись в сторону стоянок, осторожно ступая на разбитом асфальте и обходя лужи. Первым у кромки закончившегося асфальта остановился Бобров. До ближайшего самолёта было метров 20. Дальше можно было пройти только в резиновых сапогах, поскольку жидкая, раскатанная колёсами машин грязь, была всюду. Подошедший Агеев шепнул командиру:
- Да он же издевается над нами!
Бобров внутренне кипел, но вида не подавал. Но ведь надо же что-то сейчас говорить. Опять обещать? Но на фоне этого болота обещания выглядели бы нелепо, это не в актовом зале, где тепло и чисто. Да, положение. И все на него смотрят. Пожалуй, тут не сработает никакая дипломатия. Только спокойно. С Беком потом разберёмся.
- Проходите, товарищи, проходите, - приглашал Бек. - Что, дальше грязно? Но лётчики и техники проходят. Машины, правда, буксуют.
- Послушайте, Бек! Хватит комедию ломать. Всё видим, не слепые. Что вы хотите? – с угрозой в голосе спросил Леднёв.
- Да, да, - поддержал секретаря Агеев. - Что ты этим всем хочешь сказать?
- А он уже всё сказал, Матвей Филиппович, - весело произнёс Дрыгало. – Остальное невооружённым глазом видно. Посмотрите! - повёл рукой окрест. - Из-за этого скоро последний техник уволится, если... не утонет в этом болоте.
Четыре ближайших самолета стояли в луже воды. Она была велика. Гонимые ветром, по ней двигались волны. И поэтому самолёты были похожи на какие-то чудовищные плавательные аппараты. Самолёт Клёнова стоял дальше, там воды почти не было, но была невообразимая мешанина из распаханного буксующими машинами чернозёма.
Нечего и думать тут рулить. А неподалёку было место, огороженное красными флажками. Туда не заезжала даже гусеничная техника, рискуя провалиться. По весне там образовывалось нечто трясины и не высыхало до середины лета.
- Хочу сказать, уважаемые члены парткома, - продолжал Бек, - что не выдерживает здесь даже гусеничная техника, она ломается. Кстати, Дт-54, гусеничный трактор-буксир, тут и сломался. На сегодня вылеты сорваны. На завтра, возможно, тоже. В такой обстановке партийная и комсомольская организации нашего лётного отряда выполнение государственного плана не гарантируют.
- Довольно, Бек! - не выдержал Бобров. - Хватит распинаться в своей слабости. Завтра вам будет буксир.
И все повернули назад. Проходя мимо Байкалова, Бобров процедил сквозь зубы:
- Не ожидал от тебя такого.
- Вынужден был, товарищ командир, - развёл тот руками. - План партком с меня бы спросил.
- И спросим, - холодно подтвердил Леднёв.
- Я считаю, что дело это необходимо рассмотреть, Фёдор Васильевич, - поддержал его замполит и неласково посмотрел на Бека.
Тот ещё сильнее почернел и жёсткие волосы его на затылке, словно у кота, завидевшего собаку, взтопорщились. А неподалёку около технического домика громко смеялись техники и лётчики.
- Мы ещё поговорим на эту тему, - пообещал Бобров и направился к автомобилю.
За ним шагнули Леднёв и Агеев. Водитель услужливо распахнул дверцы. Байкалов озадаченно сдвинул фуражку на лоб и поскрёб затылок, пытаясь понять смысл сказанной командиром ОАО фразы. О чём будет разговор?
В машине Бобров спросил, ни к кому не обращаясь:
- Сколько лет у нас работает Бек?
- Полагаю, лет двадцать пять, не меньше, - ответил Агеев.
- А точнее?
- Не знаю.
- Замполиту бы надо знать, - ехидно проскрипел Бобров.
- Сейчас зайду в отдел кадров узнаю.
- Не нужно. Бек у нас работает 34 года. Ветеран. Отличник Аэрофлота. Имеет награды и... выговоры.
- Понятно, - кивнул Агеев. - Полистаю его личное дело.
- Пора на покой ветерану?! - не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Леднёв.
- Пора, - так же неопределённо произнёс Бобров не в силах справиться с внутренним напряжением. Так открыто лётчики смеялись - над ним смеялись - впервые. И всё это чёртова перестройка. Ну, молодёжь на такой демарш не решилась бы. Всё это Бек с Байкаловым заварили.
- Полистайте его личное дело вместе, - принял он решение и посмотрел на Леднева. - Если нужно, привлеките Кухарева, Заболотного. Пора ему на отдых. Заслужил. Да не гони ты так на поворотах! - неожиданно рявкнул на шофера. - Не на гонках, чёрт возьми!
- Извините, Фёдор Васильевич, - ответил тот и сбавил скорость до минимума.
- Ну что же, теперь мне осталось написать рапорт об увольнении по собственному желанию, - невесело сказал Бек, когда они, придя со стоянок, собрались в кабинете Байкалова. - Не дадут работать, сожрут.
- Ничего, Хамзиевич, даже если тебя съели - всё равно есть два выхода, - обнадёжил его Глотов, вспомнив анекдот.
- Чего ты имеешь в виду?
- Можешь писать рапорт, а можешь не писать.
- Не нужно ничего писать, - сказал Байкалов. - Сейчас время не то, чтобы людей за такие вещи выгонять.
- Гонения начнутся, - возразил Бек, - ты что, не знаешь, как это делается?
- Говорю, не те времена сейчас, не посмеют. Пока у тебя не будет происшествий в эскадрилье - ничего тебе не сделают.
- Не будет происшествий? Это с нашей-то молодёжью? Да я их каждый день внутренне жду. Мелочи какие-то всегда у любого найдутся, сам знаешь.
- На мелочи жизни, Нурислам Хамзиевич, в вашем возрасте уже можно не обращать внимания, - улыбнулся самый молодой из командиров Токарев.
- Не скажи! Как раз с возрастом все мелочи и начинаешь замечать. Они как на фотоплёнке в памяти отпечатываются. Вот взять сегодняшнюю ситуацию. Мелочь? Но её мне обязательно припомнят. Конечно, напрямую никто не скажет, но припомнят при первом удобном случае.
- Не падай духом, командир, не такое видели.
- Я не падаю. Чего мне бояться? Годом раньше уйду на пенсию, годом позже, какая уже в нашем возрасте разница? Обидно только: работаем, работаем, а уважения к нам с каждым годом меньше и меньше. Вот и сегодня на нас смотрели, как будто мы что-то для себя лично требовали. А я только раз в жизни для себя требовал. Не требовал, просил униженно.
Лучшие свои годы Бек прожил с двумя детьми и женой в маленькой однокомнатной квартире на 17 квадратных метрах. И неизвестно, сколько бы ещё жил. Но однажды он возил часто летавшего по области первого секретаря обкома партии и в полёте, когда набрали высоту, вышел из кабины и, набравшись наглости, подсел к дремлющему чиновнику. И поведал ему, что работает уже много лет, что дети школу заканчивают, а он ютится с ними в маленькой квартире.
- Напишите заявление и отдайте ему, - кивнул чиновник на секретаря, летавшего вместе с ним.
- А оно у меня уже написано, вот, - достал Бек из нагрудного кармана заготовленную бумагу.
Нужно сказать, что секретарь обкома был мужик толковый, обещания свои выполнял и, не в пример другим, хорошо относился к лётчикам. Он взял заявление, разложил его на откидном столике, прочитал и тут же начеркал резолюцию: «Выделить двухкомн. кв-ру из резервн. фонда обкома КПСС». Размашисто расписался и протянул секретарю, сказав одно только слово:
- Займись!
Тот взял бумагу и, не читая, положил в свою папку.
- Всё решай с ним, - сказал секретарь обкома, снова смеживая веки. - Оставь ему свой телефон. Он позвонит.
- А... получится? - не верил Бек, ошарашенный быстротой происшедшего.
- Ты с кем разговариваешь, командир? С вором в законе или с первым секретарём обкома партии? - приоткрыл чиновник глаза.
- Извините.
Так Бек через месяц получил большую двухкомнатную квартиру. Тоже мелочь, а приятно.
-----------------------------------------------
ГЛАВА 7. Р А З М Ы Ш Л Е Н И Я
В перестройку вкатились мы, словно во сне,
Будто бы в измеренье иное.
Заявили на пленуме нам по весне:
Скоро всё у нас будет другое.
Демократии ветер внезапно подул,
Да оттуда, откуда не ждали!
И генсек наш с трибуны такое загнул,
Что от смеха мы чуть не упали.
В последнее время у командира объединённого отряда Боброва всё чаще возникало состояние какой-то необъяснимой тревоги. В нём вдруг пропало внутреннее ощущение устойчивости и стабильности этого, казавшегося ранее нерушимым мира.
«Всё это пагубное влияние перестройки, - думал он. - Доиграется с ней Горбачёв, доиграется».
Чутьём опытного хозяйственника он ощущал скорые перемены. И они, скорее всего, будут не в лучшую сторону. Эта демократизация обществу отрыгнется. Пагубное её влияние уже докатывается из Москвы и до периферии, падает дисциплина, растёт процент неисполнительности.
Уже второй день он прячет в столе радиограмму министерства об отмене устава о дисциплине. Решение такое принято под давлением тех же демократов. А что взамен? Ничего. Говорят, работайте по КЗоТу, как везде работают. Ну что ж, посмотрим. Но... как работать без устава? Взять недавний демарш лётчиков Байкалова. По этому КЗоТу их не накажешь. Не за что. А по уставу...
Нет, не вовремя его отменили, не вовремя. Ну да пускай пока радиограмма полежит в столе до следующего разбора, пусть люди пока будут в неведении.
Он попросил секретаршу через час соединить его с начальником управления и, закурив сигарету, продолжал размышлять. Не выходила из головы недавняя история. Как их ловко провели на их же планах. Разве раньше бы решились на такое? Да никогда! И в голову бы никому не пришло. А сейчас - пожалуйста. Их же буквально носом в грязь ткнули. Всех, всё высшее руководство отряда и аэропорта. Как щенят. Как щенят...
И вдруг он понял главное, что неосознанно тревожило его уже не первый день. И сейчас вдруг вылилось в чёткую мысль: народ осмелел, перестал бояться начальников, как раньше и пример тому - недавний демарш лётчиков. А ведь они ещё даже не знают об отмене устава о дисциплине. Да, это был вызов ему и его методу хозяйствования. И ещё понял Бобров, что спокойной размеренной жизни, пожалуй, приходит конец, и что назад она уже вряд ли вернётся. Это умозаключение его почти что напугало. Да что же будет дальше? Дела, дела! Он даже присвистнул, поразившись своему открытию. Нет, но что же будет дальше? Ведь эти крикуны перестройщики не имеют никакой программы. Да и не умеют ничего, кроме как критиковать и охаивать всё, сделанное ранее.
А по большому-то счёту началась борьба за власть. Вот и его, Боброва, тоже критикуют. Есть у него своя агентура почти в каждой службе. Он знает, что про него говорят в курилках. Критикомания захватила всю страну от верха до низа. Некоторые уже открыто заявляют: пора гнать стариков с их годами насиженных должностей, они не в состоянии, и не хотят перестраиваться, не хотят менять авторитарный стиль руководства на демократический, да и не смогут. Вот это, последнее, правильно. Поздно перестраиваться.
В городском комитете партии один из секретарей - его школьный товарищ - показал ему анонимное, правда, письмо работников отряда, где описываются его злоупотребления служебным положением. Это дача. Тесно стало сыну вместе на одной даче жить. Да и старая она уже. Что-то ему подсказывало, что нужно торопиться со строительством новой. Ну а в этом деле как без стройматериалов обойтись? И где их взять при существующем дефиците на всё и вся? Но всё пока есть в собственном распоряжении. В том числе и рабочая сила. Пока есть. Конечно, за что-то он какие-то деньги платил. Но в письме том сказано, что ворует начальник спецавтобазы, начальник строительного участка, начальник отдела снабжения. Ну, ещё бы этого не знать ему. Вот каждый раз строители докладывают, что не хватает кровельного рубероида, чтобы закончить покрытие нового ангара. Да его уже столько растащили, что три ангара можно бы было покрыть. Можно бы завести дело и разобраться, но зачем ему такая слава? Зачем ему шумиха?
И про квартирные злоупотребления в письме написано. Конечно, письмо - ещё не доказательство, но в случае изменения обстановки, к чему всё и идёт, этого достаточно, чтобы его сняли с должности и отправили на «заслуженный» отдых. Письмо пока лежит без движения в рабочем столе школьного друга, но кто знает, что будет завтра? Зато он знает этих номенклатурщиков. Родную мать продадут, чтобы только на тёплом кресле удержаться. Так что он уже на крючке у этого друга. Начнёшь тонуть - наверняка дотопит этим письмом. Так уж у них там принято у партийных вождей. Для того и хранит, ведь мог бы отдать. Ну да ладно, хорошо хоть, что предупредил.
А тут ещё лежат у него какой день копии протоколов совместного партийно-комсомольского собрания 3-го отряда, где командиром тот же Байкалов. Лётный состав открыто признал, что работали они на АХР всегда с нарушениями документов. Частично из-за невозможности их выполнить, а некоторые «дурацкие» - так в протоколе сказано - просто игнорировали. Например, летали при нелётном прогнозе, когда фактическая погода хорошая. И далее было решение: «...Коллектив понимает, что пунктуальное выполнение всех руководящих документов приведёт к срыву государственного плана, к срыву увеличения урожайности, а также к личным материальным издержкам, так как зарплата лётчика зависит от налета часов. И всё же коллектив сознательно идёт на это, так как нет другой возможности доказать, что дальше по старому работать нельзя. Мы желаем работать честно, добросовестно, нам не нужны липовые приписки для плана, для благополучия и процветания... наших руководителей. Мы готовы и обеспечим безопасность полётов без целого ряда ныне существующих запретов, нацеленных, якобы, на повышение безопасности, а на самом деле тормозящих работу...».
Чёрт, да этот документ способен свалить не только его, но и всё руководство ОАО, попади он в руки распоясавшихся корреспондентов.
Когда Леднёв принёс этот протокол, и он прочитал, то не придал ему особого значения. Кто это посмеет в наше время идти против указаний министерства? Ведь они воспринимаются, как закон для подчинённых. Так и в уставе написано, правда, теперь отменённом. Об этом он и сказал Леднёву.
- Наше время? - криво улыбнулся секретарь парткома. - Ты, Фёдор Васильевич, газеты читаешь?
- Редко, - признался Бобров. - Устаю, да и времени нет. А, потом, что там читать? Всё одно и то же.
- Зашаталось наше время,- многозначительно изрёк Леднёв. - В газетах об этом пишут открыто. Представь, что вот это, - кивнул на протокол, - попадёт в газету. В ту же «Комсомолку». Представь резонанс. Это же бомба замедленного действия. Мы все останемся без партбилетов. Я молю бога, чтобы они не догадались это в прессу передать. Агапкин, правда, следит там. Но время-то нынче не предсказуемое.
И эти слова Бобров, отягощенный производственными и личными заботами, пропустил мимо ушей. В последнее время на его дачу почти открыто направлялись машины со стройматериалами, занаряжались рабочие. Он уже не думал, что скажут об этом люди.
И только сейчас он связал недавний инцидент с этим протоколом и снова удивился: да там, чёрт возьми, действует здоровый коллектив. Но ясно просматривается чья-то направляющая рука. Чья? Отсечь бы эту руку! Он вспомнил Бека, взял ручку и жирно вывел на настольном календаре его фамилию. Но он наверняка не один. Есть кто-то из инициативной молодёжи. Разъединить, отправить на переучивание, или... Нет, начать нужно с комплексной проверки отряда и в частности с подразделения Бека. Не может быть, чтобы там не было нарушений.
За длительную свою работу в авиации он давно понял: не нарушает ничего тот, кто ничего не делает. А нарушения там есть, их сами летчики признали. Вот за это с Бека и спросим. Чтобы другим неповадно было возникать.
Он снова вспомнил о прошедших событиях и нажал кнопку селектора:
- ПДСП - командиру?
- Сменный начальник ПДСП слушает!
- Вылеты на АХР сегодня запланированы?
В перестройку вкатились мы, словно во сне,
Будто бы в измеренье иное.
Заявили на пленуме нам по весне:
Скоро всё у нас будет другое.
Демократии ветер внезапно подул,
Да оттуда, откуда не ждали!
И генсек наш с трибуны такое загнул,
Что от смеха мы чуть не упали.
В последнее время у командира объединённого отряда Боброва всё чаще возникало состояние какой-то необъяснимой тревоги. В нём вдруг пропало внутреннее ощущение устойчивости и стабильности этого, казавшегося ранее нерушимым мира.
«Всё это пагубное влияние перестройки, - думал он. - Доиграется с ней Горбачёв, доиграется».
Чутьём опытного хозяйственника он ощущал скорые перемены. И они, скорее всего, будут не в лучшую сторону. Эта демократизация обществу отрыгнется. Пагубное её влияние уже докатывается из Москвы и до периферии, падает дисциплина, растёт процент неисполнительности.
Уже второй день он прячет в столе радиограмму министерства об отмене устава о дисциплине. Решение такое принято под давлением тех же демократов. А что взамен? Ничего. Говорят, работайте по КЗоТу, как везде работают. Ну что ж, посмотрим. Но... как работать без устава? Взять недавний демарш лётчиков Байкалова. По этому КЗоТу их не накажешь. Не за что. А по уставу...
Нет, не вовремя его отменили, не вовремя. Ну да пускай пока радиограмма полежит в столе до следующего разбора, пусть люди пока будут в неведении.
Он попросил секретаршу через час соединить его с начальником управления и, закурив сигарету, продолжал размышлять. Не выходила из головы недавняя история. Как их ловко провели на их же планах. Разве раньше бы решились на такое? Да никогда! И в голову бы никому не пришло. А сейчас - пожалуйста. Их же буквально носом в грязь ткнули. Всех, всё высшее руководство отряда и аэропорта. Как щенят. Как щенят...
И вдруг он понял главное, что неосознанно тревожило его уже не первый день. И сейчас вдруг вылилось в чёткую мысль: народ осмелел, перестал бояться начальников, как раньше и пример тому - недавний демарш лётчиков. А ведь они ещё даже не знают об отмене устава о дисциплине. Да, это был вызов ему и его методу хозяйствования. И ещё понял Бобров, что спокойной размеренной жизни, пожалуй, приходит конец, и что назад она уже вряд ли вернётся. Это умозаключение его почти что напугало. Да что же будет дальше? Дела, дела! Он даже присвистнул, поразившись своему открытию. Нет, но что же будет дальше? Ведь эти крикуны перестройщики не имеют никакой программы. Да и не умеют ничего, кроме как критиковать и охаивать всё, сделанное ранее.
А по большому-то счёту началась борьба за власть. Вот и его, Боброва, тоже критикуют. Есть у него своя агентура почти в каждой службе. Он знает, что про него говорят в курилках. Критикомания захватила всю страну от верха до низа. Некоторые уже открыто заявляют: пора гнать стариков с их годами насиженных должностей, они не в состоянии, и не хотят перестраиваться, не хотят менять авторитарный стиль руководства на демократический, да и не смогут. Вот это, последнее, правильно. Поздно перестраиваться.
В городском комитете партии один из секретарей - его школьный товарищ - показал ему анонимное, правда, письмо работников отряда, где описываются его злоупотребления служебным положением. Это дача. Тесно стало сыну вместе на одной даче жить. Да и старая она уже. Что-то ему подсказывало, что нужно торопиться со строительством новой. Ну а в этом деле как без стройматериалов обойтись? И где их взять при существующем дефиците на всё и вся? Но всё пока есть в собственном распоряжении. В том числе и рабочая сила. Пока есть. Конечно, за что-то он какие-то деньги платил. Но в письме том сказано, что ворует начальник спецавтобазы, начальник строительного участка, начальник отдела снабжения. Ну, ещё бы этого не знать ему. Вот каждый раз строители докладывают, что не хватает кровельного рубероида, чтобы закончить покрытие нового ангара. Да его уже столько растащили, что три ангара можно бы было покрыть. Можно бы завести дело и разобраться, но зачем ему такая слава? Зачем ему шумиха?
И про квартирные злоупотребления в письме написано. Конечно, письмо - ещё не доказательство, но в случае изменения обстановки, к чему всё и идёт, этого достаточно, чтобы его сняли с должности и отправили на «заслуженный» отдых. Письмо пока лежит без движения в рабочем столе школьного друга, но кто знает, что будет завтра? Зато он знает этих номенклатурщиков. Родную мать продадут, чтобы только на тёплом кресле удержаться. Так что он уже на крючке у этого друга. Начнёшь тонуть - наверняка дотопит этим письмом. Так уж у них там принято у партийных вождей. Для того и хранит, ведь мог бы отдать. Ну да ладно, хорошо хоть, что предупредил.
А тут ещё лежат у него какой день копии протоколов совместного партийно-комсомольского собрания 3-го отряда, где командиром тот же Байкалов. Лётный состав открыто признал, что работали они на АХР всегда с нарушениями документов. Частично из-за невозможности их выполнить, а некоторые «дурацкие» - так в протоколе сказано - просто игнорировали. Например, летали при нелётном прогнозе, когда фактическая погода хорошая. И далее было решение: «...Коллектив понимает, что пунктуальное выполнение всех руководящих документов приведёт к срыву государственного плана, к срыву увеличения урожайности, а также к личным материальным издержкам, так как зарплата лётчика зависит от налета часов. И всё же коллектив сознательно идёт на это, так как нет другой возможности доказать, что дальше по старому работать нельзя. Мы желаем работать честно, добросовестно, нам не нужны липовые приписки для плана, для благополучия и процветания... наших руководителей. Мы готовы и обеспечим безопасность полётов без целого ряда ныне существующих запретов, нацеленных, якобы, на повышение безопасности, а на самом деле тормозящих работу...».
Чёрт, да этот документ способен свалить не только его, но и всё руководство ОАО, попади он в руки распоясавшихся корреспондентов.
Когда Леднёв принёс этот протокол, и он прочитал, то не придал ему особого значения. Кто это посмеет в наше время идти против указаний министерства? Ведь они воспринимаются, как закон для подчинённых. Так и в уставе написано, правда, теперь отменённом. Об этом он и сказал Леднёву.
- Наше время? - криво улыбнулся секретарь парткома. - Ты, Фёдор Васильевич, газеты читаешь?
- Редко, - признался Бобров. - Устаю, да и времени нет. А, потом, что там читать? Всё одно и то же.
- Зашаталось наше время,- многозначительно изрёк Леднёв. - В газетах об этом пишут открыто. Представь, что вот это, - кивнул на протокол, - попадёт в газету. В ту же «Комсомолку». Представь резонанс. Это же бомба замедленного действия. Мы все останемся без партбилетов. Я молю бога, чтобы они не догадались это в прессу передать. Агапкин, правда, следит там. Но время-то нынче не предсказуемое.
И эти слова Бобров, отягощенный производственными и личными заботами, пропустил мимо ушей. В последнее время на его дачу почти открыто направлялись машины со стройматериалами, занаряжались рабочие. Он уже не думал, что скажут об этом люди.
И только сейчас он связал недавний инцидент с этим протоколом и снова удивился: да там, чёрт возьми, действует здоровый коллектив. Но ясно просматривается чья-то направляющая рука. Чья? Отсечь бы эту руку! Он вспомнил Бека, взял ручку и жирно вывел на настольном календаре его фамилию. Но он наверняка не один. Есть кто-то из инициативной молодёжи. Разъединить, отправить на переучивание, или... Нет, начать нужно с комплексной проверки отряда и в частности с подразделения Бека. Не может быть, чтобы там не было нарушений.
За длительную свою работу в авиации он давно понял: не нарушает ничего тот, кто ничего не делает. А нарушения там есть, их сами летчики признали. Вот за это с Бека и спросим. Чтобы другим неповадно было возникать.
Он снова вспомнил о прошедших событиях и нажал кнопку селектора:
- ПДСП - командиру?
- Сменный начальник ПДСП слушает!
- Вылеты на АХР сегодня запланированы?
- Да... кажется, - неуверенно прохрипел динамик.
- Кажется или точно? - повысил голос Бобров.
- Запланировано пять вылетов,- уже более уверенно доложил диспетчер.
- Самолёты необходимо сегодня отправить, Проследите лично.
- Задержка будет, - ответил диспетчер.
Бобров слышал, как кто-то там подсказывал, что нет трактора - сломан, а шофёры отказываются заезжать в непролазную грязь. И был слышен смех.
- Вы для чего там находитесь? - не скрывая возмущения, спросил командир. - Зарплату отрабатываете? Обеспечьте вылеты самолётов.
- Но мы не знаем, что делать? - удручённо возразил диспетчер. - Вот исправят трактор, тогда...
- Когда его исправят? Интересовались?
- Н... не знаем, пока.
Ответ вывел его из себя.
- А что вы там знаете? - с угрозой в голосе произнёс он. - Я спрашиваю, что вы там знаете? На всё у вас один ответ. Так узнайте, чёрт вас возьми! Если не смогут сегодня сделать - договоритесь с соседним колхозом о тракторе. Всё! Чёрт... возьми!
Нервным движением он вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Попытался вспомнить, кто сегодня сменный начальник. Почему-то он не узнал его по голосу, хотя голоса всех лётчиков, работавших там после их списания, он знал. Всё-таки вспомнил: это был недавно назначенный на эту должность замполит вертолётного отряда, который по каким-то там причинам не ужился со своим командиром.
«От замполитов нигде толку нет, чёрт возьми! - подумал раздражённо. - Не потому ли всё кувырком пошло в этой стране?».
Бобров считал, что каждый в пределах своей компетенции должен проявлять разумную инициативу. Таких людей он всячески продвигал по службе. Вот, например, Дрыгало. Делает и не ждёт, когда ему дадут указания. Но с каждым годом почему-то становилось всё больше безликих исполнителей, не желающих ни работать толком, ни, тем более, нести за что-то ответственность. Зато всё больше появлялось критиков, болтунов и демагогов. Вон целыми днями их по телевизору показывают. Этих демагогов-буквоедов он, как лётчик, терпеть не мог, но как администратор вынужден был с этим мириться.
Но были и такие, из которых инициатива так и пёрла. Эти были даже опасны. Доверь им что-то - такого могут наворотить. От таких людей он старался избавляться под любым благовидным предлогом. К тому же, как правило, такие люди были склочными и в коллективе не уживались, считая, что зажимают их инициативу.
А ещё были такие, как Бек. Но с этими-то что случилось? Прекрасный лётчик, исполнительный, умный, со здоровым чувством юмора, тактичный и дисциплинированный, отличный воспитатель. Неужели и таких вот портит перестройка? Он авторитетен у лётчиков, очень авторитетен. А жаль...
Догадливый читатель понял, что подчёркнутая жирной чертой фамилия Бека на листке календаря - это начало конца его длительной карьере в авиации. Не сегодня, так завтра начнётся травля. Ату его, ату!
И не выдерживают нервы. И люди уходят. Ни их громадный опыт, ни их знания никому не нужны. Лётчики, переставая летать, из жизни уходят быстро. Они не могут перестроиться на «земную» жизнь. Отчаянные и гордые в воздухе, на земле они становятся беззащитными, словно дети. А что же, ведь вся лучшая часть жизни проведена в воздухе, где нет места фальши, лести, паршивому двоедумству и прочим мерзостям. А в преклонном возрасте этому учиться ни к чему. Да и стоит ли? Не поэтому ли они так уязвимы от любого наземного клерка?
А гордым, простите, быть трудно. Гораздо труднее, чем сволочью. Гордые всё таят в себе. И порой уходят из жизни, так ни разу не успев получить своей льготной пенсии. А уж эти пенсии! Тьфу! Лучше не говорить сейчас о них.
Часто бывает так, что те, кто при жизни больше всего приложил усилий, чтобы убрать неугодного, стоя у гроба в скорбных позах, произносят полные печали речи. Иногда даже повторяются. И исповедуются у гроба - прости нас! Бог простит. Все там будем.
А исповеди лукавых, утверждают, всегда длинны.
Любите мёртвых, но прежде живых любите. Ах, как нам этого не хватает!
-----------------------------------
Фёдор Васильевич Бобров ни разу не задумывался, когда он начал относиться к людям пренебрежительно, когда появилось в нём барство? Когда утвердился в мысли, что люди без него ничто? С годами ему стало казаться, что так было всегда. Он был уверен, что обладает явно не всем доступными задатками руководителя. Вместо себя на своём месте он и представить никого не мог.
Он много сделал для авиации этого края. Он - царь и бог авиации этого края. Ну а цари, известно, живут и шагают по жизни шире, чем простые смертные. По большому счёту он понимал, что на его месте, конечно, делал бы то же, что и он, и кто-то другой и возможно не хуже. Просто он был назначен на руководящую работу в эпоху бурного роста авиации, точнее, в эпоху роста реактивной авиации. И оказался в нужном месте в нужное время.
И вот теперь, по прошествии времени он стал хозяином не только Бронского аэропорта, но и авиационным хозяином громадного края с тремя десятками аэропортов и аэродромов.
Да, цари живут не так, как простые смертные. Особенно в этой стране поголовного дефицита или, как говорят шутники, в стране победившего соц... то есть алкоголизма. А пример, как нужно жить, был. И с такими людьми нужно дружить. Это он понял, когда приехал сюда после назначения на должность и был приглашён на бюро райкома партии. Ему дали понять, что Москва и министерство далеко и что его назначение ещё должны утвердить местные партийные органы. И с людьми из этих органов надо дружить, иначе долго не проработаешь. Именно тут он впервые усвоил несколько таких истин и, будучи по натуре дипломатичным и придерживаясь их, много лет удерживался на верхушке авиационной пирамиды края. Истина первая была им постигнута на райкомовском ковре вскоре после его назначения на должность. Предприятие не выполнило квартальный план. В управлении поднялся шум. Старый-то руководитель такого не допускал.
На ковре он вёл себя тактично, скромно и, главное, не постеснялся попросить помощи у этих ни хрена не соображающих в авиации чиновников, за которыми, тем не менее, стоит окончательное решение по любому вопросу. Будь то приобретение новой техники или открытие нового аэропорта. Это понравилось, и за не выполнение плана его только пожурили. Вот что значит дипломатия и правильно выбранная линия поведения. Истину вторую он постиг тут же, да её и не стали перед ним скрывать. Просто сказали, что любая инициатива, не согласованная с ними, наказуема. Ну а третий вывод он сделал сам: раз уж попал в эту стаю - будь добр, жить и выть по её законам. И тогда проработаешь долго и хорошо. И жить будешь тоже хорошо.
Бобров видел, как живут его новые знакомые и знакомые знакомых, занимающие солидные посты в краевых сферах. Хорошо живут. Очень даже хорошо. А зарплата у некоторых даже меньше, чем у него. Да и не в ней дело. Просто в отличие от всех советских людей они живут по своим неписанным законам, а все правила, кодексы и прочее - для наивных простаков, каковых и пытались воспитывать в СССР со школьной скамьи. И правильно: всякий сверчок знай свой шесток. Это называлось порядком и дисциплиной. Согласно статусу, когда он прошёл негласный испытательный срок, его закрепили за специальным распределителем. Постепенно он забыл слово дефицит, дикие давки в очередях и жуткое хамство продавцов. Очереди он видел только сквозь стекло автомобиля, когда проезжал по городу. В спемагазине всё было дешевле, о качестве и говорить нечего. Колбасу вперемешку с туалетной бумагой туда не привозили.
Со временем он стал резок с людьми, нетерпим к возражениям. Потом стал увольнять неугодных. Первыми притихли летчики. Это оказались самые ранимые люди. Отстранение от работы для них - потеря профессии, которую на земле не найдёшь.
На собраниях коллектива говорилось только то, что готовилось заранее. Выступающих подбирали заранее и готовили им речи. Никто другой выступить уже не мог, да и не хотел. Слушали ораторов, говорящих об успехах и достоинствах, слушали критику, елейную и слащавую. Те, в адрес кого она произносилась, благодушно принимали правила игры, прекрасно зная: неприятных последствий не будет, ибо так утверждён сценарий для толпы. Потом предлагалось заранее написанное решение собрания: увеличить, ускорить, усилить Голосовали: за - все, против - нет, воздержавшихся - тоже. Единодушие стопроцентное. Потом расходились и через пять минут забывали, о чём голосовали. На следующий день местный радиоузел вещал; партийное (комсомольское, профсоюзное) собрание прошло в обстановке общего политического подъёма с большой активностью присутствующих. Все решения приняты единогласно.
Скучно! Тоскливо! Уныло! Но, чем не жизнь? Никаких проблем. Живи и радуйся. Но даже в то время находились строптивые. Приходилось доказывать коллективу, что люди не правильно понимают текущий момент, политически не дальновидны и не достойны занимаемых должностей. Голосовали за выговор, потом рождался приказ, после чего строптивый покидал коллектив. И обвини-ка кто Боброва в самоуправстве. Нет, вот оно, решение коллектива. Он только исполнитель его воли
Но в последнее время годами отработанная система всё чаще начала давать сбои. Почему? И только ли перестройка в этом виновата? А может быть люди устали жить в этой системе? Бобров мучительно думал над этим и не находил ответа.
---------------
- Фёдор Васильевич, управление на проводе, возьмите трубку, - услышал он голос секретарши.
- Здравствуй, Фёдор! Что у тебя там случилось? - раздался в трубке голос начальника управления.
- Здравствуй, Анатолий Семёнович! Пока ничего не случилось. Но время-то непонятное, не знаешь, чего ждать.
- Ты притчами мне не говори, чай не Христос! Конкретней давай, а то у меня сейчас совещание.
- Понимаешь, мои лётчики ПАНХ на партийном собрании решили строго по документам работать.
- Отрадно слышать, - с оттенком юмора похвалил начальник управления. - А что же раньше иначе было?
- Ты знаешь, как было. Мы можем вчистую план завалить.
- За срыв плана ответишь, Фёдор. С тебя спросим, а не с твоих умных лётчиков. Тем более, сам же говоришь, что время непредсказуемое. Принимай меры в пределах своей компетенции. Но, я думаю, долго твои ребята не выдержат. На Украине уже было так. Несколько человек выгнали к чёртовой матери, и всё кончилось.
- Это когда было! А сейчас вот и устав отменили. Но я боюсь, в прессу их решение попасть может.
- А вот этого допустить нельзя ни в коем случае. Делай всё, Фёдор, но этого не допусти.
- Постараемся. Предчувствия какие-то меня гложат, Анатолий. Куда мы идём? Что дальше будет?
- Не вижу особого повода для беспокойства, Фёдор. Работай, как раньше. Говорильня кремлёвская нас не касается. Ты же это имеешь в виду?
- И это тоже. Ещё вопрос есть.
- Валяй, валяй, что ты на самом деле!
Они были знакомы ещё с училищных времён. Жизненные пути их не раз сходились и расходились. И вот теперь облачённые высокими должностями говорили по телефону, не особенно выбирая выражения.
- Тут приказ один пришёл за подписью Бугаева о сливе топлива на оперативных точках. Отмени своей властью.
- Ты в уме, Федор? Отменить приказ министра!
- Не думаю, что можно выполнять приказ, в котором не уверен.
- А ты не думай, - усмехнулся в трубку далёкий собеседник, - ты выполняй. Так живется легче.
- Но приказ не продуманный, - возразил Бобров.- Подмахнул его Борис Палыч, не читая. А, потом, ему уже давно за шестьдесят.
- Что ты этим хочешь сказать?
- То, что одни могут мыслить в таком возрасте трезво...
-...А другие нет? Ну, это ты ему сам скажи об этом. Не я, а ты с ним на севере когда-то в одном экипаже летал.
- Когда это было, - вздохнул Бобров. - Но ведь в баках-то иней образуется. Неужели там этого не знали? Может с целью противоугона приказ и хорош, а с точки зрения безопасности - никудышен.
- Ты что же думаешь, министерство так вот свой приказ и отменит? Скорее тебя снимут за невыполнение.
- Но его же всё равно никто выполнять не будет.
- А это другое дело. Спросим, кто не будет выполнять, - засмеялся в трубку собеседник. - Понимаешь?
- Да понимаю, - ответил Бобров. - Но не хотелось бы так. Лётчики смеются. И авторитет теряется у них. Да и... у нас.
- Ну, раз понимаешь - так и делай. Конечно, это уже через край, приказ такой. Он мимо меня почему-то прошёл. Мы выйдем с этим вопросом на коллегию министерства, но, сколько времени пройдёт до этого. Что ещё у тебя?
- Пока всё. А приказ этот твой зам. Сычёв продублировал, Толя!
- Вот чёрт! - помолчав, произнёс в трубку начальник управления. - Разберёмся. Будь здоров, Фёдор. Прилетишь на коллегию управления - поговорим. А сейчас - извини...
Через полчаса Бобров вызвал к себе двух человек; командиров 3-го и 4-го отрядов. Это их экипажи работали на оперативных точках.
- Приказ о сливе топлива выполняется ли? - спросил он их.
Байкалов молча смотрел на командира. Командир вертолётного отряда промычал что-то вроде того, что они, мол, не самоубийцы.
- Так выполняется или нет?
- С этим приказом у нас могут быть проблемы, товарищ командир, - сказал Байкалов.
- Это уже лучше, Я тоже так думаю. Приказ в части слива топлива - не выполнять. Категорически запретить. Через край хватили, - повторил он слова начальника управления. - Вопросы есть?
- Будет письменное указание? - спросил Байкалов.
- Нет, только устное.
------------------------------
Проводив командиров. Бобров стал расхаживать по кабинету. Толстый ковёр на полу делал шаги абсолютно бесшумными. Какое-то беспокойство не покидало его, не давало возможности сосредоточиться на текущих делах. Разговор с начальником управления ему не понравился. Да и не сказал тот ему правды. Он же прекрасно это чувствовал.
Подойдя к столу, нажал кнопку связи с секретаршей:
- Ольга!
- Слушаю, Фёдор Васильевич!
- На сегодня оперативка отменяется. Предупреди всех. Завтра - по плану. Ко мне только со срочными делами.
- Хорошо, Фёдор Васильевич.
И он снова зашагал по кабинету.
Вспомнились слова начальника управления: говорильня кремлёвская нас не касается. Не касается? Но эта говорильня опасной становится для страны. Уже треть её охвачена забастовками. На Кавказе вообще творится что-то непонятное. Ежедневно по радио звучит Нагорный Карабах, о котором раньше, как говорится, слыхом не слыхивали. Прибалтика - это уже, судя по всему, отрезанный ломоть. И зря с ними Горбачёв упрямствует. Хотят жить отдельно - пожалуйста. Развод - так развод. Меньше обузы для России. Может, свои деревни быстрее с газом будут.
Но Горбачёва вообще не понять, чего он хочет. Не желает расставаться с коммунистическими идеями? Как опытный психолог и хозяйственник Бобров понимал, что там, в кремле, необходимо принимать какое-то решение и чем быстрее, тем лучше. Нельзя годы кормить народ беспочвенными речами и обещаниями. Иначе всё скатится к всеобщей анархии. Сейчас время дороже золота для страны.
Он подошёл к столу и раздавил в пепельнице очередную сигарету. Взгляд упал на настольный календарь с жирно подчёркнутой фамилией Бека. Вот, чёрт! Что-то надо делать и с этим. Не будем затягивать, пока ещё время работает на нас. Пока.
- Ольга! Пригласи, пожалуйста, ко мне Кухарева.
Через две минуты вошёл слегка взволнованный инспектор. Его не баловали приглашениями к начальству и вспоминали только тогда, когда что-то происходило. А что ещё можно решать с инспектором, если нет нарушений? Именно это думал Кухарев, шагая по коридору.
Никита Петрович прекрасно понимал свою ненужность в системе Аэрофлота. Он -надсмотрщик. А их нигде не любят. Будучи человеком неординарным, он прекрасно понимал свою ненужность для лётного состава, ибо был инспектором не летающим. Да лётчики и летающих-то не любят за их мелкие придирки. С его обязанностями прекрасно бы справился любой начальник штаба. Ведь, по сути - он оформитель бумаг, только и всего. Он ежемесячно, ежеквартально, ежегодно составлял анализы безопасности полётов по утверждённой методике и отсылал в управление. Такие же анализы составлял и заместитель Боброва Заболотный, должность которого, кстати, тоже не нужна, и также отсылал в управление. Между ними была только одна разница: Кухарев делал свои анализы сам, Заболотный же пользовался данными командиров отрядов.
Когда он заступил на свою должность и разобрался в системе, удивился, что столько ненужных и бессмысленных должностей в этой мало кому понятной и закрытой для всех отрасли. Его, бывшего военного лётчика, несказанно удивило, что в Аэрофлоте были замполиты. Это же гражданская авиация! Ещё больше он удивился, когда узнал, что ничего общего с процессом летания они не имеют. Так кто же они? Бывшие лётчики? Отнюдь. Это... инженеры, не пожелавшие трудиться по специальности. Присмотревшись к их работе поближе, Кухарев мысленно ахнул: да они же, чёрт возьми, ничего не делают! Бумажная возня - вот их вся работа. А рабочий инструмент - язык, которым пользуются пару-тройку раз в месяц на разборах и собраниях. Доложат, сколько замечаний в подразделении, сколько выговоров, опозданий на работу и других нарушений. Сравнят всё это с годом прошлым, позапрошлым и пятилетней давности. И выведут всё в процентном отношении. Хорошенькое дело! Кому это нужно. Лётчикам? А зарплата - не меньше командира эскадрильи.
Кухарев иногда заявлял в кругу близких, что уйдёт с этой должности. Но куда? Кому он нужен на исходе шестого десятка. Лётчики, он это видел, смотрели на него волком. Молодые же пилоты, наслушавшись небылиц от стариков, панически его боялись и при встрече теряли дар речи. Со временем он и сам стал поддерживать такой имидж. Для исследования, если так можно выразиться, психологического генотипа лётного состава. Но что там исследовать? Они боятся всех и всего. От инспектора до милиционера, от «чёрного ящика» до грузчика, от диспетчера до уборщицы. По любой жалобе их могут, согласно устава о дисциплине, отстранить от полётов на срок, пока будет идти разбирательство. Работая по схеме отклонение - ошибка - нарушение - происшествие он наказывал лётчиков в основном за последнее. Но ведь есть инспекторы, которые режут талоны за элементарные ошибки или отклонения. А кто от них застрахован?
- Садитесь, Никита Петрович, - показал Бобров на кресло у окна. - Работаем в десяти метрах друг от друга, а видимся редко.
- Когда мы не нуждаемся друг в друге на работе - это хороший признак, - улыбнулся инспектор, - значит, ничего чрезвычайного не случилось.
- Дай-то бог, если так. Курите, - подвинул Бобров пачку сигарет.
- Спасибо, Фёдор Васильевич. Хочется, но бросил. Терплю. Возраст.
- Искренне завидую. А вот я никак не могу бросить.
Кухарев размышлял, зачем он вдруг понадобился Боброву. А тот в свою очередь думал, как направить разговор в нужное русло. И поэтому перебрасывался с инспектором ничего не значащими фразами.
- Никита Петрович, все знают вас, как человека демократичного и справедливого, - начал он. - Вы пользуетесь заслуженным авторитетом у лётного состава.
- А мне кажется, что я для них - страшилка, - осторожно ответил инспектор, не понимая, о чём пойдёт разговор. - Но летчики у нас хорошие.
- Совершенно с вами согласен. И всё же, время сейчас непредсказуемое. Мне кажется, нам необходимо усилить профилактическую работу по предупреждению лётных происшествий, - нашёл Бобров нужную фразу. - Не ждать, как говорится, когда гром грянет или жареный петух клюнет. Особенно требуется контроль нашей малой авиации.
- Да, за весенне-летний период Байкалов доставляет нам много хлопот, - вынужден был согласиться Кухарев.
- Вот, вот. Особенно меня беспокоит подразделение Бека. Человек уже в возрасте, ему тяжелее работать, чем молодым. А должность его беспокойная, требующая энергии. Что вы на это скажете?
- Бек толковый командир, имеет большой опыт, правда иногда бывает излишне эмоционален. Лётчики его уважают.
- Ну, уважают у нас и за попустительство, - возразил Бобров. - Вот Заболотного почему - то не уважают.
Кухарев промолчал, про себя же подумал, что его заместителя и уважать не за что. Прекрасно зная Боброва, он был уверен, что своего зама не любит и он сам. Но к чему всё-таки этот разговор?
- Дошли до меня сведения, - продолжал командир, - что в свете происходящих в стране перемен некоторые командиры расхолаживаются, вступают на путь либерализма с подчинёнными, ослабляя к ним требования. Это никогда не приводило ни к чему хорошему.
- Что касается Бека - он всегда был известен своим либерализмом с подчинёнными. Но, когда надо, страху умеет нагнать.
- Как и вы тоже, - улыбнулся Бобров. - Но я не призываю нагонять на летчиков страх. Я прошу присмотреться попристальней к подразделению Бека. Интуиция что ли подсказывает такое. Буду рад, если ошибусь. Вы меня понимаете?
- Хорошо, Фёдор Васильевич, - понял, наконец, Кухарев. - Комиссия по проверке подразделения? Что скажет Заболотный?
- Ну, с этим мы согласуем, - небрежно отмахнулся Бобров. - Правда, так не хотелось бы, с комиссии, - сказал, интонацией давая понять, что именно так и хотелось бы. - Не будет это выглядеть предвзято?
- У нас настолько часты проверки, что к ним давно привыкли, - улыбнулся Кухарев. - Одной больше, одной меньше...
- Ну что же, вам виднее, - встал Бобров.
Когда придёт время рассматривать персональное дело Бека на парткоме, то инспектор вынужден будет подтвердить, что он, Бобров, ещё ранее был обеспокоен состоянием дел в его подразделении. И будет вынужден проголосовать за снятие его с должности.
А Кухарев, выйдя от командира, задумался. Похоже, что его хотят втянуть в какую-то не очень красивую игру. Краем глаза он успел заметить жирно подчёркнутую на календаре фамилию Бека. Кажется, против него начинается кампания. Чем это он не угодил руководству? Никита Петрович ещё не знал ни про решение партийного собрания этого подразделения, которое потом поддержал весь 3-й отряд, ни про инцидент на стоянках Ан-2.
К летчикам эскадрильи он решил присмотреться попристальней, но вовсе не для того, чтобы собирать компромат на её руководителя. Как человек Бек Кухареву нравился, как лётчик - тоже. Как руководитель? Пожалуй, тоже. Без недостатков, но у кого их нет.
Да и что может наскрести комиссия такого, за что можно снять с должности её руководителя? Хотя, если имеются былые прегрешения - а они у любого имеются - то всё можно скроить, присовокупив сюда повышенные требования текущего момента и прочей демагогической мишуры.
Нет, сбором компромата он заниматься не будет. Честь офицера не позволяет это делать. А комиссию назначит. Но назначит...
Войдя в свой маленький кабинет, придвинул к себе телефон.
- Третий лётный, начальник штаба, - услышал он.
- Работаешь? - спросил вместо приветствия. - Чаи ещё не гонял?
- Ну, как без чая? - проскрипел бывший военный лётчик Чувилов. - Два бокала уже засосал.
- Заходи, ещё бокал налью.
- А нужно? - понял его Чувилов.
- Нужно. Разговор есть, вернее вопрос.
- Сейчас зайду.
- Только сделай так, чтобы никто не знал, где ты.
- Не вопрос. Я тут один, даже секретарши нет.
- Жду!
То, что Чувилов с Кухаревым 20 лет назад служили в одном полку, знали всего несколько человек. Так же, как и то, что, когда-то на военной службе пересекались пути Бека и Чувилова. В ОАО было довольно много бывших военных лётчиков. Некоторые ещё и сейчас летали. Те, кто помоложе, или такие как Бек. И у них постепенно образовалось своё воинское братство. Тем более, что многие заканчивали одно и то же Балашовское училище, хотя и в разные годы. Это училище было когда-то одним из лучших в стране. Учились там и будущие космонавты.
Чувилов покинул свой кабинет, закрыл на ключ дверь и направился в сторону туалета по длинному коридору. Вторая от туалета дверь - это кабинет Кухарева.
- Чего случилось, Никита? - с ходу спросил он. - Говори быстрей, я кабинет закрыл, а вдруг Байкалов объявится.
- Садись, - кивнул на стул инспектор. - Скажи мне, у вас в отряде всё нормально?
- Да вроде, - посерьезнел Чувилов. - Что ты имеешь в виду?
- Кажется, против Нурислама что-то нехорошее замышляют.
- Ну, что ты! Откуда такое?
- Оттуда, - кивнул Кухарев на стену.
- Оттуда? - удивился понявший его Чувилов. - Не может быть!
- Может. Я только что сам оттуда. И вызывал он меня по этому поводу.
- Ни хрена себе! - почесался Чувилов. - А что же мой шеф ничего не говорит?
- Байкалов, судя по всему, ничего не знает.
- Ни хрена себе! - снова удивился Чувилов. - Но... за что?
- Вот я и спрашиваю, всё у вас в отряде в порядке?
- Происшествий не было никаких, ты же инспектор, первый узнал бы. Хотя, подожди. Про Бека, говоришь, Бобров спрашивал?
- Про Бека. Открытым текстом. Я должен назначить к тебе в отряд комиссию и искать компромат. Так я понял... приказ.
- На кого? На нас? И на меня? - опешил Чувилов. -В наш отряд? Да я.. плевать мне....
- На Бека, - остановил его пыл Кухарев.
- Понятно. Только сейчас дошло. Ну, это не удивительно, Бобровский метод. Но почему на Бека?
- Ты на стоянках Ан-2 не был три дня назад?
- Нет. А чего там делать? Три дня назад я был в управлении на совещании инспекторов.
- И ничего не знаешь?
- Нет, не знаю.
И Чувилов рассказал ему, что было три дня назад.
- Бек там руководил всеми этими событиями. Он, как со стоянок вернулся, хотел рапорт написать на увольнение, но его отговорили, - закончил начальник штаба. - Видел бы ты лица Боброва, Агеева и Леднёва.
- Ясно, теперь ясно. - Кухарев подвинул бокал. - Пей свой чай. И что мне теперь делать?
- Меня топить, - сказал Чувилов. - Или Бека. Куда комиссию-то пришлёшь нас топить?
Кухарев промычал что-то неопределённое, упомянув слово «мать», встал, обошёл вокруг стола и снова сел.
- Вот что, Василич! Комиссию я назначу. Обязан выполнять указания. Но что я там накопаю?
- Это от тебя зависит, - улыбнулся Чувилов. - Многое можешь накопать. Но Бека мне будет жалко, мужик-то ведь хороший.
- Я тебя понял. И не надо намёков. Я никогда сволочью не был. Мне тоже Бека жалко.
- Ну, вот и поговорили, - встал Чувилов. - Приходи проверять. Мне Байкалову доложить?
- Лучше не надо. И Беку ничего не говори.
- Да, - согласился начальник штаба, - так будет лучше. Ладно, я пошёл. Хороший у тебя чай.
И Чувилов выскользнул за дверь.
Скорее всего, Бек сумел сколотить коллектив единомышленников, раз они приняли на партийном собрании такое неординарное решение, - думал Кухарев. - И не побоялись. А ведь если начнётся резонанс - Бека с треском выгонят, будь он даже трижды героем. А ещё лет пять назад за такое бы!
Конечно, кому это понравится? Агееву? Леднёву? О командире можно и не говорить. Не один летчик уволился из-за него. А что делать в данном случае? Обезглавить вождя и вдохновителя коллектива. Ведь коллектив силён не только общностью выполняемой работы, но и единством мнения со своим руководителем.
Так думал Кухарев после того, как узнал от Чувилова о происшедших
событиях. И был не далёк от истины.
-----------------------------------------
- Кажется или точно? - повысил голос Бобров.
- Запланировано пять вылетов,- уже более уверенно доложил диспетчер.
- Самолёты необходимо сегодня отправить, Проследите лично.
- Задержка будет, - ответил диспетчер.
Бобров слышал, как кто-то там подсказывал, что нет трактора - сломан, а шофёры отказываются заезжать в непролазную грязь. И был слышен смех.
- Вы для чего там находитесь? - не скрывая возмущения, спросил командир. - Зарплату отрабатываете? Обеспечьте вылеты самолётов.
- Но мы не знаем, что делать? - удручённо возразил диспетчер. - Вот исправят трактор, тогда...
- Когда его исправят? Интересовались?
- Н... не знаем, пока.
Ответ вывел его из себя.
- А что вы там знаете? - с угрозой в голосе произнёс он. - Я спрашиваю, что вы там знаете? На всё у вас один ответ. Так узнайте, чёрт вас возьми! Если не смогут сегодня сделать - договоритесь с соседним колхозом о тракторе. Всё! Чёрт... возьми!
Нервным движением он вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Попытался вспомнить, кто сегодня сменный начальник. Почему-то он не узнал его по голосу, хотя голоса всех лётчиков, работавших там после их списания, он знал. Всё-таки вспомнил: это был недавно назначенный на эту должность замполит вертолётного отряда, который по каким-то там причинам не ужился со своим командиром.
«От замполитов нигде толку нет, чёрт возьми! - подумал раздражённо. - Не потому ли всё кувырком пошло в этой стране?».
Бобров считал, что каждый в пределах своей компетенции должен проявлять разумную инициативу. Таких людей он всячески продвигал по службе. Вот, например, Дрыгало. Делает и не ждёт, когда ему дадут указания. Но с каждым годом почему-то становилось всё больше безликих исполнителей, не желающих ни работать толком, ни, тем более, нести за что-то ответственность. Зато всё больше появлялось критиков, болтунов и демагогов. Вон целыми днями их по телевизору показывают. Этих демагогов-буквоедов он, как лётчик, терпеть не мог, но как администратор вынужден был с этим мириться.
Но были и такие, из которых инициатива так и пёрла. Эти были даже опасны. Доверь им что-то - такого могут наворотить. От таких людей он старался избавляться под любым благовидным предлогом. К тому же, как правило, такие люди были склочными и в коллективе не уживались, считая, что зажимают их инициативу.
А ещё были такие, как Бек. Но с этими-то что случилось? Прекрасный лётчик, исполнительный, умный, со здоровым чувством юмора, тактичный и дисциплинированный, отличный воспитатель. Неужели и таких вот портит перестройка? Он авторитетен у лётчиков, очень авторитетен. А жаль...
Догадливый читатель понял, что подчёркнутая жирной чертой фамилия Бека на листке календаря - это начало конца его длительной карьере в авиации. Не сегодня, так завтра начнётся травля. Ату его, ату!
И не выдерживают нервы. И люди уходят. Ни их громадный опыт, ни их знания никому не нужны. Лётчики, переставая летать, из жизни уходят быстро. Они не могут перестроиться на «земную» жизнь. Отчаянные и гордые в воздухе, на земле они становятся беззащитными, словно дети. А что же, ведь вся лучшая часть жизни проведена в воздухе, где нет места фальши, лести, паршивому двоедумству и прочим мерзостям. А в преклонном возрасте этому учиться ни к чему. Да и стоит ли? Не поэтому ли они так уязвимы от любого наземного клерка?
А гордым, простите, быть трудно. Гораздо труднее, чем сволочью. Гордые всё таят в себе. И порой уходят из жизни, так ни разу не успев получить своей льготной пенсии. А уж эти пенсии! Тьфу! Лучше не говорить сейчас о них.
Часто бывает так, что те, кто при жизни больше всего приложил усилий, чтобы убрать неугодного, стоя у гроба в скорбных позах, произносят полные печали речи. Иногда даже повторяются. И исповедуются у гроба - прости нас! Бог простит. Все там будем.
А исповеди лукавых, утверждают, всегда длинны.
Любите мёртвых, но прежде живых любите. Ах, как нам этого не хватает!
-----------------------------------
Фёдор Васильевич Бобров ни разу не задумывался, когда он начал относиться к людям пренебрежительно, когда появилось в нём барство? Когда утвердился в мысли, что люди без него ничто? С годами ему стало казаться, что так было всегда. Он был уверен, что обладает явно не всем доступными задатками руководителя. Вместо себя на своём месте он и представить никого не мог.
Он много сделал для авиации этого края. Он - царь и бог авиации этого края. Ну а цари, известно, живут и шагают по жизни шире, чем простые смертные. По большому счёту он понимал, что на его месте, конечно, делал бы то же, что и он, и кто-то другой и возможно не хуже. Просто он был назначен на руководящую работу в эпоху бурного роста авиации, точнее, в эпоху роста реактивной авиации. И оказался в нужном месте в нужное время.
И вот теперь, по прошествии времени он стал хозяином не только Бронского аэропорта, но и авиационным хозяином громадного края с тремя десятками аэропортов и аэродромов.
Да, цари живут не так, как простые смертные. Особенно в этой стране поголовного дефицита или, как говорят шутники, в стране победившего соц... то есть алкоголизма. А пример, как нужно жить, был. И с такими людьми нужно дружить. Это он понял, когда приехал сюда после назначения на должность и был приглашён на бюро райкома партии. Ему дали понять, что Москва и министерство далеко и что его назначение ещё должны утвердить местные партийные органы. И с людьми из этих органов надо дружить, иначе долго не проработаешь. Именно тут он впервые усвоил несколько таких истин и, будучи по натуре дипломатичным и придерживаясь их, много лет удерживался на верхушке авиационной пирамиды края. Истина первая была им постигнута на райкомовском ковре вскоре после его назначения на должность. Предприятие не выполнило квартальный план. В управлении поднялся шум. Старый-то руководитель такого не допускал.
На ковре он вёл себя тактично, скромно и, главное, не постеснялся попросить помощи у этих ни хрена не соображающих в авиации чиновников, за которыми, тем не менее, стоит окончательное решение по любому вопросу. Будь то приобретение новой техники или открытие нового аэропорта. Это понравилось, и за не выполнение плана его только пожурили. Вот что значит дипломатия и правильно выбранная линия поведения. Истину вторую он постиг тут же, да её и не стали перед ним скрывать. Просто сказали, что любая инициатива, не согласованная с ними, наказуема. Ну а третий вывод он сделал сам: раз уж попал в эту стаю - будь добр, жить и выть по её законам. И тогда проработаешь долго и хорошо. И жить будешь тоже хорошо.
Бобров видел, как живут его новые знакомые и знакомые знакомых, занимающие солидные посты в краевых сферах. Хорошо живут. Очень даже хорошо. А зарплата у некоторых даже меньше, чем у него. Да и не в ней дело. Просто в отличие от всех советских людей они живут по своим неписанным законам, а все правила, кодексы и прочее - для наивных простаков, каковых и пытались воспитывать в СССР со школьной скамьи. И правильно: всякий сверчок знай свой шесток. Это называлось порядком и дисциплиной. Согласно статусу, когда он прошёл негласный испытательный срок, его закрепили за специальным распределителем. Постепенно он забыл слово дефицит, дикие давки в очередях и жуткое хамство продавцов. Очереди он видел только сквозь стекло автомобиля, когда проезжал по городу. В спемагазине всё было дешевле, о качестве и говорить нечего. Колбасу вперемешку с туалетной бумагой туда не привозили.
Со временем он стал резок с людьми, нетерпим к возражениям. Потом стал увольнять неугодных. Первыми притихли летчики. Это оказались самые ранимые люди. Отстранение от работы для них - потеря профессии, которую на земле не найдёшь.
На собраниях коллектива говорилось только то, что готовилось заранее. Выступающих подбирали заранее и готовили им речи. Никто другой выступить уже не мог, да и не хотел. Слушали ораторов, говорящих об успехах и достоинствах, слушали критику, елейную и слащавую. Те, в адрес кого она произносилась, благодушно принимали правила игры, прекрасно зная: неприятных последствий не будет, ибо так утверждён сценарий для толпы. Потом предлагалось заранее написанное решение собрания: увеличить, ускорить, усилить Голосовали: за - все, против - нет, воздержавшихся - тоже. Единодушие стопроцентное. Потом расходились и через пять минут забывали, о чём голосовали. На следующий день местный радиоузел вещал; партийное (комсомольское, профсоюзное) собрание прошло в обстановке общего политического подъёма с большой активностью присутствующих. Все решения приняты единогласно.
Скучно! Тоскливо! Уныло! Но, чем не жизнь? Никаких проблем. Живи и радуйся. Но даже в то время находились строптивые. Приходилось доказывать коллективу, что люди не правильно понимают текущий момент, политически не дальновидны и не достойны занимаемых должностей. Голосовали за выговор, потом рождался приказ, после чего строптивый покидал коллектив. И обвини-ка кто Боброва в самоуправстве. Нет, вот оно, решение коллектива. Он только исполнитель его воли
Но в последнее время годами отработанная система всё чаще начала давать сбои. Почему? И только ли перестройка в этом виновата? А может быть люди устали жить в этой системе? Бобров мучительно думал над этим и не находил ответа.
---------------
- Фёдор Васильевич, управление на проводе, возьмите трубку, - услышал он голос секретарши.
- Здравствуй, Фёдор! Что у тебя там случилось? - раздался в трубке голос начальника управления.
- Здравствуй, Анатолий Семёнович! Пока ничего не случилось. Но время-то непонятное, не знаешь, чего ждать.
- Ты притчами мне не говори, чай не Христос! Конкретней давай, а то у меня сейчас совещание.
- Понимаешь, мои лётчики ПАНХ на партийном собрании решили строго по документам работать.
- Отрадно слышать, - с оттенком юмора похвалил начальник управления. - А что же раньше иначе было?
- Ты знаешь, как было. Мы можем вчистую план завалить.
- За срыв плана ответишь, Фёдор. С тебя спросим, а не с твоих умных лётчиков. Тем более, сам же говоришь, что время непредсказуемое. Принимай меры в пределах своей компетенции. Но, я думаю, долго твои ребята не выдержат. На Украине уже было так. Несколько человек выгнали к чёртовой матери, и всё кончилось.
- Это когда было! А сейчас вот и устав отменили. Но я боюсь, в прессу их решение попасть может.
- А вот этого допустить нельзя ни в коем случае. Делай всё, Фёдор, но этого не допусти.
- Постараемся. Предчувствия какие-то меня гложат, Анатолий. Куда мы идём? Что дальше будет?
- Не вижу особого повода для беспокойства, Фёдор. Работай, как раньше. Говорильня кремлёвская нас не касается. Ты же это имеешь в виду?
- И это тоже. Ещё вопрос есть.
- Валяй, валяй, что ты на самом деле!
Они были знакомы ещё с училищных времён. Жизненные пути их не раз сходились и расходились. И вот теперь облачённые высокими должностями говорили по телефону, не особенно выбирая выражения.
- Тут приказ один пришёл за подписью Бугаева о сливе топлива на оперативных точках. Отмени своей властью.
- Ты в уме, Федор? Отменить приказ министра!
- Не думаю, что можно выполнять приказ, в котором не уверен.
- А ты не думай, - усмехнулся в трубку далёкий собеседник, - ты выполняй. Так живется легче.
- Но приказ не продуманный, - возразил Бобров.- Подмахнул его Борис Палыч, не читая. А, потом, ему уже давно за шестьдесят.
- Что ты этим хочешь сказать?
- То, что одни могут мыслить в таком возрасте трезво...
-...А другие нет? Ну, это ты ему сам скажи об этом. Не я, а ты с ним на севере когда-то в одном экипаже летал.
- Когда это было, - вздохнул Бобров. - Но ведь в баках-то иней образуется. Неужели там этого не знали? Может с целью противоугона приказ и хорош, а с точки зрения безопасности - никудышен.
- Ты что же думаешь, министерство так вот свой приказ и отменит? Скорее тебя снимут за невыполнение.
- Но его же всё равно никто выполнять не будет.
- А это другое дело. Спросим, кто не будет выполнять, - засмеялся в трубку собеседник. - Понимаешь?
- Да понимаю, - ответил Бобров. - Но не хотелось бы так. Лётчики смеются. И авторитет теряется у них. Да и... у нас.
- Ну, раз понимаешь - так и делай. Конечно, это уже через край, приказ такой. Он мимо меня почему-то прошёл. Мы выйдем с этим вопросом на коллегию министерства, но, сколько времени пройдёт до этого. Что ещё у тебя?
- Пока всё. А приказ этот твой зам. Сычёв продублировал, Толя!
- Вот чёрт! - помолчав, произнёс в трубку начальник управления. - Разберёмся. Будь здоров, Фёдор. Прилетишь на коллегию управления - поговорим. А сейчас - извини...
Через полчаса Бобров вызвал к себе двух человек; командиров 3-го и 4-го отрядов. Это их экипажи работали на оперативных точках.
- Приказ о сливе топлива выполняется ли? - спросил он их.
Байкалов молча смотрел на командира. Командир вертолётного отряда промычал что-то вроде того, что они, мол, не самоубийцы.
- Так выполняется или нет?
- С этим приказом у нас могут быть проблемы, товарищ командир, - сказал Байкалов.
- Это уже лучше, Я тоже так думаю. Приказ в части слива топлива - не выполнять. Категорически запретить. Через край хватили, - повторил он слова начальника управления. - Вопросы есть?
- Будет письменное указание? - спросил Байкалов.
- Нет, только устное.
------------------------------
Проводив командиров. Бобров стал расхаживать по кабинету. Толстый ковёр на полу делал шаги абсолютно бесшумными. Какое-то беспокойство не покидало его, не давало возможности сосредоточиться на текущих делах. Разговор с начальником управления ему не понравился. Да и не сказал тот ему правды. Он же прекрасно это чувствовал.
Подойдя к столу, нажал кнопку связи с секретаршей:
- Ольга!
- Слушаю, Фёдор Васильевич!
- На сегодня оперативка отменяется. Предупреди всех. Завтра - по плану. Ко мне только со срочными делами.
- Хорошо, Фёдор Васильевич.
И он снова зашагал по кабинету.
Вспомнились слова начальника управления: говорильня кремлёвская нас не касается. Не касается? Но эта говорильня опасной становится для страны. Уже треть её охвачена забастовками. На Кавказе вообще творится что-то непонятное. Ежедневно по радио звучит Нагорный Карабах, о котором раньше, как говорится, слыхом не слыхивали. Прибалтика - это уже, судя по всему, отрезанный ломоть. И зря с ними Горбачёв упрямствует. Хотят жить отдельно - пожалуйста. Развод - так развод. Меньше обузы для России. Может, свои деревни быстрее с газом будут.
Но Горбачёва вообще не понять, чего он хочет. Не желает расставаться с коммунистическими идеями? Как опытный психолог и хозяйственник Бобров понимал, что там, в кремле, необходимо принимать какое-то решение и чем быстрее, тем лучше. Нельзя годы кормить народ беспочвенными речами и обещаниями. Иначе всё скатится к всеобщей анархии. Сейчас время дороже золота для страны.
Он подошёл к столу и раздавил в пепельнице очередную сигарету. Взгляд упал на настольный календарь с жирно подчёркнутой фамилией Бека. Вот, чёрт! Что-то надо делать и с этим. Не будем затягивать, пока ещё время работает на нас. Пока.
- Ольга! Пригласи, пожалуйста, ко мне Кухарева.
Через две минуты вошёл слегка взволнованный инспектор. Его не баловали приглашениями к начальству и вспоминали только тогда, когда что-то происходило. А что ещё можно решать с инспектором, если нет нарушений? Именно это думал Кухарев, шагая по коридору.
Никита Петрович прекрасно понимал свою ненужность в системе Аэрофлота. Он -надсмотрщик. А их нигде не любят. Будучи человеком неординарным, он прекрасно понимал свою ненужность для лётного состава, ибо был инспектором не летающим. Да лётчики и летающих-то не любят за их мелкие придирки. С его обязанностями прекрасно бы справился любой начальник штаба. Ведь, по сути - он оформитель бумаг, только и всего. Он ежемесячно, ежеквартально, ежегодно составлял анализы безопасности полётов по утверждённой методике и отсылал в управление. Такие же анализы составлял и заместитель Боброва Заболотный, должность которого, кстати, тоже не нужна, и также отсылал в управление. Между ними была только одна разница: Кухарев делал свои анализы сам, Заболотный же пользовался данными командиров отрядов.
Когда он заступил на свою должность и разобрался в системе, удивился, что столько ненужных и бессмысленных должностей в этой мало кому понятной и закрытой для всех отрасли. Его, бывшего военного лётчика, несказанно удивило, что в Аэрофлоте были замполиты. Это же гражданская авиация! Ещё больше он удивился, когда узнал, что ничего общего с процессом летания они не имеют. Так кто же они? Бывшие лётчики? Отнюдь. Это... инженеры, не пожелавшие трудиться по специальности. Присмотревшись к их работе поближе, Кухарев мысленно ахнул: да они же, чёрт возьми, ничего не делают! Бумажная возня - вот их вся работа. А рабочий инструмент - язык, которым пользуются пару-тройку раз в месяц на разборах и собраниях. Доложат, сколько замечаний в подразделении, сколько выговоров, опозданий на работу и других нарушений. Сравнят всё это с годом прошлым, позапрошлым и пятилетней давности. И выведут всё в процентном отношении. Хорошенькое дело! Кому это нужно. Лётчикам? А зарплата - не меньше командира эскадрильи.
Кухарев иногда заявлял в кругу близких, что уйдёт с этой должности. Но куда? Кому он нужен на исходе шестого десятка. Лётчики, он это видел, смотрели на него волком. Молодые же пилоты, наслушавшись небылиц от стариков, панически его боялись и при встрече теряли дар речи. Со временем он и сам стал поддерживать такой имидж. Для исследования, если так можно выразиться, психологического генотипа лётного состава. Но что там исследовать? Они боятся всех и всего. От инспектора до милиционера, от «чёрного ящика» до грузчика, от диспетчера до уборщицы. По любой жалобе их могут, согласно устава о дисциплине, отстранить от полётов на срок, пока будет идти разбирательство. Работая по схеме отклонение - ошибка - нарушение - происшествие он наказывал лётчиков в основном за последнее. Но ведь есть инспекторы, которые режут талоны за элементарные ошибки или отклонения. А кто от них застрахован?
- Садитесь, Никита Петрович, - показал Бобров на кресло у окна. - Работаем в десяти метрах друг от друга, а видимся редко.
- Когда мы не нуждаемся друг в друге на работе - это хороший признак, - улыбнулся инспектор, - значит, ничего чрезвычайного не случилось.
- Дай-то бог, если так. Курите, - подвинул Бобров пачку сигарет.
- Спасибо, Фёдор Васильевич. Хочется, но бросил. Терплю. Возраст.
- Искренне завидую. А вот я никак не могу бросить.
Кухарев размышлял, зачем он вдруг понадобился Боброву. А тот в свою очередь думал, как направить разговор в нужное русло. И поэтому перебрасывался с инспектором ничего не значащими фразами.
- Никита Петрович, все знают вас, как человека демократичного и справедливого, - начал он. - Вы пользуетесь заслуженным авторитетом у лётного состава.
- А мне кажется, что я для них - страшилка, - осторожно ответил инспектор, не понимая, о чём пойдёт разговор. - Но летчики у нас хорошие.
- Совершенно с вами согласен. И всё же, время сейчас непредсказуемое. Мне кажется, нам необходимо усилить профилактическую работу по предупреждению лётных происшествий, - нашёл Бобров нужную фразу. - Не ждать, как говорится, когда гром грянет или жареный петух клюнет. Особенно требуется контроль нашей малой авиации.
- Да, за весенне-летний период Байкалов доставляет нам много хлопот, - вынужден был согласиться Кухарев.
- Вот, вот. Особенно меня беспокоит подразделение Бека. Человек уже в возрасте, ему тяжелее работать, чем молодым. А должность его беспокойная, требующая энергии. Что вы на это скажете?
- Бек толковый командир, имеет большой опыт, правда иногда бывает излишне эмоционален. Лётчики его уважают.
- Ну, уважают у нас и за попустительство, - возразил Бобров. - Вот Заболотного почему - то не уважают.
Кухарев промолчал, про себя же подумал, что его заместителя и уважать не за что. Прекрасно зная Боброва, он был уверен, что своего зама не любит и он сам. Но к чему всё-таки этот разговор?
- Дошли до меня сведения, - продолжал командир, - что в свете происходящих в стране перемен некоторые командиры расхолаживаются, вступают на путь либерализма с подчинёнными, ослабляя к ним требования. Это никогда не приводило ни к чему хорошему.
- Что касается Бека - он всегда был известен своим либерализмом с подчинёнными. Но, когда надо, страху умеет нагнать.
- Как и вы тоже, - улыбнулся Бобров. - Но я не призываю нагонять на летчиков страх. Я прошу присмотреться попристальней к подразделению Бека. Интуиция что ли подсказывает такое. Буду рад, если ошибусь. Вы меня понимаете?
- Хорошо, Фёдор Васильевич, - понял, наконец, Кухарев. - Комиссия по проверке подразделения? Что скажет Заболотный?
- Ну, с этим мы согласуем, - небрежно отмахнулся Бобров. - Правда, так не хотелось бы, с комиссии, - сказал, интонацией давая понять, что именно так и хотелось бы. - Не будет это выглядеть предвзято?
- У нас настолько часты проверки, что к ним давно привыкли, - улыбнулся Кухарев. - Одной больше, одной меньше...
- Ну что же, вам виднее, - встал Бобров.
Когда придёт время рассматривать персональное дело Бека на парткоме, то инспектор вынужден будет подтвердить, что он, Бобров, ещё ранее был обеспокоен состоянием дел в его подразделении. И будет вынужден проголосовать за снятие его с должности.
А Кухарев, выйдя от командира, задумался. Похоже, что его хотят втянуть в какую-то не очень красивую игру. Краем глаза он успел заметить жирно подчёркнутую на календаре фамилию Бека. Кажется, против него начинается кампания. Чем это он не угодил руководству? Никита Петрович ещё не знал ни про решение партийного собрания этого подразделения, которое потом поддержал весь 3-й отряд, ни про инцидент на стоянках Ан-2.
К летчикам эскадрильи он решил присмотреться попристальней, но вовсе не для того, чтобы собирать компромат на её руководителя. Как человек Бек Кухареву нравился, как лётчик - тоже. Как руководитель? Пожалуй, тоже. Без недостатков, но у кого их нет.
Да и что может наскрести комиссия такого, за что можно снять с должности её руководителя? Хотя, если имеются былые прегрешения - а они у любого имеются - то всё можно скроить, присовокупив сюда повышенные требования текущего момента и прочей демагогической мишуры.
Нет, сбором компромата он заниматься не будет. Честь офицера не позволяет это делать. А комиссию назначит. Но назначит...
Войдя в свой маленький кабинет, придвинул к себе телефон.
- Третий лётный, начальник штаба, - услышал он.
- Работаешь? - спросил вместо приветствия. - Чаи ещё не гонял?
- Ну, как без чая? - проскрипел бывший военный лётчик Чувилов. - Два бокала уже засосал.
- Заходи, ещё бокал налью.
- А нужно? - понял его Чувилов.
- Нужно. Разговор есть, вернее вопрос.
- Сейчас зайду.
- Только сделай так, чтобы никто не знал, где ты.
- Не вопрос. Я тут один, даже секретарши нет.
- Жду!
То, что Чувилов с Кухаревым 20 лет назад служили в одном полку, знали всего несколько человек. Так же, как и то, что, когда-то на военной службе пересекались пути Бека и Чувилова. В ОАО было довольно много бывших военных лётчиков. Некоторые ещё и сейчас летали. Те, кто помоложе, или такие как Бек. И у них постепенно образовалось своё воинское братство. Тем более, что многие заканчивали одно и то же Балашовское училище, хотя и в разные годы. Это училище было когда-то одним из лучших в стране. Учились там и будущие космонавты.
Чувилов покинул свой кабинет, закрыл на ключ дверь и направился в сторону туалета по длинному коридору. Вторая от туалета дверь - это кабинет Кухарева.
- Чего случилось, Никита? - с ходу спросил он. - Говори быстрей, я кабинет закрыл, а вдруг Байкалов объявится.
- Садись, - кивнул на стул инспектор. - Скажи мне, у вас в отряде всё нормально?
- Да вроде, - посерьезнел Чувилов. - Что ты имеешь в виду?
- Кажется, против Нурислама что-то нехорошее замышляют.
- Ну, что ты! Откуда такое?
- Оттуда, - кивнул Кухарев на стену.
- Оттуда? - удивился понявший его Чувилов. - Не может быть!
- Может. Я только что сам оттуда. И вызывал он меня по этому поводу.
- Ни хрена себе! - почесался Чувилов. - А что же мой шеф ничего не говорит?
- Байкалов, судя по всему, ничего не знает.
- Ни хрена себе! - снова удивился Чувилов. - Но... за что?
- Вот я и спрашиваю, всё у вас в отряде в порядке?
- Происшествий не было никаких, ты же инспектор, первый узнал бы. Хотя, подожди. Про Бека, говоришь, Бобров спрашивал?
- Про Бека. Открытым текстом. Я должен назначить к тебе в отряд комиссию и искать компромат. Так я понял... приказ.
- На кого? На нас? И на меня? - опешил Чувилов. -В наш отряд? Да я.. плевать мне....
- На Бека, - остановил его пыл Кухарев.
- Понятно. Только сейчас дошло. Ну, это не удивительно, Бобровский метод. Но почему на Бека?
- Ты на стоянках Ан-2 не был три дня назад?
- Нет. А чего там делать? Три дня назад я был в управлении на совещании инспекторов.
- И ничего не знаешь?
- Нет, не знаю.
И Чувилов рассказал ему, что было три дня назад.
- Бек там руководил всеми этими событиями. Он, как со стоянок вернулся, хотел рапорт написать на увольнение, но его отговорили, - закончил начальник штаба. - Видел бы ты лица Боброва, Агеева и Леднёва.
- Ясно, теперь ясно. - Кухарев подвинул бокал. - Пей свой чай. И что мне теперь делать?
- Меня топить, - сказал Чувилов. - Или Бека. Куда комиссию-то пришлёшь нас топить?
Кухарев промычал что-то неопределённое, упомянув слово «мать», встал, обошёл вокруг стола и снова сел.
- Вот что, Василич! Комиссию я назначу. Обязан выполнять указания. Но что я там накопаю?
- Это от тебя зависит, - улыбнулся Чувилов. - Многое можешь накопать. Но Бека мне будет жалко, мужик-то ведь хороший.
- Я тебя понял. И не надо намёков. Я никогда сволочью не был. Мне тоже Бека жалко.
- Ну, вот и поговорили, - встал Чувилов. - Приходи проверять. Мне Байкалову доложить?
- Лучше не надо. И Беку ничего не говори.
- Да, - согласился начальник штаба, - так будет лучше. Ладно, я пошёл. Хороший у тебя чай.
И Чувилов выскользнул за дверь.
Скорее всего, Бек сумел сколотить коллектив единомышленников, раз они приняли на партийном собрании такое неординарное решение, - думал Кухарев. - И не побоялись. А ведь если начнётся резонанс - Бека с треском выгонят, будь он даже трижды героем. А ещё лет пять назад за такое бы!
Конечно, кому это понравится? Агееву? Леднёву? О командире можно и не говорить. Не один летчик уволился из-за него. А что делать в данном случае? Обезглавить вождя и вдохновителя коллектива. Ведь коллектив силён не только общностью выполняемой работы, но и единством мнения со своим руководителем.
Так думал Кухарев после того, как узнал от Чувилова о происшедших
событиях. И был не далёк от истины.
-----------------------------------------
ГЛАВА 8. С И Л А И Н С Т Р У К Ц И Й
Не надо быть известным магом,
Чтоб жизни предсказать излом:
Он мог бы быть, и был бы благом,
Не окажись случайно злом.
Командир звена Долголетов, бесполезно просидевший три дня в Ак-Чубее в ожидании Клёиова безо всякой информации, не выдержал и с попутным вертолётом нефтяников прилетел на базу. Грязный, помятый, злой и не выспавшийся - в доме колхозника, где жил, несмотря на холод, не топили - он ворвался в кабинет Глотова и вместо приветствия прямо с порога прорычал:
- Долго мне ещё сидеть в этой дыре в ожидании самолёта? Где он, чёрт возьми?
- О-о, Долголетов! - невозмутимо воскликнул Глотов, с грохотом отодвигая стул и выбираясь из-за стола. - Здравствуй, дорогой! Ты уж извини, так получилось.
- Но меня-то могли бы в известность поставить! Торчу там без дела в полном неведении.
- План на перелёт мы каждый день давали, - оправдывался Глотов. - А что тебе, нет самолёта - сиди, отдыхай.
- Да, конечно! Там же Сочи. Гостиница - что колхозный телятник. Грязь, холод. Пожрать во всём поселке ничего не найти. Не пойму, чем там люди питаются? Тараканы и те полуживые.
- Клопов-то хоть не было? Спросил начальник штаба и втянул голову в плечи, словно за воротником у него шуровало с десяток этих кровососущих тварей. - Я клопов жутко боюсь.
- Всякое в нашей бродячей жизни бывает, - отмахнулся Григорий. - Так в чём всё-таки дело? Почему Клёнов до сих пор здесь?
- Двигатель у него затрясло. Три дня не могли причину найти. А потом...
- Что потом?
- Самолёт со стоянки не могли вытащить, - невесело усмехнулся командир эскадрильи. - Там же болото. А тягач, как назло, сломался. Я уже на завтра план поставил. Будет трактор - улетите.
Командир звена только присвистнул.
- И не один борт за это время не вылетел?
- Ни один. Но завтра синоптики похолодание обещают до минус десяти. Так что должно подмёрзнуть наше болото за ночь. Тогда и без трактора обойдемся.
- А что же наш доблестный штаб в обком докладывал все эти дни?
- Метеоусловиями прикрывались. Не в первый раз.
- Ох, и надоела мне такая работа! - в сердцах произнёс Григорий. - Когда у нас что-то к лучшему изменится?
- К лучшему - это вряд ли. А вот к худшему - вполне вероятно, - сказал начальник штаба. - Тебе перемен хочется?
- Хочется, Анисимыч! Очень хочется! Надоела эта система, в которой только крайние виноваты. Хочется с Боброва спросить за те же стоянки. И кто виноват в срыве вылетов?
- Погода, Григорий, виновата. И российское разгильдяйство. На Руси всегда так: пока мужик лошадь в сани запрягает, а снег-то уже сошёл.
- Российское разгильдяйство за бездеятельность не накажешь. В нём конкретные люди виноваты. А такие почему-то никогда не находятся.
- Как это? А стрелочники? Смотри, Григорий, сам таким стрелочником не окажись.
- Накаркаешь! - покосился на начальника штаба Григорий.
Накаркал. Открылась дверь и в проём её втиснулась располневшая в последнее время фигура Заболотного. Все нехотя встали, приветствуя начальство. Он поздоровался с Глотовым за руку, остальным даже не кивнул, словно их не было, и спросил:
- Сколько у тебя самолётов на точках?
- Восемь, как и в начале недели, - ответил Глотов. - Столько же готовы вылететь и вылетели бы, если...
- «Если» - не наше дело, - одёрнул его зам по лётной. - Наше дело – безопасность полетов.
- Это-то понятно, - согласился Глотов, - но план...
- План в ущерб безопасности нам не нужен, - назидательно произнёс Заболотный и пояснил, зачем ему нужны свежие данные о количестве бортов на точках: для отчёта.
«Кому это нужно - тот давно знает», - подумал Глотов, а вслух произнёс:
- Понятно. У вас ведь могут в любой момент спросить.
Начальство повернулось, чтобы уйти, но тут взгляд Заболотного задержался на Григории.
- А ведь вы должны находиться на оперативной точке. Почему здесь?
- Прибыл для уточнения обстановки, - коротко доложил Долголетов.
- Кто вам разрешил прибыть на базу?
- Никто не разрешал.
- Вы знаете приказ командира ОАО о том, что прибытие на базу разрешается только с санкции старшего начальника?
- Да, знаю. Но обстановка сложилась так, что я...
- Напишете объяснительную записку на моё имя. Получите взыскание.
- Командир, позвольте, я объясню. Дело в том, что я...
- Это вы ему объясните, - повёл подбородком зам. по лётной на Глотова. - А мне и так ясно: приказы пишутся не для вас. С дисциплиной у вас не всё в порядке, товарищ командир звена. - Он повернулся всем своим тучным телом к Глотову. - Сделайте выводы.
- Разберёмся, - закивал тот.
Когда за начальством закрылась дверь, лицо начальника штаба искривилось в гримасе сожаления.
- С прибытием тебя, Григорий! Давно дома не был?
- Да пошёл... козёл! - не выдержал тот. - Что он хочет? Я напишу ему, только не объяснительную, а рапорт об освобождении от должности. Пусть сам в такой обстановке работает. Посмотрим, что будет. Выскочка! Сам-то химии не нюхал, быстро в академию смотался. Даже выслушать не захотел.
- Да ты не психуй, не психуй, - подкатился к нему Глотов, - успокойся. Он прав, ты же самовольно прилетел. Но это ерунда. На всякий случай напиши объяснительную и оставь её мне. Разберёмся. Поезжай к семье, завтра к вылету приедешь.
- Ты бы мог сказать, командир, что вызвал его сам, - вмешался его помощник. - А то ведь ни за что выговор схлопочет... стрелочник.
- Схлопочет, схлопочет, - пробурчал Глотов. - Накаркал ты, Анисимыч! Да, надо бы было сказать, что я вызвал, но всё так неожиданно получилось. Чёрт его к нам занёс! Ведь по полгода не заходит, а тут! Но он мог проверить, правду ли говорим.
- Каким образом?
- Каким, каким! Запросил бы в радиобюро копию с разрешением. А там ничего нет. А, потом, разрешение такое может только командир отряда давать. А я кто? Вот незадача! Но я завтра объясню ему, почему так вышло. Он поймёт.
- Зачем тогда командир эскадрильи нужен, если он своими лётчиками распоряжаться не может?
- Таков приказ, - вздохнул Глотов, - что сделаешь. Не я же его выдумал.
- Этот приказ - полное недоверие к нам и командиру эскадрильи. Выдумал его Заболотный, - зло произнёс Долголетов. - Выходит, нам не доверяют. А если так, почему же поручают такую ответственную работу? Парадокс какой-то!
- Авиация - страна парадоксов, - проскрипел начальник штаба. - Это давно известно и не удивительно. Но я бы удивился, если бы тебя, Григорий, выслушали и вникли в твои проблемы.
Начальник штаба у Глотова был человек воевавший, когда не было места проволочкам и бюрократам. Там за это было одно наказание. Нет, не выговор. Военно-полевой суд.
Глотов сел за стол, подпёр подбородок рукой и задумался. Ситуация! А ведь все молчали, когда на разборе командного состава Заболотный предложил такое. Якобы для усиления контроля за экипажами, работающими в отрыве от базы. В сущности-то своей верное решение. Но основанное на недоверии к лётчикам.
Прежде, чем уехать домой, Долголетов разыскал в гостинице Клёнова, и они договорились, что сделают завтра всё, чтобы улететь с порядком опостылевшей базы.
По недавно пришедшей из недр то ли министерских, то ли управленческих инструкции командиры звеньев теперь должны были выставлять на оперативные точки свои самолеты лично. Это означало, что командир звена должен прилететь на место базирования вместе с экипажем, осмотреть и определить состояние взлётной полосы с воздуха и, если пригодна, совершить посадку. Помимо этого та же инструкция требовала осмотреть посадочную площадку накануне с земли тем же командиром звена. Как это сделать, не пояснялось. Ведь у каждого командира самолёты расположены в радиусе до 150 километров. От базы - за 500 и более километров. Вот и попробуй накануне всё сделать. Не разрешалось и на базу прилетать за самолётом, как это сделал Долголетов. Поэтому придумали аэродромы подскока, которыми служили стационарные аэродромы местных воздушных линий, куда, слава богу, ещё разрешалось садиться в весеннюю распутицу командирам самолётов самостоятельно.
Конечно же, такая инструкция писалась с благой целью повышения безопасности полетов. Имелось в виду, то командир звена имеет богатый опыт подбора площадок с воздуха и посадок на них. На практике же нередко командиры самолётов имели больший опыт, чем их недавно назначенные на должность начальники. И не они учили, а сами учились у командиров самолётов. Но это уже никого не волновало. Приказ - есть приказ. Так бывало и среди другого командного состава. Нередко заместитель командира эскадрильи имел меньший опыт, чем командир звена и, даже, чем командир самолёта.
Долголетов не первый год знал Клёнова и мог бы доверить ему всё, что умел сам. Но нельзя. И не важно, что на местах командирам видней, кому и что можно доверить и как лучше сделать. Не секрет, что иногда инструкции загоняли лётчиков в угол. А инициатива наказуема. Уж это-то Григорий ощутил на себе в полной мере.
Год назад, в середине марта, когда дыхание весны ещё не значительно и проявляется только в ярком солнце и удлинении светового дня, он производил взлёт с базового аэродрома. В тот день было на редкость тепло, и накануне выпавший снег стал мокрым и липким. Взлетали они на лыжах во второй половине дня. Лётчики знают, что рулить по такому снегу приходиться на повышенных оборотах двигателя, значительно больших, чем рекомендовано руководством по лётной эксплуатации. Если выдерживать эти режимы - никогда не покатишься, лыжи прилипают к снегу, а самолёт останавливается. И на это нигде не обращали внимания, врубая, если нужно, даже взлётный режим.
Как обычно они вырулили на исполнительный старт, доложили диспетчеру старта о готовности к взлёту. Получили разрешение, и Григорий привычно скомандовал:
-Взлетаем! Держать взлётный режим!
Уже через несколько секунд разбега задёргался второй пилот, а спустя ещё мгновение доложил:
- Командир, скорость не нарастает!
Он видел это и сам. Самолёт пробежал уже больше половины полосы и по всем законам аэродинамики должен был достичь скорости отрыва. Тысячесильный двигатель ревел на форсаже, но не в состоянии был «отодрать» самолет от взлётной полосы.
- Командир, скорость 70, больше не растёт! - уже тревожно заорал второй пилот.
Григорий бросил взгляд вперед: выходные знаки, показывающие конец полосы, быстро приближались. Дальше был забор, аэродромные постройки и несколько рядов лесополосы. Продолжать взлёт было равносильно самоубийству. В голове молниеносно пронеслось: прерванный взлет считается предпосылкой к лётному происшествию со всеми вытекающими последствиями - отстранением от полетов и созданием комиссии по расследованию. Всё это сопровождается писанием бумаг, дотошным допросом экипажа и трёпом нервов. А кому хочется чувствовать себя подследственным? Комиссия задаёт десяти вопросов, пытаясь уличить лётчика в неискренних ответах. Особенно, когда не находит явных претензий к материальной части.
И у него мелькнула мысль продолжать взлёт. Но чем заканчивается отрыв самолёта на малой скорости, Григорий прекрасно знал. Бросив мимолетный взгляд на прибор скорости - стрелка замерла на цифре 70, словно самолёт держал за хвост кто-то невидимый - мгновенно оценил обстановку.
- Взлёт прекращаем! Малый газ!
Второй лётчик, ждавший такую команду, мгновенно выполнил приказание. Чтобы не выкатиться за пределы полосы, он сразу же применил интенсивное торможение. Остановились они в трёх метрах от концевой полосы безопасности, доложили диспетчеру о не нарастании скорости.
- Заруливайте на стоянку, - слегка вибрирующим голосом ответил тот. Видимо, со стороны было не очень приятно смотреть, как взбесившийся самолёт несётся на аэродромные постройки.
Всю полётную документацию арестовали, самолёт опечатали. Создали комиссию. Экипаж, как водится, от полётов отстранили. Заставили написать подробные объяснения. Председателем комиссии Бобров назначил Заболотного. Разбирались две недели. Причину нашли: тормозные гребёнки лыж полностью не убирались, и были постоянно выпущены на пять миллиметров. Техническая подкомиссия заключила, что экипаж, находясь в кабине, определить этого не мог. Эта причина вкупе с максимальным взлётным весом и свежевыпавшим мокрым снегом и привела к не нарастанию скорости. Всё просто, аки мык бычий. Командир эскадрильи Бек, командир отряда Байкалов и один из инспекторов управления предложили поощрить экипаж за грамотные и своевременные действия по предотвращению аварийной ситуации, могущей, промедли они с прекращением взлёта, перерасти в катастрофическую.
Сам Долголетов так не считал. Подумаешь, прекратили взлёт. Это было единственно правильное решение. Такова их работа. Ну, похвалили бы на разборе и ладно.
Но жизнь иногда преподносит неожиданные сюрпризы. При анализе полётной документации Заболотный обнаружил, что экипаж заправил топлива больше допустимого взлётного веса на... 22 килограмма. То есть допустил перегрузку, нарушив тем самым руководство по лётной эксплуатации. Как уж он это определил (погрешность топливомеров гораздо больше) и повлияла ли такая перегрузка на исход происшедшего, осталось тайной. Конечно же, не повлияла. Да и не было этих лишних килограмм перед взлётом. Они сожгли это топливо, пока рулили на повышенных режимах.
Но вот он первый бюрократический акт нарушения инструкции. Был и второй. В объяснительной командир звена написал, что выпустил перед взлётом закрылки на 30 градусов для уменьшения длины разбега и скорости отрыва.
- Почему вы в нарушение руководства выпустили закрылки на 30 градусов при составляющей бокового ветра больше 5 метров в секунду? - задал вопрос Заболотный. – Вы должны были взлетать без закрылков.
- Не знаю, кто и из каких соображений запретил пользоваться закрылками при ветре 6 метров (именно такой был ветер). Сорок лет самолёт так летал - и ничего. А теперь вдруг прислали изменение. Но при таких условиях, при каких взлетал я, без закрылков взлетать намного опаснее. Это любой лётчик знает. Зачем же мне было усложнять себе и без того не простые условия взлёта, слепо выполняя непродуманную инструкцию? Уж если с выпущенными закрылками мы не могли набрать нужной скорости, то без них тем более не взлетели бы. Но наверняка выкатились бы за пределы полосы.
Григорий знал, что нечто подобное было у самого Заболотного на самолёте Ан-24, когда он выкатился на концевую полосу безопасности. Уж кто-кто, а он-то должен понять ситуацию. С этим были согласны и все члены комиссии. Но не согласен был её председатель.
- Не ваше дело рассуждать, Долголетов, - повысил он голос. - Ваше дело - выполнять инструкции.
- А я за барана в кабине не привык сидеть, - отрызнулся Григорий. - Кстати, все так летают, не я один.
- Это что же, выходит, лётчик-испытатель, написавший инструкцию - баран?
- Самолёт 40 лет назад ещё испытан. И, судя по старому руководству, хорошими испытателями. А уж кто его и зачем до сих пор испытывает - мне неведомо. Наверное, наши академики, - добавил он и только потом заметил, как изменилось лицо Заболотного. Ведь на его груди висел академический значок.
- Лётчики-испытатели - бараны, министр, инструкцию утвердивший - баран. Один Долголетов у нас умник, - ехидно проговорил зам по лётной подготовке. - А то, что все так взлетают - это мы проверим.
Присутствовавший на разборе командир эскадрильи Бек попросил слова.
- Я во всём согласен с Долголетовым и полностью его поддерживаю, - сказал он. – Прав командир звена, все так летают. Не одно поколение лётчиков летало по старому руководству, и оно считалось на редкость удачным. Чувствуется, что его практики испытывали, а не теоретики от аэродинамики. Взлёт без закрылков привёл бы к гораздо худшим последствиям, так как скорость отрыва была бы ещё большей, и самолёт неминуемо бы выкатился за пределы полосы. Да и скорость принятия решения на прекращение взлёта была бы большей.
Ещё Бек сказал, что не знает, сколько часов налетал на Ан-2 летчик-испытатель, а он пролетал на этом типе три десятка лет и считает изменения в руководство не обоснованными. Мало того, даже вредными. Изменение не повышает безопасность, а снижает её, так как не отражает всех условий взлёта. А что касается министра, то он подпишет всё, что ему принесут, считая, что в этих документах истина. Но вероятно и в министерстве, мягко говоря, не все люди умные. Иначе откуда же берутся столько бестолковых, ненужных и даже вредных документов?
Заболотный удивлённо и как-то даже испуганно смотрел на Бека, а когда тот закончил говорить, спросил:
- Вы что же, Нурислам Хамзиевич, призываете нарушать руководство?
- Ничего я не призываю, я поясняю ситуацию.
- Из вашей речи по пояснению ситуации стало ясно, что все лётчики нарушают руководство, - искривился Заболотный в усмешке и оглядел окружающих, словно призывая их посмеяться вместе с ним. В поле его зрения оказался Глотов.
- Твои лётчики тоже так делают?
- Да... в общем-то нет, не замечалось такого, - промычал тот.
- А что скажет командир отряда и его заместитель?
- Считаю, что старое руководство было лучше, - дипломатично ответил Байкалов.
- Полностью согласен, - подтвердил Токарев. - Министр нам друг, но истина дороже.
- Выходит, что в одном подразделении могут нарушать требования документов, в другом нет. Интересно! Почему? Не объясните ли, товарищи командиры?
На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Никто не хотел говорить первым об очевидных вещах. Не выдержал Токарев.
- Зачем ты сказал неправду, Глотов? Тут все свои, говори, как есть.
- Но я действительно не замечал у своих лётчиков таких нарушений, - возмутился тот.
- А сам-то как при таких условиях взлетел бы? - спросил инспектор управления, член комиссии. - Неужели без закрылков?
Но Токарев завёлся и не дал Глотову ответить.
- Ты же новичок в авиации! - выкрикивал он. - Да на оперативных точках с размокших полевых аэродромов без закрылок просто не взлететь! И не один командир, если он не самоубийца, не решиться без них взлетать. Ты об этом не знаешь? Или у твоих лётчиков не дуют боковые ветры больше 5 метров? Дуют. И лётчики твои летают с ограниченных площадок, не сидят неделями и не ждут ветра 5 метров. Летают ведь? Так или нет?
- Да... в общем-то, конечно, так, но...
- Что но? Что? Давайте будем честными хоть здесь, на разборе. Талоны тут никто не отрежет, взысканий тоже не вкатят. А вот как лётчиков учить в ситуации, в какую попал Долголетов, я не знаю. Как раньше - и это было правильно - теперь нельзя. По новому учить - преступником себя будешь чувствовать. Что делать? Не знаем, вот и закрываем глаза на это. Пусть лётчики сами решают, как взлетать. Умный разберётся. А если упёртый дурак попадётся?
Заболотный молчал. Молчал долго. Потом встал и сказал, что разбор закончен.
По результатам расследования был издан приказ. Григорию объявили строгий выговор и изъяли талон нарушений № - 1. Нет сильнее наказания для лётчика, ибо под знак вопроса ставится его профессионализм. Второму пилоту объявили замечание, учитывая непродолжительную работу. Командиру АЭ Беку - выговор. Долголетова перевели из эскадрильи Бека к Глотову.
Так прочувствовал на себе Григорий силу инструкций.
После того, как ознакомились с приказом, лётчики хмуро шутили: теперь будем продолжать взлёт до победного конца. А чего, один хрен - талон отсобачат.
Предсказания синоптиков сбылись: ночью грянул мороз. Утром погода была ясная и тихая, как говорят, миллион на миллион. Даже вечно сомневающаяся Окклюзия без проволочек выписала лётный прогноз.
Второго пилота Малышева сразу отправили на самолёт помогать Кутузову готовить всё необходимое к вылету. Быстро подписали полётное задание и тоже поспешили на стоянку. В техническом домике их встретил удручённый Малышев.
- Что ещё случилось? - спросил Клёнов.
- Случилось, - второй пилот махнул рукой в сторону стоянок. - Самолёт по полуоси в грунт вмёрз - не вырулить. Минус 11 всё же. Да и Кутузова ещё нет.
- Не вырулить, - подтвердили техники, - и буксиром не вытащишь - шасси оторвать можно.
- Ё моё! - вскричал Григорий, невольно скопировав Глотова. - Не понос, так золотуха!
Они сходили к самолёту и убедились, что техники правы. Вернулись и ещё несколько экипажей, пришедших на вылет.
- Что же делать? - спросил Клёнов командира звена.
- А, гори оно всё синим пламенем! - воскликнул тот. - Что нам, больше всех надо? Сейчас пойдём, доложим обстановку. Пускай у начальства голова болит.
- У Заболотного не заболит, - возразил кто-то.
- Конечно. Кость же, чего ей болеть! Если бы мозги были...
- Мысль одна возникла, - почесал подбородок Жорка.
- Говори!
- Подтащить к самолёту печку для подогрева двигателя, ведь его же всё равно греть нужно, и отогреть этой же печкой грунт вокруг колёс. Тогда сами вырулим.
- Что только лётчики не выдумают! - восхитился кто-то из техников. - Но лично я не буду стоянки греть. Этого у меня в должностной инструкции нет.
- Я тоже не нанимался тут землю греть, - поддержал его второй. - Сама отогреется.
- Весь вопрос - когда?
С опозданием приехавший Кутузов тоже возмутился инициативой лётчиков.
- Да как вы его вырулите? Самолёт, словно мамонт, в грунт вмёрз. Отдыхать будем, пока не оттает. Пусть так ишак работает.
- А оттает - снова грязь будет, и опять не вырулишь, - захихикал кто-то. - Замкнутый круг.
Посидели, молча покурили. Клёнов взглянул на командира звена. Тот понял его взгляд, встал.
- Пошли! Попытка - не пытка. Кутузов, подогревай пока двигатель. А там видно будет. Сколько же можно на базе сидеть штаны протирать?
Техник нехотя пошёл к самолёту.
Через час двигатель был прогрет и опробован на всех режимах. Потом рукава с тёплым воздухом подтащили к колёсам шасси.
- Что это вы делаете, мужики? - удивился проходящий мимо техник Зародов. – Сколько тут работаю - такого не видел.
- Не то ещё увидишь! - проворчал орудующий лопатой Долголетов.
Он вырубал в земле перед колёсами наклонные канавки, чтобы по ним самолёт мог выкатиться на ровную поверхность.
- Это вам нужно запатентовать, - продолжал изгаляться техник. - Глядишь, премию получите.
- Ступай отсюда! — посоветовал ему Клёнов. - И без тебя юмористов хватает.
- Вот и давай полезные советы! - развёл руками Зародов. - Нет, чтобы спасибо сказать. Ну, народ!
Ещё через час самостоятельно вырулили на заасфальтированный пятачок, дозаправили горючим, загрузили всё необходимое.
- А я не могу сейчас вылетать, - объявил Кутузов. - Я без вещей приехал.
- Вы, господин фельдмаршал, на работу приехали или на съезд бездельников? – спросил Долголетов.
- Какой ещё съезд? - удивился техник. - Я знал, что не вырулить, поэтому и приехал без вещей. Они же, - махнул рукой в сторону самолётов, - как надолбы противотанковые в земной шар вмёрзлые.
- А вот этот, видишь, уже не вмёрзлый, - передразнил его Клёнов. - Так что давай, гони за вещами. Через два часа вылетаем.
- Не-е, не могу сегодня, - заныл Кутузов. - Вещи ещё собирать надо, да и приболел я что-то из-за морозов. Простудился, видать.
- Ты вот что, Алексей Иваныч, - подступил к нему Долголетов, - не срывай вылет, неприятности будут. Это первое. А во вторых, если успеем прилететь до закрытия магазина, а мы успеем, если ты...
- А возьмёшь? - лицо Кутузова вдруг озарилось лучезарной улыбкой.
- Возьму и даже не одну, - заверил Григорий. - Посидим, поохаем на радостях, что отсюда, наконец, смотались.
Но улыбка на лице техника вдруг угасла, и он резонно вопросил:
- Да где же ты их возьмёшь, Григорий? Этого даже в городе днём с огнём не найдёшь. У меня талоны за март пропали.
- Агроном из-под земли достанет, - заверил Долголетов. - Ты что же, первый день замужем?
- Так-то оно так,- поскрёб грязной рукой затылок однофамилец великого полководца. - И принять разрешишь?
- А почему бы нет? Сегодня можно. Лишь бы с базы вырваться.
- А как же все эти приказы? На точке-то ведь нельзя-я?
- Сам знаешь, как. Не первый раз. Не тянул бы ты резину.
- Ну, да! Ну, да! - зачастил Кутузов. - Конечно, знаю. - Он взглянул на часы. Час – до дома. Час - обратно. Полчаса - на сборы. Плюс-минус, сальдо-бульдо, - наморщил лоб, прикидывая, - через три часа буду здесь. Как штык.
- За бутылку водки на Сахалин пешком уйдёт, - глядя вслед резво шагающему к проходной Кутузову, сказал Григорий. - И вот таким кадрам мы вынуждены доверять серьёзное дело безопасности полётов. Ты с ним повнимательней будь, Жорка. Лодырь редкий, да и в материальной части не очень силён. Требует повышенного и постоянного контроля.
- Знаю, - вздохнул Клёнов. - И зачем у меня Зародова убрали? Тот хотя и пьёт, но дело своё знает.
- Ха, все хотят Зародова. А Кутузова никто не хочет, - пояснил командир звена. - Вот и решили его каждый год с разными командирами закреплять, чтобы никому обидно не было.
- Понятно, - усмехнулся Клёнов. - Ты что же, в самом деле ему литр купить хочешь?
- Обойдётся. Но сегодня можно. У меня в самолёте бутылка в портфеле лежит. Я её всегда с собой вожу. В нашей бродячей жизни пригодится. За неё что угодно сделают в сельской местности. Да и самому может пригодиться. Ты, кстати, у самолёта ночью ни разу не ночевал?
Клёнов вспомнил своего первого командира Зубарева, первый вылет на химию и тот давний ночной полёт в поисках полевого аэродрома, едва не закончившийся серьёзными последствиями. Если бы они не заметили тогда в лучах фар злосчастную борону, угрожающе выставившую вверх свои клыки, неизвестно, что бы с ними было. Скорее всего, сгорели бы. Это была его первая ночёвка в степи у самолёта.*
* Подробно описано в повести "Командировка на химию".
И Гошка, грустно усмехнувшись, ответил:
- Кому не приходилось.
- Сегодня-то не придётся у костра ночевать? - забеспокоился Малышев.
- Ты думаешь, что я зря там сидел, вас ожидаючи? Как прогудим над деревней – агроном тут же приедет. Там уже и квартира готова. Отдельный дом. Хозяйка в другом живёт, неподалёку. Будет приходить к вам жратву готовить. Всё оговорено. У ней и дочка есть, - подмигнул Малышеву, - выпускница. Как на это смотришь?
- Посмотрим, - пожал плечами Дима.
Перед вылетом прибежал на стоянку обрадованный Глотов. Он всегда провожал свои экипажи.
- Ну, молодцы, ребята, молодцы, - кудахтал он. - На таких, как вы, Аэрофлот держится. Непременно благодарность объявим.
- Вы бы позаботились, командир, чтобы Заболотный выговор Григорию не вкатил за нарушение инструкции, - сказал Клёнов. - А благодарностей нам не надо. Мы ведь не своим делом занялись, потому и улетаем. Другие-то не улетят.
Глотов хмуро посмотрел на Клёнова. Он ещё не мог забыть недавней с ним стычки, когда только вмешательство Токарева позволило ему проводить беременную жену.
- Конечно, позабочусь, - ответил он.
Через десять минут они взлетели и взяли курс на Ак-Чубей. Погода была прекрасной, настроение – тоже. Наконец-то закончились все земные хлопоты, и они улетели из опостылевшей базы. В полёте даже не брали карту в руки: трассу знали, как свои пять пальцев.
Через час Заболотный узнал, что на АХР вылетел из всех запланированных бортов только самолёт Клёнова. Он зашёл в соседний кабинет, где находилась эскадрилья.
- Как ему удалось взлететь? - спросил Глотова.
- Ну, Долголетов-то не взлетит. Они сделали то, от чего техники отказались, - радостно сообщил Глотов. - Молодцы!
Лицо заместителя Боброва стало хмурым.
- Опять Долголетов? Мало того, что самовольно на базу прибыл, так и здесь самодеятельностью занялся. Кстати, где его объяснительная?
Глотов, хмурясь, достал из папки листок и протянул начальнику. Начальник похлопал себя по карманам, ручки не было. Он взял её со стола Глотова и, не читая, начеркал: «ОК, объявить выговор за нарушение приказа КОО № 117». И размашисто расписался.
- Может не надо, командир? - неуверенно спросил Глотов.
Заболотный поднял голову и удивлённо посмотрел на командира эскадрильи.
- Это, с каких же пор руководитель передового подразделения стал защищать нарушителей?
- Да... я ничего. Но всё же... и план горит, - залепетал Глотов. - Другие-то не захотели, а эти. Но так-то, оно, конечно, верно.
- Что верно? - Заболотный смотрел на него, как удав на кролика, немигающим вытаращенным взглядом. - Что, я спрашиваю, верно?
- Ну, этот выговор. Всё-таки нарушение. Если каждый так...
- Вот именно, нарушение. Приказы надо выполнять. Если одному простим – другим понравится нарушать. - Начальник снова уставился на Глотова гипнотизирующим взглядом. - Или ты с этим не согласен?
- Согласен, но...
- Что? Какие ещё но?
- Да нет, всё верно, - зачесался Глотов. - Просто я хотел сказать, что...
- Это я хочу сказать, - перебил его Заболотный, - что выполняю функции командира эскадрильи. Это твоя работа следить за дисциплиной и выполнением приказов и указаний твоими подчинёнными. Или я не прав?
Глотов дёрнулся, пытаясь что-то сказать, но, встретив гипнотизирующий не мигающий взгляд начальника, промолчал. Заболотного он знал не первый год и знал, что противоречить ему бесполезно. Он мог развести такую длинную демагогию, что хватило бы на пару часов. А это не смог бы выдержать даже привычный к чинопочитанию Глотов.
С другой стороны его по своему ущемляло, что на объяснительной, написанной на его имя, нет даже резолюции его. Глотова, как будто он и не командир эскадрильи. Но он пока ещё командир и с его мнением, худо-бедно, Заболотный считаться обязан.
- Так что же, я не прав? - услышал он голос Заболотного.
- Конечно, вы правы, командир. Порядок один для всех, - Глотов почесал под рубашкой грудь, словно ему туда бросили горсть муравьёв. - Но ведь бывают моменты, когда...
Он мысленно пытался сформулировать и намекнуть Заболотному, что даже высшему начальнику не очень-то удобно нарушать дисциплинарный устав. Ведь на объяснительной Долголетова - пусть только даже для приличия - но должна стоять виза его, командира эскадрильи. Любая, пусть тысячу раз формальная, но должна. Хотя бы только для того, чтобы не ущемлять его самолюбие.
И как это так легко удаётся решать подобные проблемы Беку? Тот, наливаясь чернотой и брызгая слюной, но умудряется отстаивать свою точку зрения. Правда, не всегда результативно. И из-за этого считается не коммуникабельным.
- ...бывают моменты, когда, - продолжал мямлить Глотов, - когда решение может принять и командир эс... то есть и нижестоящий командир.
- Что-о? - округлил глаза Заболотный. - Что? Это на что ты намекаешь? На ревизию моих действий? Глотов?
- Нет, нет, нет, - зачастил командир эскадрильи. - Какие ревизии? Просто я хочу сказать, что я должен был отреагировать на действия Долголетова сам и незамедлительно, не дожидаясь, когда нас... когда вам. Ну, я вообще-то так и хотел, но тут как раз вы вошли.
- Вот именно, должен! - Заболотный протянул Глотову бумагу. - Отнеси в отдел кадров на оформление. - Или ты, быть может, всё же не согласен со мной?
В знак согласия Глотов молча нагнул голову. А Заболотный молча скрылся за дверью.
- Накрылись премиальные у Григория, - посожалел начальник штаба. - А за что?
Неужели нельзя было разобраться?
- Мои премиальные тоже накроются, - скривился Глотов, словно проглотил что-то кислое. - За что? Вот и работай, старайся. Оказывается, Анисимыч, ни хрена не делать - лучше.
- Да, - широко улыбнулся начальник штаба, - не взлети Гриша сегодня, может, и были бы премиальные.
- Дурдом! - пожал плечами командир и поплёлся в отдел кадров.
Как раз в это время экипаж Клёнова на высоте 900 метров подходил к приводу аэропорта Ак-Чубей. В кабине сидели он и Долголетов. В фюзеляже за химическим баком среди разбросанного всюду барахла устроились Малышев с Кутузовым и резались в карты. Кутузов часто проигрывал и ему то и дело приходилось орать, перекрывая шум двигателя «Я дурак!».
- Громче! - требовал Дима. - Я не слышу!
- Я дурак! - орал во всё горло Кутузов. - Хватит, Дима. Я не Шаляпин. Давай лучше в очко на интерес.
- В азартные игры не играю, - отказался Малышев.
- Тогда я посплю, - и Кутузов завалился на старые промасленные чехлы.
Дима полез в кабину, стал в проходе перед центральным пультом и осмотрел окрестности.
- Ак-Чубей впереди, через 15 минут будем на месте, - пояснил Григорий. – Что там Кутузов делает?
- Спать завалился.
- Не успеет уснуть, скоро снижаться начнём.
На точку они вышли на высоте сто метров.
- Видишь самую длинную улицу? - спросил Григорий Клёнова. - Держи вдоль неё. Как раз над домом агронома пройдём. А дом, где будем жить - рядом.
Резким маневром Гошка довернул самолёт и, не сбавляя оборотов двигателя, перевёл самолёт в снижение. Теперь они неслись над самыми крышами со скоростью 50 метров в секунду. Когда до дома агронома осталось метров 200, Долголетов резко перевёл лопасти винта на малый шаг и снова прибрал обороты. Двигатель взвыл на нерасчётных оборотах. Теперь на земле не осталось ни одного равнодушного человека, все невольно задрали вверх головы. Пролетев над домом, с разворотом и набором высоты зашли на повторный заход. Опять снизились, и снова взвыл двигатель.
- Ага, вижу его, из дома вышел, - прокричал Григорий.
- Я тоже вижу, рукой машет в сторону аэродрома.
- Значит приедет. Пошли на аэродром.
Левым разворотом вышли на посадочный курс, на десяти метрах, до минимума сбавив скорость, прошлись над полосой.
- Вроде всё нормально.
- Да, нормально. Заходим на посадку.
Григорий быстро связался с базой и доложил, что через минуту будет посадка на оперативной точке, получил подтверждение и выключил станцию.
- Экипаж, садимся!
После пробега Кутузов выскочил из самолёта и знаками начал показывать, как зарулить на якорную стоянку. Он поднимал вверх то левую, то правую руку, чтобы самолёт установился точно по нужным координатам. Наконец сделал крест и заорал «Стоп!», как будто его могли услышать в кабине. Двигатель выключили, и выпрыгнули из самолёта. Закурили.
- Ох, неужели выбрались из дурдома? - не поверил Клёнов.
- Выбрались, Жорка! А вот другие остались.
- Ха-ха-ха! - рассмеялся Кутузов. - А завтра-то мороз ещё сильнее обещают. Ой, анекдот! Ну, командир, давай по сто грамм за приезд.
- Круто начинаешь, Алексей Иваныч!
- Обещал же! - надул губы техник, словно ребёнок. - Вот жена пирожков на закуску дала. Ещё тёплые.
- Вечером, вечером, Лёша! Самолёт ещё сдать надо сторожу и кое-какие дела решить. На квартиру приедем - выпьем.
Кутузов взглянул на часы и разочарованно вздохнул. До вечера было ещё далеко. Завывая мотором, из-за лесополосы показался УАЗ агронома.
- Ну, наконец-то! - вышел он из кабины. - А я думаю, куда ты пропал? - обратился он к Григорию, здороваясь со всеми за руку.
- Самолёт сломался.
- А у нас всё готово к работе.
- Отлично, завтра с утра и начнём.
А в это самое время инспектор отдела кадров Бронского аэропорта извлёк из ящика трудовую книжку Григория и раскрыв её, покачал головой. Третий выговор и всё от Заболотного. За что? Хороший парень-то. Он вздохнул и взял ручку. Ну да ничего, у Заболотного их больше.
Но от выговоров ещё никто не умирал.
Не надо быть известным магом,
Чтоб жизни предсказать излом:
Он мог бы быть, и был бы благом,
Не окажись случайно злом.
Командир звена Долголетов, бесполезно просидевший три дня в Ак-Чубее в ожидании Клёиова безо всякой информации, не выдержал и с попутным вертолётом нефтяников прилетел на базу. Грязный, помятый, злой и не выспавшийся - в доме колхозника, где жил, несмотря на холод, не топили - он ворвался в кабинет Глотова и вместо приветствия прямо с порога прорычал:
- Долго мне ещё сидеть в этой дыре в ожидании самолёта? Где он, чёрт возьми?
- О-о, Долголетов! - невозмутимо воскликнул Глотов, с грохотом отодвигая стул и выбираясь из-за стола. - Здравствуй, дорогой! Ты уж извини, так получилось.
- Но меня-то могли бы в известность поставить! Торчу там без дела в полном неведении.
- План на перелёт мы каждый день давали, - оправдывался Глотов. - А что тебе, нет самолёта - сиди, отдыхай.
- Да, конечно! Там же Сочи. Гостиница - что колхозный телятник. Грязь, холод. Пожрать во всём поселке ничего не найти. Не пойму, чем там люди питаются? Тараканы и те полуживые.
- Клопов-то хоть не было? Спросил начальник штаба и втянул голову в плечи, словно за воротником у него шуровало с десяток этих кровососущих тварей. - Я клопов жутко боюсь.
- Всякое в нашей бродячей жизни бывает, - отмахнулся Григорий. - Так в чём всё-таки дело? Почему Клёнов до сих пор здесь?
- Двигатель у него затрясло. Три дня не могли причину найти. А потом...
- Что потом?
- Самолёт со стоянки не могли вытащить, - невесело усмехнулся командир эскадрильи. - Там же болото. А тягач, как назло, сломался. Я уже на завтра план поставил. Будет трактор - улетите.
Командир звена только присвистнул.
- И не один борт за это время не вылетел?
- Ни один. Но завтра синоптики похолодание обещают до минус десяти. Так что должно подмёрзнуть наше болото за ночь. Тогда и без трактора обойдемся.
- А что же наш доблестный штаб в обком докладывал все эти дни?
- Метеоусловиями прикрывались. Не в первый раз.
- Ох, и надоела мне такая работа! - в сердцах произнёс Григорий. - Когда у нас что-то к лучшему изменится?
- К лучшему - это вряд ли. А вот к худшему - вполне вероятно, - сказал начальник штаба. - Тебе перемен хочется?
- Хочется, Анисимыч! Очень хочется! Надоела эта система, в которой только крайние виноваты. Хочется с Боброва спросить за те же стоянки. И кто виноват в срыве вылетов?
- Погода, Григорий, виновата. И российское разгильдяйство. На Руси всегда так: пока мужик лошадь в сани запрягает, а снег-то уже сошёл.
- Российское разгильдяйство за бездеятельность не накажешь. В нём конкретные люди виноваты. А такие почему-то никогда не находятся.
- Как это? А стрелочники? Смотри, Григорий, сам таким стрелочником не окажись.
- Накаркаешь! - покосился на начальника штаба Григорий.
Накаркал. Открылась дверь и в проём её втиснулась располневшая в последнее время фигура Заболотного. Все нехотя встали, приветствуя начальство. Он поздоровался с Глотовым за руку, остальным даже не кивнул, словно их не было, и спросил:
- Сколько у тебя самолётов на точках?
- Восемь, как и в начале недели, - ответил Глотов. - Столько же готовы вылететь и вылетели бы, если...
- «Если» - не наше дело, - одёрнул его зам по лётной. - Наше дело – безопасность полетов.
- Это-то понятно, - согласился Глотов, - но план...
- План в ущерб безопасности нам не нужен, - назидательно произнёс Заболотный и пояснил, зачем ему нужны свежие данные о количестве бортов на точках: для отчёта.
«Кому это нужно - тот давно знает», - подумал Глотов, а вслух произнёс:
- Понятно. У вас ведь могут в любой момент спросить.
Начальство повернулось, чтобы уйти, но тут взгляд Заболотного задержался на Григории.
- А ведь вы должны находиться на оперативной точке. Почему здесь?
- Прибыл для уточнения обстановки, - коротко доложил Долголетов.
- Кто вам разрешил прибыть на базу?
- Никто не разрешал.
- Вы знаете приказ командира ОАО о том, что прибытие на базу разрешается только с санкции старшего начальника?
- Да, знаю. Но обстановка сложилась так, что я...
- Напишете объяснительную записку на моё имя. Получите взыскание.
- Командир, позвольте, я объясню. Дело в том, что я...
- Это вы ему объясните, - повёл подбородком зам. по лётной на Глотова. - А мне и так ясно: приказы пишутся не для вас. С дисциплиной у вас не всё в порядке, товарищ командир звена. - Он повернулся всем своим тучным телом к Глотову. - Сделайте выводы.
- Разберёмся, - закивал тот.
Когда за начальством закрылась дверь, лицо начальника штаба искривилось в гримасе сожаления.
- С прибытием тебя, Григорий! Давно дома не был?
- Да пошёл... козёл! - не выдержал тот. - Что он хочет? Я напишу ему, только не объяснительную, а рапорт об освобождении от должности. Пусть сам в такой обстановке работает. Посмотрим, что будет. Выскочка! Сам-то химии не нюхал, быстро в академию смотался. Даже выслушать не захотел.
- Да ты не психуй, не психуй, - подкатился к нему Глотов, - успокойся. Он прав, ты же самовольно прилетел. Но это ерунда. На всякий случай напиши объяснительную и оставь её мне. Разберёмся. Поезжай к семье, завтра к вылету приедешь.
- Ты бы мог сказать, командир, что вызвал его сам, - вмешался его помощник. - А то ведь ни за что выговор схлопочет... стрелочник.
- Схлопочет, схлопочет, - пробурчал Глотов. - Накаркал ты, Анисимыч! Да, надо бы было сказать, что я вызвал, но всё так неожиданно получилось. Чёрт его к нам занёс! Ведь по полгода не заходит, а тут! Но он мог проверить, правду ли говорим.
- Каким образом?
- Каким, каким! Запросил бы в радиобюро копию с разрешением. А там ничего нет. А, потом, разрешение такое может только командир отряда давать. А я кто? Вот незадача! Но я завтра объясню ему, почему так вышло. Он поймёт.
- Зачем тогда командир эскадрильи нужен, если он своими лётчиками распоряжаться не может?
- Таков приказ, - вздохнул Глотов, - что сделаешь. Не я же его выдумал.
- Этот приказ - полное недоверие к нам и командиру эскадрильи. Выдумал его Заболотный, - зло произнёс Долголетов. - Выходит, нам не доверяют. А если так, почему же поручают такую ответственную работу? Парадокс какой-то!
- Авиация - страна парадоксов, - проскрипел начальник штаба. - Это давно известно и не удивительно. Но я бы удивился, если бы тебя, Григорий, выслушали и вникли в твои проблемы.
Начальник штаба у Глотова был человек воевавший, когда не было места проволочкам и бюрократам. Там за это было одно наказание. Нет, не выговор. Военно-полевой суд.
Глотов сел за стол, подпёр подбородок рукой и задумался. Ситуация! А ведь все молчали, когда на разборе командного состава Заболотный предложил такое. Якобы для усиления контроля за экипажами, работающими в отрыве от базы. В сущности-то своей верное решение. Но основанное на недоверии к лётчикам.
Прежде, чем уехать домой, Долголетов разыскал в гостинице Клёнова, и они договорились, что сделают завтра всё, чтобы улететь с порядком опостылевшей базы.
По недавно пришедшей из недр то ли министерских, то ли управленческих инструкции командиры звеньев теперь должны были выставлять на оперативные точки свои самолеты лично. Это означало, что командир звена должен прилететь на место базирования вместе с экипажем, осмотреть и определить состояние взлётной полосы с воздуха и, если пригодна, совершить посадку. Помимо этого та же инструкция требовала осмотреть посадочную площадку накануне с земли тем же командиром звена. Как это сделать, не пояснялось. Ведь у каждого командира самолёты расположены в радиусе до 150 километров. От базы - за 500 и более километров. Вот и попробуй накануне всё сделать. Не разрешалось и на базу прилетать за самолётом, как это сделал Долголетов. Поэтому придумали аэродромы подскока, которыми служили стационарные аэродромы местных воздушных линий, куда, слава богу, ещё разрешалось садиться в весеннюю распутицу командирам самолётов самостоятельно.
Конечно же, такая инструкция писалась с благой целью повышения безопасности полетов. Имелось в виду, то командир звена имеет богатый опыт подбора площадок с воздуха и посадок на них. На практике же нередко командиры самолётов имели больший опыт, чем их недавно назначенные на должность начальники. И не они учили, а сами учились у командиров самолётов. Но это уже никого не волновало. Приказ - есть приказ. Так бывало и среди другого командного состава. Нередко заместитель командира эскадрильи имел меньший опыт, чем командир звена и, даже, чем командир самолёта.
Долголетов не первый год знал Клёнова и мог бы доверить ему всё, что умел сам. Но нельзя. И не важно, что на местах командирам видней, кому и что можно доверить и как лучше сделать. Не секрет, что иногда инструкции загоняли лётчиков в угол. А инициатива наказуема. Уж это-то Григорий ощутил на себе в полной мере.
Год назад, в середине марта, когда дыхание весны ещё не значительно и проявляется только в ярком солнце и удлинении светового дня, он производил взлёт с базового аэродрома. В тот день было на редкость тепло, и накануне выпавший снег стал мокрым и липким. Взлетали они на лыжах во второй половине дня. Лётчики знают, что рулить по такому снегу приходиться на повышенных оборотах двигателя, значительно больших, чем рекомендовано руководством по лётной эксплуатации. Если выдерживать эти режимы - никогда не покатишься, лыжи прилипают к снегу, а самолёт останавливается. И на это нигде не обращали внимания, врубая, если нужно, даже взлётный режим.
Как обычно они вырулили на исполнительный старт, доложили диспетчеру старта о готовности к взлёту. Получили разрешение, и Григорий привычно скомандовал:
-Взлетаем! Держать взлётный режим!
Уже через несколько секунд разбега задёргался второй пилот, а спустя ещё мгновение доложил:
- Командир, скорость не нарастает!
Он видел это и сам. Самолёт пробежал уже больше половины полосы и по всем законам аэродинамики должен был достичь скорости отрыва. Тысячесильный двигатель ревел на форсаже, но не в состоянии был «отодрать» самолет от взлётной полосы.
- Командир, скорость 70, больше не растёт! - уже тревожно заорал второй пилот.
Григорий бросил взгляд вперед: выходные знаки, показывающие конец полосы, быстро приближались. Дальше был забор, аэродромные постройки и несколько рядов лесополосы. Продолжать взлёт было равносильно самоубийству. В голове молниеносно пронеслось: прерванный взлет считается предпосылкой к лётному происшествию со всеми вытекающими последствиями - отстранением от полетов и созданием комиссии по расследованию. Всё это сопровождается писанием бумаг, дотошным допросом экипажа и трёпом нервов. А кому хочется чувствовать себя подследственным? Комиссия задаёт десяти вопросов, пытаясь уличить лётчика в неискренних ответах. Особенно, когда не находит явных претензий к материальной части.
И у него мелькнула мысль продолжать взлёт. Но чем заканчивается отрыв самолёта на малой скорости, Григорий прекрасно знал. Бросив мимолетный взгляд на прибор скорости - стрелка замерла на цифре 70, словно самолёт держал за хвост кто-то невидимый - мгновенно оценил обстановку.
- Взлёт прекращаем! Малый газ!
Второй лётчик, ждавший такую команду, мгновенно выполнил приказание. Чтобы не выкатиться за пределы полосы, он сразу же применил интенсивное торможение. Остановились они в трёх метрах от концевой полосы безопасности, доложили диспетчеру о не нарастании скорости.
- Заруливайте на стоянку, - слегка вибрирующим голосом ответил тот. Видимо, со стороны было не очень приятно смотреть, как взбесившийся самолёт несётся на аэродромные постройки.
Всю полётную документацию арестовали, самолёт опечатали. Создали комиссию. Экипаж, как водится, от полётов отстранили. Заставили написать подробные объяснения. Председателем комиссии Бобров назначил Заболотного. Разбирались две недели. Причину нашли: тормозные гребёнки лыж полностью не убирались, и были постоянно выпущены на пять миллиметров. Техническая подкомиссия заключила, что экипаж, находясь в кабине, определить этого не мог. Эта причина вкупе с максимальным взлётным весом и свежевыпавшим мокрым снегом и привела к не нарастанию скорости. Всё просто, аки мык бычий. Командир эскадрильи Бек, командир отряда Байкалов и один из инспекторов управления предложили поощрить экипаж за грамотные и своевременные действия по предотвращению аварийной ситуации, могущей, промедли они с прекращением взлёта, перерасти в катастрофическую.
Сам Долголетов так не считал. Подумаешь, прекратили взлёт. Это было единственно правильное решение. Такова их работа. Ну, похвалили бы на разборе и ладно.
Но жизнь иногда преподносит неожиданные сюрпризы. При анализе полётной документации Заболотный обнаружил, что экипаж заправил топлива больше допустимого взлётного веса на... 22 килограмма. То есть допустил перегрузку, нарушив тем самым руководство по лётной эксплуатации. Как уж он это определил (погрешность топливомеров гораздо больше) и повлияла ли такая перегрузка на исход происшедшего, осталось тайной. Конечно же, не повлияла. Да и не было этих лишних килограмм перед взлётом. Они сожгли это топливо, пока рулили на повышенных режимах.
Но вот он первый бюрократический акт нарушения инструкции. Был и второй. В объяснительной командир звена написал, что выпустил перед взлётом закрылки на 30 градусов для уменьшения длины разбега и скорости отрыва.
- Почему вы в нарушение руководства выпустили закрылки на 30 градусов при составляющей бокового ветра больше 5 метров в секунду? - задал вопрос Заболотный. – Вы должны были взлетать без закрылков.
- Не знаю, кто и из каких соображений запретил пользоваться закрылками при ветре 6 метров (именно такой был ветер). Сорок лет самолёт так летал - и ничего. А теперь вдруг прислали изменение. Но при таких условиях, при каких взлетал я, без закрылков взлетать намного опаснее. Это любой лётчик знает. Зачем же мне было усложнять себе и без того не простые условия взлёта, слепо выполняя непродуманную инструкцию? Уж если с выпущенными закрылками мы не могли набрать нужной скорости, то без них тем более не взлетели бы. Но наверняка выкатились бы за пределы полосы.
Григорий знал, что нечто подобное было у самого Заболотного на самолёте Ан-24, когда он выкатился на концевую полосу безопасности. Уж кто-кто, а он-то должен понять ситуацию. С этим были согласны и все члены комиссии. Но не согласен был её председатель.
- Не ваше дело рассуждать, Долголетов, - повысил он голос. - Ваше дело - выполнять инструкции.
- А я за барана в кабине не привык сидеть, - отрызнулся Григорий. - Кстати, все так летают, не я один.
- Это что же, выходит, лётчик-испытатель, написавший инструкцию - баран?
- Самолёт 40 лет назад ещё испытан. И, судя по старому руководству, хорошими испытателями. А уж кто его и зачем до сих пор испытывает - мне неведомо. Наверное, наши академики, - добавил он и только потом заметил, как изменилось лицо Заболотного. Ведь на его груди висел академический значок.
- Лётчики-испытатели - бараны, министр, инструкцию утвердивший - баран. Один Долголетов у нас умник, - ехидно проговорил зам по лётной подготовке. - А то, что все так взлетают - это мы проверим.
Присутствовавший на разборе командир эскадрильи Бек попросил слова.
- Я во всём согласен с Долголетовым и полностью его поддерживаю, - сказал он. – Прав командир звена, все так летают. Не одно поколение лётчиков летало по старому руководству, и оно считалось на редкость удачным. Чувствуется, что его практики испытывали, а не теоретики от аэродинамики. Взлёт без закрылков привёл бы к гораздо худшим последствиям, так как скорость отрыва была бы ещё большей, и самолёт неминуемо бы выкатился за пределы полосы. Да и скорость принятия решения на прекращение взлёта была бы большей.
Ещё Бек сказал, что не знает, сколько часов налетал на Ан-2 летчик-испытатель, а он пролетал на этом типе три десятка лет и считает изменения в руководство не обоснованными. Мало того, даже вредными. Изменение не повышает безопасность, а снижает её, так как не отражает всех условий взлёта. А что касается министра, то он подпишет всё, что ему принесут, считая, что в этих документах истина. Но вероятно и в министерстве, мягко говоря, не все люди умные. Иначе откуда же берутся столько бестолковых, ненужных и даже вредных документов?
Заболотный удивлённо и как-то даже испуганно смотрел на Бека, а когда тот закончил говорить, спросил:
- Вы что же, Нурислам Хамзиевич, призываете нарушать руководство?
- Ничего я не призываю, я поясняю ситуацию.
- Из вашей речи по пояснению ситуации стало ясно, что все лётчики нарушают руководство, - искривился Заболотный в усмешке и оглядел окружающих, словно призывая их посмеяться вместе с ним. В поле его зрения оказался Глотов.
- Твои лётчики тоже так делают?
- Да... в общем-то нет, не замечалось такого, - промычал тот.
- А что скажет командир отряда и его заместитель?
- Считаю, что старое руководство было лучше, - дипломатично ответил Байкалов.
- Полностью согласен, - подтвердил Токарев. - Министр нам друг, но истина дороже.
- Выходит, что в одном подразделении могут нарушать требования документов, в другом нет. Интересно! Почему? Не объясните ли, товарищи командиры?
На какое-то время в комнате воцарилась тишина. Никто не хотел говорить первым об очевидных вещах. Не выдержал Токарев.
- Зачем ты сказал неправду, Глотов? Тут все свои, говори, как есть.
- Но я действительно не замечал у своих лётчиков таких нарушений, - возмутился тот.
- А сам-то как при таких условиях взлетел бы? - спросил инспектор управления, член комиссии. - Неужели без закрылков?
Но Токарев завёлся и не дал Глотову ответить.
- Ты же новичок в авиации! - выкрикивал он. - Да на оперативных точках с размокших полевых аэродромов без закрылок просто не взлететь! И не один командир, если он не самоубийца, не решиться без них взлетать. Ты об этом не знаешь? Или у твоих лётчиков не дуют боковые ветры больше 5 метров? Дуют. И лётчики твои летают с ограниченных площадок, не сидят неделями и не ждут ветра 5 метров. Летают ведь? Так или нет?
- Да... в общем-то, конечно, так, но...
- Что но? Что? Давайте будем честными хоть здесь, на разборе. Талоны тут никто не отрежет, взысканий тоже не вкатят. А вот как лётчиков учить в ситуации, в какую попал Долголетов, я не знаю. Как раньше - и это было правильно - теперь нельзя. По новому учить - преступником себя будешь чувствовать. Что делать? Не знаем, вот и закрываем глаза на это. Пусть лётчики сами решают, как взлетать. Умный разберётся. А если упёртый дурак попадётся?
Заболотный молчал. Молчал долго. Потом встал и сказал, что разбор закончен.
По результатам расследования был издан приказ. Григорию объявили строгий выговор и изъяли талон нарушений № - 1. Нет сильнее наказания для лётчика, ибо под знак вопроса ставится его профессионализм. Второму пилоту объявили замечание, учитывая непродолжительную работу. Командиру АЭ Беку - выговор. Долголетова перевели из эскадрильи Бека к Глотову.
Так прочувствовал на себе Григорий силу инструкций.
После того, как ознакомились с приказом, лётчики хмуро шутили: теперь будем продолжать взлёт до победного конца. А чего, один хрен - талон отсобачат.
Предсказания синоптиков сбылись: ночью грянул мороз. Утром погода была ясная и тихая, как говорят, миллион на миллион. Даже вечно сомневающаяся Окклюзия без проволочек выписала лётный прогноз.
Второго пилота Малышева сразу отправили на самолёт помогать Кутузову готовить всё необходимое к вылету. Быстро подписали полётное задание и тоже поспешили на стоянку. В техническом домике их встретил удручённый Малышев.
- Что ещё случилось? - спросил Клёнов.
- Случилось, - второй пилот махнул рукой в сторону стоянок. - Самолёт по полуоси в грунт вмёрз - не вырулить. Минус 11 всё же. Да и Кутузова ещё нет.
- Не вырулить, - подтвердили техники, - и буксиром не вытащишь - шасси оторвать можно.
- Ё моё! - вскричал Григорий, невольно скопировав Глотова. - Не понос, так золотуха!
Они сходили к самолёту и убедились, что техники правы. Вернулись и ещё несколько экипажей, пришедших на вылет.
- Что же делать? - спросил Клёнов командира звена.
- А, гори оно всё синим пламенем! - воскликнул тот. - Что нам, больше всех надо? Сейчас пойдём, доложим обстановку. Пускай у начальства голова болит.
- У Заболотного не заболит, - возразил кто-то.
- Конечно. Кость же, чего ей болеть! Если бы мозги были...
- Мысль одна возникла, - почесал подбородок Жорка.
- Говори!
- Подтащить к самолёту печку для подогрева двигателя, ведь его же всё равно греть нужно, и отогреть этой же печкой грунт вокруг колёс. Тогда сами вырулим.
- Что только лётчики не выдумают! - восхитился кто-то из техников. - Но лично я не буду стоянки греть. Этого у меня в должностной инструкции нет.
- Я тоже не нанимался тут землю греть, - поддержал его второй. - Сама отогреется.
- Весь вопрос - когда?
С опозданием приехавший Кутузов тоже возмутился инициативой лётчиков.
- Да как вы его вырулите? Самолёт, словно мамонт, в грунт вмёрз. Отдыхать будем, пока не оттает. Пусть так ишак работает.
- А оттает - снова грязь будет, и опять не вырулишь, - захихикал кто-то. - Замкнутый круг.
Посидели, молча покурили. Клёнов взглянул на командира звена. Тот понял его взгляд, встал.
- Пошли! Попытка - не пытка. Кутузов, подогревай пока двигатель. А там видно будет. Сколько же можно на базе сидеть штаны протирать?
Техник нехотя пошёл к самолёту.
Через час двигатель был прогрет и опробован на всех режимах. Потом рукава с тёплым воздухом подтащили к колёсам шасси.
- Что это вы делаете, мужики? - удивился проходящий мимо техник Зародов. – Сколько тут работаю - такого не видел.
- Не то ещё увидишь! - проворчал орудующий лопатой Долголетов.
Он вырубал в земле перед колёсами наклонные канавки, чтобы по ним самолёт мог выкатиться на ровную поверхность.
- Это вам нужно запатентовать, - продолжал изгаляться техник. - Глядишь, премию получите.
- Ступай отсюда! — посоветовал ему Клёнов. - И без тебя юмористов хватает.
- Вот и давай полезные советы! - развёл руками Зародов. - Нет, чтобы спасибо сказать. Ну, народ!
Ещё через час самостоятельно вырулили на заасфальтированный пятачок, дозаправили горючим, загрузили всё необходимое.
- А я не могу сейчас вылетать, - объявил Кутузов. - Я без вещей приехал.
- Вы, господин фельдмаршал, на работу приехали или на съезд бездельников? – спросил Долголетов.
- Какой ещё съезд? - удивился техник. - Я знал, что не вырулить, поэтому и приехал без вещей. Они же, - махнул рукой в сторону самолётов, - как надолбы противотанковые в земной шар вмёрзлые.
- А вот этот, видишь, уже не вмёрзлый, - передразнил его Клёнов. - Так что давай, гони за вещами. Через два часа вылетаем.
- Не-е, не могу сегодня, - заныл Кутузов. - Вещи ещё собирать надо, да и приболел я что-то из-за морозов. Простудился, видать.
- Ты вот что, Алексей Иваныч, - подступил к нему Долголетов, - не срывай вылет, неприятности будут. Это первое. А во вторых, если успеем прилететь до закрытия магазина, а мы успеем, если ты...
- А возьмёшь? - лицо Кутузова вдруг озарилось лучезарной улыбкой.
- Возьму и даже не одну, - заверил Григорий. - Посидим, поохаем на радостях, что отсюда, наконец, смотались.
Но улыбка на лице техника вдруг угасла, и он резонно вопросил:
- Да где же ты их возьмёшь, Григорий? Этого даже в городе днём с огнём не найдёшь. У меня талоны за март пропали.
- Агроном из-под земли достанет, - заверил Долголетов. - Ты что же, первый день замужем?
- Так-то оно так,- поскрёб грязной рукой затылок однофамилец великого полководца. - И принять разрешишь?
- А почему бы нет? Сегодня можно. Лишь бы с базы вырваться.
- А как же все эти приказы? На точке-то ведь нельзя-я?
- Сам знаешь, как. Не первый раз. Не тянул бы ты резину.
- Ну, да! Ну, да! - зачастил Кутузов. - Конечно, знаю. - Он взглянул на часы. Час – до дома. Час - обратно. Полчаса - на сборы. Плюс-минус, сальдо-бульдо, - наморщил лоб, прикидывая, - через три часа буду здесь. Как штык.
- За бутылку водки на Сахалин пешком уйдёт, - глядя вслед резво шагающему к проходной Кутузову, сказал Григорий. - И вот таким кадрам мы вынуждены доверять серьёзное дело безопасности полётов. Ты с ним повнимательней будь, Жорка. Лодырь редкий, да и в материальной части не очень силён. Требует повышенного и постоянного контроля.
- Знаю, - вздохнул Клёнов. - И зачем у меня Зародова убрали? Тот хотя и пьёт, но дело своё знает.
- Ха, все хотят Зародова. А Кутузова никто не хочет, - пояснил командир звена. - Вот и решили его каждый год с разными командирами закреплять, чтобы никому обидно не было.
- Понятно, - усмехнулся Клёнов. - Ты что же, в самом деле ему литр купить хочешь?
- Обойдётся. Но сегодня можно. У меня в самолёте бутылка в портфеле лежит. Я её всегда с собой вожу. В нашей бродячей жизни пригодится. За неё что угодно сделают в сельской местности. Да и самому может пригодиться. Ты, кстати, у самолёта ночью ни разу не ночевал?
Клёнов вспомнил своего первого командира Зубарева, первый вылет на химию и тот давний ночной полёт в поисках полевого аэродрома, едва не закончившийся серьёзными последствиями. Если бы они не заметили тогда в лучах фар злосчастную борону, угрожающе выставившую вверх свои клыки, неизвестно, что бы с ними было. Скорее всего, сгорели бы. Это была его первая ночёвка в степи у самолёта.*
* Подробно описано в повести "Командировка на химию".
И Гошка, грустно усмехнувшись, ответил:
- Кому не приходилось.
- Сегодня-то не придётся у костра ночевать? - забеспокоился Малышев.
- Ты думаешь, что я зря там сидел, вас ожидаючи? Как прогудим над деревней – агроном тут же приедет. Там уже и квартира готова. Отдельный дом. Хозяйка в другом живёт, неподалёку. Будет приходить к вам жратву готовить. Всё оговорено. У ней и дочка есть, - подмигнул Малышеву, - выпускница. Как на это смотришь?
- Посмотрим, - пожал плечами Дима.
Перед вылетом прибежал на стоянку обрадованный Глотов. Он всегда провожал свои экипажи.
- Ну, молодцы, ребята, молодцы, - кудахтал он. - На таких, как вы, Аэрофлот держится. Непременно благодарность объявим.
- Вы бы позаботились, командир, чтобы Заболотный выговор Григорию не вкатил за нарушение инструкции, - сказал Клёнов. - А благодарностей нам не надо. Мы ведь не своим делом занялись, потому и улетаем. Другие-то не улетят.
Глотов хмуро посмотрел на Клёнова. Он ещё не мог забыть недавней с ним стычки, когда только вмешательство Токарева позволило ему проводить беременную жену.
- Конечно, позабочусь, - ответил он.
Через десять минут они взлетели и взяли курс на Ак-Чубей. Погода была прекрасной, настроение – тоже. Наконец-то закончились все земные хлопоты, и они улетели из опостылевшей базы. В полёте даже не брали карту в руки: трассу знали, как свои пять пальцев.
Через час Заболотный узнал, что на АХР вылетел из всех запланированных бортов только самолёт Клёнова. Он зашёл в соседний кабинет, где находилась эскадрилья.
- Как ему удалось взлететь? - спросил Глотова.
- Ну, Долголетов-то не взлетит. Они сделали то, от чего техники отказались, - радостно сообщил Глотов. - Молодцы!
Лицо заместителя Боброва стало хмурым.
- Опять Долголетов? Мало того, что самовольно на базу прибыл, так и здесь самодеятельностью занялся. Кстати, где его объяснительная?
Глотов, хмурясь, достал из папки листок и протянул начальнику. Начальник похлопал себя по карманам, ручки не было. Он взял её со стола Глотова и, не читая, начеркал: «ОК, объявить выговор за нарушение приказа КОО № 117». И размашисто расписался.
- Может не надо, командир? - неуверенно спросил Глотов.
Заболотный поднял голову и удивлённо посмотрел на командира эскадрильи.
- Это, с каких же пор руководитель передового подразделения стал защищать нарушителей?
- Да... я ничего. Но всё же... и план горит, - залепетал Глотов. - Другие-то не захотели, а эти. Но так-то, оно, конечно, верно.
- Что верно? - Заболотный смотрел на него, как удав на кролика, немигающим вытаращенным взглядом. - Что, я спрашиваю, верно?
- Ну, этот выговор. Всё-таки нарушение. Если каждый так...
- Вот именно, нарушение. Приказы надо выполнять. Если одному простим – другим понравится нарушать. - Начальник снова уставился на Глотова гипнотизирующим взглядом. - Или ты с этим не согласен?
- Согласен, но...
- Что? Какие ещё но?
- Да нет, всё верно, - зачесался Глотов. - Просто я хотел сказать, что...
- Это я хочу сказать, - перебил его Заболотный, - что выполняю функции командира эскадрильи. Это твоя работа следить за дисциплиной и выполнением приказов и указаний твоими подчинёнными. Или я не прав?
Глотов дёрнулся, пытаясь что-то сказать, но, встретив гипнотизирующий не мигающий взгляд начальника, промолчал. Заболотного он знал не первый год и знал, что противоречить ему бесполезно. Он мог развести такую длинную демагогию, что хватило бы на пару часов. А это не смог бы выдержать даже привычный к чинопочитанию Глотов.
С другой стороны его по своему ущемляло, что на объяснительной, написанной на его имя, нет даже резолюции его. Глотова, как будто он и не командир эскадрильи. Но он пока ещё командир и с его мнением, худо-бедно, Заболотный считаться обязан.
- Так что же, я не прав? - услышал он голос Заболотного.
- Конечно, вы правы, командир. Порядок один для всех, - Глотов почесал под рубашкой грудь, словно ему туда бросили горсть муравьёв. - Но ведь бывают моменты, когда...
Он мысленно пытался сформулировать и намекнуть Заболотному, что даже высшему начальнику не очень-то удобно нарушать дисциплинарный устав. Ведь на объяснительной Долголетова - пусть только даже для приличия - но должна стоять виза его, командира эскадрильи. Любая, пусть тысячу раз формальная, но должна. Хотя бы только для того, чтобы не ущемлять его самолюбие.
И как это так легко удаётся решать подобные проблемы Беку? Тот, наливаясь чернотой и брызгая слюной, но умудряется отстаивать свою точку зрения. Правда, не всегда результативно. И из-за этого считается не коммуникабельным.
- ...бывают моменты, когда, - продолжал мямлить Глотов, - когда решение может принять и командир эс... то есть и нижестоящий командир.
- Что-о? - округлил глаза Заболотный. - Что? Это на что ты намекаешь? На ревизию моих действий? Глотов?
- Нет, нет, нет, - зачастил командир эскадрильи. - Какие ревизии? Просто я хочу сказать, что я должен был отреагировать на действия Долголетова сам и незамедлительно, не дожидаясь, когда нас... когда вам. Ну, я вообще-то так и хотел, но тут как раз вы вошли.
- Вот именно, должен! - Заболотный протянул Глотову бумагу. - Отнеси в отдел кадров на оформление. - Или ты, быть может, всё же не согласен со мной?
В знак согласия Глотов молча нагнул голову. А Заболотный молча скрылся за дверью.
- Накрылись премиальные у Григория, - посожалел начальник штаба. - А за что?
Неужели нельзя было разобраться?
- Мои премиальные тоже накроются, - скривился Глотов, словно проглотил что-то кислое. - За что? Вот и работай, старайся. Оказывается, Анисимыч, ни хрена не делать - лучше.
- Да, - широко улыбнулся начальник штаба, - не взлети Гриша сегодня, может, и были бы премиальные.
- Дурдом! - пожал плечами командир и поплёлся в отдел кадров.
Как раз в это время экипаж Клёнова на высоте 900 метров подходил к приводу аэропорта Ак-Чубей. В кабине сидели он и Долголетов. В фюзеляже за химическим баком среди разбросанного всюду барахла устроились Малышев с Кутузовым и резались в карты. Кутузов часто проигрывал и ему то и дело приходилось орать, перекрывая шум двигателя «Я дурак!».
- Громче! - требовал Дима. - Я не слышу!
- Я дурак! - орал во всё горло Кутузов. - Хватит, Дима. Я не Шаляпин. Давай лучше в очко на интерес.
- В азартные игры не играю, - отказался Малышев.
- Тогда я посплю, - и Кутузов завалился на старые промасленные чехлы.
Дима полез в кабину, стал в проходе перед центральным пультом и осмотрел окрестности.
- Ак-Чубей впереди, через 15 минут будем на месте, - пояснил Григорий. – Что там Кутузов делает?
- Спать завалился.
- Не успеет уснуть, скоро снижаться начнём.
На точку они вышли на высоте сто метров.
- Видишь самую длинную улицу? - спросил Григорий Клёнова. - Держи вдоль неё. Как раз над домом агронома пройдём. А дом, где будем жить - рядом.
Резким маневром Гошка довернул самолёт и, не сбавляя оборотов двигателя, перевёл самолёт в снижение. Теперь они неслись над самыми крышами со скоростью 50 метров в секунду. Когда до дома агронома осталось метров 200, Долголетов резко перевёл лопасти винта на малый шаг и снова прибрал обороты. Двигатель взвыл на нерасчётных оборотах. Теперь на земле не осталось ни одного равнодушного человека, все невольно задрали вверх головы. Пролетев над домом, с разворотом и набором высоты зашли на повторный заход. Опять снизились, и снова взвыл двигатель.
- Ага, вижу его, из дома вышел, - прокричал Григорий.
- Я тоже вижу, рукой машет в сторону аэродрома.
- Значит приедет. Пошли на аэродром.
Левым разворотом вышли на посадочный курс, на десяти метрах, до минимума сбавив скорость, прошлись над полосой.
- Вроде всё нормально.
- Да, нормально. Заходим на посадку.
Григорий быстро связался с базой и доложил, что через минуту будет посадка на оперативной точке, получил подтверждение и выключил станцию.
- Экипаж, садимся!
После пробега Кутузов выскочил из самолёта и знаками начал показывать, как зарулить на якорную стоянку. Он поднимал вверх то левую, то правую руку, чтобы самолёт установился точно по нужным координатам. Наконец сделал крест и заорал «Стоп!», как будто его могли услышать в кабине. Двигатель выключили, и выпрыгнули из самолёта. Закурили.
- Ох, неужели выбрались из дурдома? - не поверил Клёнов.
- Выбрались, Жорка! А вот другие остались.
- Ха-ха-ха! - рассмеялся Кутузов. - А завтра-то мороз ещё сильнее обещают. Ой, анекдот! Ну, командир, давай по сто грамм за приезд.
- Круто начинаешь, Алексей Иваныч!
- Обещал же! - надул губы техник, словно ребёнок. - Вот жена пирожков на закуску дала. Ещё тёплые.
- Вечером, вечером, Лёша! Самолёт ещё сдать надо сторожу и кое-какие дела решить. На квартиру приедем - выпьем.
Кутузов взглянул на часы и разочарованно вздохнул. До вечера было ещё далеко. Завывая мотором, из-за лесополосы показался УАЗ агронома.
- Ну, наконец-то! - вышел он из кабины. - А я думаю, куда ты пропал? - обратился он к Григорию, здороваясь со всеми за руку.
- Самолёт сломался.
- А у нас всё готово к работе.
- Отлично, завтра с утра и начнём.
А в это самое время инспектор отдела кадров Бронского аэропорта извлёк из ящика трудовую книжку Григория и раскрыв её, покачал головой. Третий выговор и всё от Заболотного. За что? Хороший парень-то. Он вздохнул и взял ручку. Ну да ничего, у Заболотного их больше.
Но от выговоров ещё никто не умирал.
----------------------------------------
ГЛАВА 9. ВСТРЕЧИ И РАССТАВАНИЯ
Я с тобою не ласков немного,
И шучу, и смеюсь, не любя,
И в глазах голубых с поволокой
Не тебя я ищу, не тебя
Ты лишь отблеск зари отсветившей,
Что горела когда-то огнём.
Я сумел бы уйти, не простившись,
Но не так одиноко вдвоём.
У тёплого моря буйствовала весна. Эдуард Доронин отдыхал здесь уже вторую неделю. Большой сезон ещё не начался, но народ прибывал с каждым днём. Круглосуточно каждые несколько минут в аэропорту садились и взлетали самолёты, привозя сюда с северных сторон всё больше отдыхающих.
Распорядок дня у него был самый примитивный: подъём, если хотелось вставать, завтрак, потом, лёжа на кровати, как и подобает бездельнику, чтение газет, которые он в изобилии накупал в киоске пансионата. После обеда, когда прогревался воздух и вода, уходил к морю. Но вода была ещё холодной, и желающих плавать находилось мало. Почти все валялись на берегу, греясь под лучами ядовитого и коварного южного солнца. Кое-кто из северян уже выглядел так, будто их поджаривали на костре. Эти лежали теперь только в тени.
Часа четыре Эдуард проводил на пляже, лёжа на жёстком и неудобном деревянном лежаке, пару раз делая небольшие заплывы, чем и обращал на себя повышенное внимание присутствующих. Всем было интересно, кто это лезет в такую холодную воду? Потом, затягиваясь сигаретой (тут и не хочешь - закуришь), лениво обозревал окрестности сквозь тёмные очки. Время от времени голова его делала повороты влево вправо, словно антенна курсового локатора. В мельтешивших окрест женщинах он пытался определить холостячек. Но в поле зрения попадались то матери с детьми, то женщины, сопровождаемые мужчинами, или - совсем плохо - молодящиеся дамы с размытыми неопределёнными формами. Два дня назад одна такая подкатила на пляже, защебетала, зачирикала о скуке, о холодном море и что ей самой холодно в этих южных краях. А потом сказала, что не прочь бы и поразвлечься. Эдуард поднялся с лежака, сверху вниз оценивающе осмотрел собеседницу - явно за сорок, а туда же, да и ликом страшновата. Не менее холодным голосом, чем вода в море, пояснил ей, что приехал сюда не развлекаться, а выполнять спецзадание КГБ. Дама отпрянула, а он поспешил нырнуть в набежавшую волну.
Вчера, правда, мимо сидевшего в раздумье Эдуарда прошла прехорошенькая девушка, имея на себе из одежды один купальник. Если, конечно, это можно назвать купальником. Он совсем было перестроился в режим «сопровождение», но вовремя заметил ждавшего её у волнореза мужчину. Облом!
Нет, отдых определенно не складывался. Он никак не мог настроиться на ничегонеделанье. Отчасти оттого, что отдых этот был скорее вынужденным, чем запланированным, а в основном потому, что не покидали мысли: как всё дальше сложится на работе? Ведь вполне возможно, что снова пересадят в правое кресло второго пилота. Вспомнят все старые прегрешения, да и развод с женой могут сюда присовокупить. Хотя, нет. Они же официально не разведены, да и перестройка даёт себя знать. Не лезут теперь парткомы и комсомольцы в семейные дела.
Боль от неудачно сложившейся семейной жизни уже притупилась, он смирился с этой неизбежностью и воспринимал всё происшедшее так, как будто это и не с ним случилось, а с каким-то знакомым, которому он от души сочувствует.
Он часто с теплотой в груди вспоминал Герарда Васина, сумевшего сдержать его от неминуемого срыва. С полным безразличием к себе и окружающим он катился по наклонной плоскости, и не было рядом ни отца, ни матери - светлая им память - ни друзей-товарищей, которые могли бы помочь. Не делом - как тут поможешь - словом добрым. Конечно, друзья сочувствовали и... наливали. Пей, пройдёт! Но для них водка - баловство в свободное время, для него - яд. Он и за руль машины начал садиться поддатым, чего раньше никогда себе не позволял. И в дорожное происшествие попал в таком же виде. Виноват, правда, был не он, а какой-то начинающий водитель, перепутавший педаль тормоза и газа и вкативший ему в багажник на глазах инспектора ГАИ. Права ему на второй день отдали (знали, чей он зять). Сам начальник областной ГАИ с ним беседовал. Но что ГАИ, тут, считай, жизнь наперекосяк пошла, а ему за какие-то 100 грамм морали читают.
В таких случаях нужна человеку рядом сильная, цельная личность. Герард Васин таковой и стал. Не замполит, не командир эскадрильи, а рядовой пилот-инструктор. Что-то было бы с ним, если б не Васин?
Да, отдых не складывался. Вечера Доронин проводил в холле у телевизора, потом сидел на балконе и курил, слушая монотонный шум ночного прибоя. И решал, оставаться ли ему ещё здесь или ехать на родину, на могилу родителей. Ну а оттуда уже в Бронск. Но выходило, что там, на родине, ему вполне хватит двух дней. А что дальше? Что ему делать на родине, где никого из родных не осталось целых две недели? Всё-таки зря он не поехал сюда на машине. В дороге бы и время быстрее прошло.
Сегодня по телевизору ничего хорошего не было, и он решил прогуляться к берегу моря. Из близкого посёлка доносились звуки оркестра. Он вспомнил, утром говорил сосед по столику за завтраком: в посёлке есть открытая эстрада. Вдоль берега, не спеша, направился на звуки музыки. Рядом лениво плескалось море. От ног Эдуарда до самого горизонта протянулась мерцающая зыбкая лунная дорожка. Она зачаровывала, гипнотизировала. Море! Оно красиво в любую погоду, а ночью ещё и таинственно. Вот и сейчас оно, кажется, вздыхает, как живое существо, плавно вздымая и опуская свою грудь. Это зыбь. Глядя на море, почему-то остро ощущаешь своё короткое пребывание на этой земле и вечность этого плескающегося у ног существа. Оно также плескалось миллионы, десятки миллионов лет назад. Какая чудовищная несправедливость между этой вечностью и мгновенным росчерком . человеческой жизни!
Эдуарду почему-то вдруг стало жаль себя. Вот не будет его, не будет никого из ныне живущих, а море будет так же плескаться, безразличное к смене поколений, эпох, веков. Чёрт возьми, какой-то ворон больше живёт! Несправедливо.
Танцевальной площадки, как таковой, не было. На свободном пятачке расположился оркестр, каких много в этих краях, рядом топтались танцующие пары. Собственно таковых было немного, те, кто постарше. А основной контингент - местная молодёжь - изображала нечто, на танцы мало похожее. Она вихлялась, извивалась, кричала, визжала и дёргалась.
Любимый танец Эдуарда - танго, но вряд ли эти доморощенные музыканты такое играют.
- Да, не очень-то тут потанцуешь, - сказал Эдуард стоявшему рядом мужчине.
- Музыка не та, - согласился тот.
- Они не только это играют.
Доронин повернулся на голос. В тени дерева, прижавшись спиной к стволу, стояла девушка. Одна. Кажется, хорошенькая. Руки она сунула под кофту, сложив их на груди.
- Вы же у моря, - пояснила она. - А танго «Катятся волны» здесь играют по всему побережью.
- Действительно, как я забыл, - согласился он.- Вот тогда мы с вами и потанцуем.
- Я танцую только нормальные танцы.
- Я про это и говорю.
Он адаптировался к темноте и лучше рассмотрел соседку. Чёрт, красива! Но одна ли? Нет, таких красивых не отпускают одних. Хотя, рядом никого нет.
-Уже неделю живу тут, а сюда пришёл первый раз, - сказал он, пытаясь как-то поддержать разговор.
- Я тоже тут первый раз.
- У нас много общего, - заключил Доронин.
Девушка оценила шутку и улыбнулась:
- Вы поразительно проницательны! Однако скучновато здесь.
- Я же говорю, что у нас много общего. Мне тоже здесь не нравится. А вы... одна тут?
Незнакомка развела руки под кофтой в стороны, повела головой влево вправо и пожала плечами: мол, видишь, ежу понятно, что одна. И так это мило и непосредственно у ней получилось, что Эдуард приободрился и нагло предложил:
- Вот потому вам и скучно. Есть предложение погулять.
Девушка сделала шаг вперёд в освещенное фонарём пространство. О-о! Да она совсем даже недурна. Он выбросил из головы последние мысли о бренности и скоротечности пребывания на этой земле, навеянные монотонным шёпотом волн, а также не до конца созревшее решение покинуть эти берега раньше срока.
- Вы уверены, что прогулка рассеет скуку? И полагаете, что я пойду ночью к морю с человеком, которого не знаю?
- Вам же хуже будет, если не пойдёте.
- Какая наглость! Чем же мне будет хуже?
- Вы останетесь одна. Послушайте, да не утоплю я вас там, на берегу. Кстати, вы в каком корпусе живёте?
- Рядом с вашим. Я вас несколько раз на пляже видела.
- Ну вот, значит, вы меня давно знаете. А говорите - незнакомый.
- Давайте по посёлку прогуляемся, у воды холодно, - легко согласилась она.
Через 20 минут неожиданная спутница Эдуарда изнемогала от смеха. Доронин превзошёл самого себя. Впервые на этом побережье ему было весело и легко. Он шутил, рассказывал смешные истории, переплетая быль и небылицы, не забывая при этом оказывать своей спутнице мелкие знаки внимания, проявляя деликатность и предупредительность.
- Да вы просто идеальный дамский угодник! - смеялась девушка. - Если бы на свете существовала такая профессия, вы бы были в ней несравненны. Какой талант пропадает! Кстати, кто вы по профессии? Артист? Конферансье?
- Я же не спрашиваю, как вас зовут
- Ольга.
- А я, кажется, Эдуард.
- У вас неплохая память. Я о профессии спрашивала.
- А-а, - отмахнулся Эдуард, - ничего интересного, да вы и не поверите.
- Ну а всё же? Apтист? Музыкант?
- Почему вы так решили?
- Потому, что здесь, на море, при знакомстве все называют престижные профессии. Ложь ни к чему не обязывающая. Ибо через неделю другую расстаются и, как правило, никогда не встречаются.
- Ну, тогда моя профессия не престижная.
- А всё же?
- Я пилот.
- Тоже неплохо. И с фантазией у вас хорошо. Значит, вы из Аэрофлота, который эталон на транспорте?
- Пока это анекдот на транспорте. Я улетел сюда с задержкой на пять часов. А откуда вы знаете про этот эталон?
- Газетки почитываем, в том числе и вашу «ВТ». Корреспондент ведь должен быть в курсе всех событий.
- Не понял. Кто корреспондент?
- Тот, кто идёт рядом с вами.
- Ничего себе! Тогда про анекдот на транспорте я пошутил. Это не для прессы.
- Ага, бросились защищать честь мундира? Оставьте! Я тоже улетела сюда не по расписанию. А почему, кстати, анекдот на транспорте? Что вы имеете в виду?
- Порядки. Видимость порядка порой хуже беспорядка.
- Так почему же не меняете эти порядки? Вон перестройка вовсю идёт. Или не зря бытует мнение, что где начинается авиация - там кончается порядок?
- Это шутка, - обиделся за свою отрасль Доронин. - Хотя, бардака везде хватает. Вот вы из газеты? А что в них пишете? Одни победные реляции: досрочно сдали, досрочно убрали, досрочно подоили...
- Сейчас больше о негативе писать стали, соскучились по критике.
- Сейчас. А раньше? Где вы были раньше?
- Были другие времена и порядки, - вздохнула Ольга.
- Вот у кого это в прошлом, а у нас и поныне ничего не изменилось. Если всё говорить - не поверите.
- А вы расскажите.
- А вы потом опубликуете это в рубрике «Встреча с человеком интересной профессии».
- У нас нет такой рубрики. Пойдёмте обратно, мы уже далеко зашли.
Увлечённые разговором, они не заметили, что прошли всю главную улицу посёлка. Повернули обратно. Доронин закурил, и некоторое время они шли молча. Тишину нарушал только стук Ольгиных каблучков да шорох ночного прибоя.
- Что же вы замолчали? А обещали меня развлекать? Кстати, вы ни разу не повторились в своих остротах. Скажите, «кажется, Эдуард», вам нравится ваша профессия?
- Конечно.
- А если вам скажет, представьте такое, жена: я - или авиация? Что выберете?
- Авиацию, - нисколько не сомневаясь, ответил он.
- И если вы даже очень любите жену?
- Даже, если даже...
- Все вы, лётчики, немного чокнутые, простите, - помолчав, сказала Ольга. – Я нескольких знакомых пилотов спрашивала, все так же ответили. Ненормальные! Ради работы семью разрушать!
- А, может, как раз все остальные не нормальные.
К остальным он относил всех, кому были безразличны небо и самолёты. Но таких людей было не так уж и много.
- Эгоисты вы, мужчины. Ради своих железок способны бросить любимую женщину.
- Это потому, что вы - женщина. И не поймёте такой философии.
- Какой?
- Философии полёта. Она затягивает, словно трясина.
- Куда уж нам! А вы понимаете женщин, сильный пол? Мы же для вас существа, прежде всего призванные удовлетворять ваши прихоти и потребности. Или я не права?
- Сдаюсь, сдаюсь! - поднял руки вверх Эдуард. - Можно нескромный вопрос?
- Валяйте! Чего уж...
- Вы замужем? Кажется, какой-то мужчина вам сильно насолил?
- Угадали. У меня есть муж, с которым не живу два года. - Ольга подняла голову повыше и вызывающе спросила: - Удовлетворены ответом?
- Извините, Ольга! - Он отвернулся, чтобы не смотреть на неё. - Мне показалось... вот чёрт, совпадения. Я тоже не живу с женой уже долго.
- Надо же, действительно совпадения! - Ольга чисто женским движением хлопнула себя по бёдрам.- Я за десять дней пребывания здесь не встретила ни одного женатого мужчины. Я вам не верю. Зачем вы это сказали? Вас же об этом не спрашивали.
- Чтобы вас успокоить. Не вам же одной быть холостой! Это я сказал в качестве мелкого подхалимажа. Слов не жалко, а человеку приятно.
- Вот как! Мы сейчас поругаемся. Хотя, нет, не успеем. Я уже пришла. Спокойной ночи.
- И это всё! - тихонько воскликнул Доронин. — После всего, что у нас было?
Ольга не удержалась от улыбки, на секунду остановилась, вопросительно глядя на него.
- Мне не везёт тут на людей, - пожаловался он, - Вторую неделю живу, и не встретил ни разу близкого мне по духу человека. Поговорить не с кем...
- Это с вашим-то нахальством? Вы же меня после первой фразы пытались к тёмному берегу тащить.
- А что толку-то? - искренне удивился Эдуард.- Вы же не пошли, вы - трусиха! Но завтра-то днём мы встретимся?
- Надейтесь.
- Где и когда?
- Там, где я бываю ежедневно, - пожала девушка плечами.
- Ах, да, Но почему я вас там не видел раньше? Я красивых женщин замечаю.
- Не сомневаюсь. Но, видимо, плохо смотрели. А я видела, как вы плескались в холодных волнах. Спасибо за компанию. Спокойной ночи.
- Вы стали вдруг так холодны со мной. За что? Я же не виноват, что у нас такие совпадения. Ну, не люблю я дурных танцев! Ну, не живу больше с женой. Ну и что? За что же на меня обижаться? Вы же пресса. Должны понимать...
- Да не плачьте вы и не оправдывайтесь, - она погладила его по плечу. - Бедненький. Я вас простила. Однако кто же вы? Артист?
- Простили, но не поверили. А я настолько искренен с вами, что могу сказать: мне очень хочется вас... поцеловать.
- Вы поразительно искренни! - ахнула Ольга. - Тут много таких любителей чужих жён.
- Но вы-то не чужая жена, - возразил Эдуард, - у вас нет мужа, сами же говорили. Вы - ничья!
- Что-о? Слово-то какое! Что значит - ничья? Или я вам вещь? Да вы такой же Дон Жуан, как все на этом побережье. Ничья-а! Спокойной ночи! - и девушка шагнула к подъезду своего корпуса.
- Да подождите же, Ольга! - тихо позвал Доронин. - Уйти успеете. Вот так всегда: сначала всё хорошо, а потом! Ну, в чём я виноват? И какой я Жуан? Это вот кто Доны Жуаны...
Они стояли в десяти шагах от скамейки, на концах которой сидели по парочке и интенсивно целовались, не обращая внимания на редких прохожих.
- Кошмар! - тихонько пискнула Ольга и схватилась за щёки. - Пойдёмте, мы же им мешаем. Как я сразу не заметила! Уже поздно. Я трусиха, Эдуард, вы правильно сказали. Ужасно боюсь темноты. Постойте здесь, пока я не войду в дверь. Не обижайтесь, ладно? Спокойной ночи.
Она нагнулась, быстро сняла туфли, чтобы не стучать каблуками по асфальту и не отвлекать этим парочки от приятных занятий на скамейке, перебежала дорогу, у подъезда остановилась на секунду, махнула ему рукой и, словно мышка в нору, быстро нырнула в подъезд.
---------------------------
Есть много скептиков, не верящих в чистоту и искренность человеческих отношений. Но в жизни бывает всякое. Одни начинают в это верить в зрелом возрасте, другие так и не могут до конца пересмотреть своих убеждений, становясь к старости угрюмыми, необщительными и сварливыми. Про таких говорят: виновата наследственность.
Доронину с этим повезло. Он с детства воспитывался в духе полного доверия к людям. И тем больней было, когда приходилось в ком-то разочаровываться. После трагической гибели родителей он как-то быстро почувствовал себя взрослым. Ему, жившему в одиночестве со школьных лет, не раз приходилось сталкиваться с равнодушием и хамством, с хитростью и лицемерием. Постепенно у него выработалась своего рода избирательность к людям, какая-то проницательность, служащая своего рода иммунитетом от людей замкнутых, поступки которых было невозможно предвидеть и понять.
От таких он всегда дистанцировался, стараясь не заводить с ними никаких контактов. Быть может, это и есть то, что и называют интуицией. К сожалению, интуиция не помогла ему разобраться в Элеоноре.Да и не до неё было. Уж слишком его избранница была сногсшибательно красива. А там, где говорит любовь, интуиция молчит.
Случайная встреча с Ольгой разбудила в нём это забытое чувство. Она показалась ему чистой, открытой и непосредственной. С такими легко общаться. К тому же она была красива не только внешне, в ней ощущалась какая-то внутренняя, душевная красота, чего так не хватало Элеоноре. Что ещё нужно для курортного романа? И Эдуард решил, что оставшиеся дни он проведёт вместе с Ольгой. Если она не против.
Ольга, кажется, была не против.
Интуиция, верный помощник в жизненных коллизиях, что ты скажешь на этот раз? Не обмани. Не дай повода разочароваться.
Симпатии оказались взаимными и всю следующую неделю они были вместе. Ольга ему нравилась. Приятно было слышать её негромкий, грудной воркующий голос и её смех. Приятны были её маленькие хитрости, к которым она прибегала, пытаясь выяснить некоторые моменты его жизни. С ней было весело и спокойно. Она понимала его с полуслова, так же, как и он её. Порой ему казалось, что он знает её много лет. А сегодня он впервые подумал, что через несколько дней ему предстоит покинуть этот берег и расстаться с Ольгой навсегда. И поймал себя на мысли, что расставаться с этой девушкой ему не хочется. А ведь всего неделю назад он расстался бы с ней так же равнодушно, как с обычными людьми, с которыми приходилось в силу различных причин сталкиваться по работе и в повседневном быту. Просто привык уже, подумалось ему. Несколько дней - и всё забудется.
Они поужинали в полутёмном баре, и вышли на улицу. С моря потягивало сыростью, был слышен ни с чем не сравнимый шум прибоя: третий день штормило. Быстро темнело. В южных широтах всегда быстро темнеет.
- А не пригласить ли мне вас сегодня в гости? - спросил Эдуард, спускаясь по ступенькам и придерживая Ольгу за локоть. - Мой сосед по комнате вчера уехал. А на улице сегодня прохладно. Тоже мне, юг.
- Противоположная сторона сомневается в целесообразности такого приглашения, - дипломатично возразила она. - Противоположной стороне известно, чем это заканчивается.
- Вы до сих пор меня боитесь?
- Боюсь отнюдь не человека, а гнусных сплетен и молвы, - продекламировала она.
- А я выше сплетен и сей гнусности не приемлю, - в тон ей ответил он.
- Просто вы не сталкивались с этим, - возразила девушка и снова продекламировала: - Людские сплетни сердце ранят порой сильнее, чем свинец! Давайте лучше к морю. Не так уж и холодно.
Все уединённые скамейки в аллее, ведущей к морю, были заняты, и лишь одна оказалась свободна, да и то потому, что прямо над ней ярко светил фонарь и было светло, словно днём.
- Вот идеальное место для таких, как мы с вами. Посидим?
- А не боитесь? Место видное. Могут знакомые заметить, и скандал обеспечен.
- Вы всё ещё не верите, что я одинок?
- Я же уже говорила, что не встретила тут ни одного женатого мужчины. Похоже, что все холостяки страны сюда съехались. А вот знакомых москвичей я встречала. Мало того – в одном доме живём.
- Я всегда говорил, что мир тесен, - забеспокоился Эдуард. - Немедленно уходим отсюда ко мне. Там нас никто не встретит и не увидит.
- Мне-то можно не опасаться, - сказала она и погрустнела. - Послушайте, Эдуард, вам не кажется, что пора сменить пластинку?
- Отчего же? Пусть играет, - попытался схохмить он.
- Да? Ну, что же, тогда я буду слушать, а вы пойте, пойте...
- А о чём петь? - спросил он и подвинулся к ней ближе.
- О том, что вы холост и одинок в этом мире, о том, что вас никто не любит, ну и не знаю уж, что там у вас ещё по программе. Только учтите: эти песни мне хорошо известны. Тут мужчины, как не изощрялись, не придумали ничего нового.
- Да что же мне теперь говорить, что я женат? Врать вам? Вот я же вам сразу поверил, что вы одинока.
- Я этого не говорила, - смеялась Ольга, - муж-то как раз у меня есть. А вы хитрец! Ну да лучшая защита - это нападение.
- Да какое нападение? Это я от ваших нападок защищаюсь. Я ведь действительно одинок, разве не видите?
- Ах, да! Я совсем забыла, - принимая его тон, улыбнулась Ольга. - У вас же не в паспорте, у вас это на лбу написано.
- И в паспорте - тоже. Я вам завтра покажу. Правда, штамп о браке всё ещё стоит.
- Какая наглость! Увольте меня от вашего паспорта. Ведь через три дня мы расстанемся навсегда. Кстати, я вас поеду проводить в аэропорт, если уж случай свёл нас. Ну, не возражаете?
- Спрашиваете!
- Ну и отлично. А теперь послушайте правду о себе.
- Интересно!
- Итак, вы, вероятно, пилот. По крайней мере, разбираетесь в чём-то.
- А вот это уже, простите...
- Не перебивайте! Вам хорошо работается, свою работу вы любите. Денег вам хватает.
- Неправда, не хватает.
- Не перебивать! У вас есть семья, квартира, машина, дача. Хорошая тихая жена. На работе вас ценят. Вы имеете возможность отдыхать ежегодно у моря. Вот только не пойму, почему вы один здесь? Вероятно потому, чтобы поразвлечься с такими дурёхами, как я. Или ваша жена беременна.
- С вами поразвлечёшься! - скептически произнёс Эдуард и положил руку ей на плечо.
Ольга молча повела плечом, стряхивая его руку.
- Да, милая Ольга! Чудную вы мне картину нарисовали. Но ваша корреспондентская проницательность никудышная. Как таких на работе держат? Правда, кое-что вы угадали. Работу люблю. Машина тоже есть и знакомый автослесарь имеется. Он мне запчасти достаёт втридорога. Квартира? Дал я государству взятку, оно мне за это вне очереди жильё обещает. Кооператив. Да и то это заслуга моего бывшего тестя. Машина, кстати, тоже. Тесть у меня - бывший, подчёркиваю - начальник областного масштаба. Им всё можно, чего другим нельзя. Вот. А наша фирма не щедра ни на жильё, ни на машины, ни на что другое. И на зарплату - тоже. Советские лётчики – самые малооплачиваемые в мире. Вот и всё. Больше ничего у меня нет,- вздохнул он. - Жены тоже нет.
- Хотя имеется штамп в паспорте, - с сарказмом и, как ему показалось, с обидой в голосе произнесла Ольга.
- Просто бывшая жена не даёт развода.
- Скажите, Эдуард, а почему вы разошлись?
- Я не хочу про это говорить. Всё так сложно и не просто.
С минуту они молчали.
- Извините меня, - вдруг произнесла девушка.
- За что?
- Я задала бестактный вопрос, но, кажется, получила честный ответ. Если бы вы пустились в объяснения - я бы не поверила.
- И в очередной раз подумали бы: ах, каков артист!
- Может быть. Но вы не печальтесь. Скоро заживёте в вашей новой квартире новой жизнью, обставите её новой мебелью. С вашей зарплатой это не обременительно.
- Прессу, вероятно, тоже деньгами не обижают?
- Я на свою зарплату могу купить какие-нибудь поддельные джинсы а к ним ещё и одну кроссовку.
- Ну, вот видите!
- Но я же тогда умру с голода!
- А вы кроссовку не покупайте. Кстати, ваш-то муж, где обретается?
- Он бармен с университетским образованием. У него свои ценности в жизни. И хорошие чаевые. На «Ладе» пока ездит, но мечтает об иномарке. Господи, как он мне противен!
- Извините, Ольга, Мне тоже не стоило касаться этой темы.
- Да что вы, Эдуард. Зажившим ранам соль не страшна. А, потом, нужно уметь платить за ошибки молодости.
- К сожалению, дорогие ошибки. И мы платим за них дальнейшей своей жизнью. Иногда до самого конца.
Ольга с интересом взглянула на него.
- Стихов, случайно не пишете?
- Пишу иногда. А что?
- Просто проверила предположение.
Мимо прошла какая-то парочка, целуясь на каждом шагу. Потом в конце аллеи раздался смех, звон гитары и появилась весёлая компания уже не молодых мужчин и женщин. Они шли к берегу.
- Вот видите, не все занимаются поцелуями под луной, как вы утверждали.
- У них это ещё впереди.
- Или уже позади, - поёжилась от вечерней прохлады Ольга.
- А как же с тем, что любви все возрасты покорны?
- Пушкин так сказал потому, что был молод сам. Вряд ли бы он сказал это, будучи стариком. Кстати, почитайте мне какое-нибудь ваше стихотворение.
- Вы этого хотите? Правда?
- А почему бы и нет.
- Тогда я вам лучше спою. Под гитару.
Весёлая кампания как раз поравнялась с ними.
- Простите, маэстро! - шагнул Доронин к обладателю гитары. - Можно вас на минутку задержать?
- Вам, вероятно, дать сигарету? - остановился тот.
- Нет, спасибо. Вот девушка хочет песню послушать, а без гитары - сами знаете...
- Так вам нужна гитара? А то сейчас молодые люди всё больше закурить просят, -хохотнул он и пояснил остальным: - Ему нужна гитара, он петь хочет.
- Это интересно! Василий Семёнович, дайте ему гитару, - игривым голосом пропела дородная женщина, подходя вплотную к Эдуарду.
Мужчина протянул гитару. Эдуард провёл по струнам - настроена нормально. Взял первый аккорд.
Вот и снова шуршит листопад!
Я нарядные листья ловлю,
И кричу на весь лес невпопад,
Что тебя больше жизни люблю.
Ты молчишь, а глаза говорят:
Повтори, повтори, повтори!
Твои щёки румянцем горят,
Словно отблески майской зари.
Кампания притихла. Они с интересом и удивлением слушали слова незнакомой песни.
Но на май нам наложен запрет,
Наше счастье всего лишь на час,
И для всех наши встречи секрет,
И цветенье весны не для нас.
Я приник к дорогому плечу,
Словно школьник, считаю года,
И теперь не кричу, а шепчу:
Лучше поздно, уж чем никогда!
Смолк последний аккорд. Так неожиданна была здесь эта печальная лирическая песня. Ольга, обняв себя за плечи, улыбалась удивлённо и радостно. А потом раздались аплодисменты. Эдик встал, поклонился и отдал гитару хозяину.
- Молодец, хорошо поёшь, - похвалил тот. - И песня хорошая.
- Душевная. А слова-то какие! Плакать хочется! - снова подкатила к нему толстушка. – А про волны вы нам споёте? Волны, катятся волны...
- С удовольствием спел бы, но у нас...
- Пошли к морю, девочки, - увлекла компанию одна из женщин. - У них дело молодое, нечего мешать. И все тронулись дальше. Толстушка, приплясывая на асфальте,
пропела:
Мама, я лётчика люблю!
Мама, за лётчика пойду!
Он летает выше крыши,
Получает больше тыщи -
Вот за это я его люблю! Да! Да!
- Теперь поняли, что к вам привлекает женщин? - тихо смеясь, спросила Ольга.
- А знаете, что привлекает в женщинах мужчин? Нет? На этот счёт тоже произведение имеется.
- Ну-ка, изобразите.
- Это из блатного эпоса. Гоп со смыком. Всю не помню, но куплет напою:
Ах, как свою маруху я люблю!
За неё любого удавлю!
Пусть она крива, горбата.
Но червоцами богата -
Вот за это я её люблю!
- Ой, кошмар! - хохотала Ольга. - Я сегодня заикой стану! Давно так не смеялась. Весёлый вы человек, Эдуард, и легко-то вам живется.
- Вот выйдете за меня замуж, и вам легко будет житься. Больше тыщи всё же.
- Но я вас совсем не знаю, - смеялась она, - да и место тут не подходящее для свадеб.
- Ну и что? Мой дед совсем свою бабку до свадьбы не знал, а увидел только в церкви под венцом. И чуть не упал там же, у царских врат: уж больно ликом была страшна невеста. Но богата. Ничего, потом отошёл. И так весело жизнь прожили.
- У деда жизнь сложилась, а что же у вас? Или жена была ещё страшнее, чем ваша бабка?
- Ага, вижу, соль приготовили на мои раны сыпать?
- Да заросли они у вас давно.
- Может, я оттого и весёлый такой, что мне грустно и одиноко. А вы с солью...
- Бедняга! И такое может быть? Придётся вас пожалеть.
Эдуард воспользовался моментом и придвинулся к ней вплотную.
- Вам же холодно.
- Немного, - она убрала его руку с плеча. - Всё же мне интересно, что у вас произошло с женой. Ненасытное бабье любопытство.
- Если бы её хоть немного интересовала моя работа. Но её только интересовала моя зарплата. И тёщу тоже. А ещё я ей был нужен, чтобы каждую неделю трясти ковры и паласы.
- Бедняга, как жалко, - посочувствовала она.
- Вот именно, - снова прижался к ней Эдуард, - иногда на работе так намаешься...
- Мне не вас жалко, тёщу. Кто же ей теперь ковры вытрясать будет?
Она посмотрела на часы и поёжилась. - Мне холодно. Пойдёмте домой.
- А обнять себя не разрешаете.
- Это не согреет. - Она встала. - Давить в себе надо эти инстинкты.
- Пробовал - не получается. А вы?
- Что - я?
- Вы уже подавили в себе эти инстинкты? Посоветуйте, как это сделать? -Они подошли к подъезду здания, где она жила.
- Ну что же, милая Ольга, спокойной ночи. Но прежде, чем расстаться, разрешите небольшое интервью?
- Обычно это делаю я. Но в качестве исключения разрешаю.
- Спасибо. Скажите, считает ли современная пресса поцелуй при прощании деянием безнравственным?
- Ну, нет, конечно... пресса так не считает, - неуверенно произнесла она, пятясь от него назад, и кивнула на фонари. - Но ведь светло же кругом!
- Не бить же мне их, - ответил он, привлекая её к себе.
- Вы действуете с позиции силы, - выдохнула Ольга в перерыве между поцелуями. – Это недостойно.
- Ничего подобного, вы первая меня поцеловали.
- Какая наглость! Какая чудовищная наглость! Чтобы я приставала ночью к незнакомому мужчине с поцелуями? - счастливо смеялась она и обнимала его за шею.
- Ольга?
- Что?
- Я не засну без тебя.
- Как будто ты со мной заснёшь!
- Ольга!
- Ну что, что?
- Я боюсь один находиться в комнате. А сосед вчера уехал. Ольга!
Она ничего не ответила, только закрыла его губы поцелуем.
----------------------------------
- Мне будет очень не хватать тебя, милая Ольга! - сказал он, когда объявили посадку на его рейс.
- Но что же делать? - она беспомощно развела руками и повлажневшими глазами посмотрела на него. - Быть может, ты останешься?
- У меня заканчивается отпуск. Но я найду тебя. Я обязательно тебя найду, - торопливо и бессвязно бормотал он, целуя её глаза, нос, губы...
- Ох! - выдохнула она. - Ну откуда ты взялся? Зачем ты улетаешь? Прощай...
- Я найду тебя!
- Прощай!
И только в самолете он вспомнил, что не знает не только адреса Ольги, но даже не знает её фамилии и точного места работы.
---------------------------------
Какая неведомая сила тянет нас в места, где родился, где прошло детство и юность? Желание увидеть знакомые до боли родные края? Отчий дом? Память первой юношеской любви? А если уже нет и ничего не осталось от отчего дома? Ничего, кроме памяти. Да на заброшенном погосте две дорогие могилы. И ты от них живёшь за тысячи вёрст.
Читатель, рассуди сам. Я не берусь об этом писать.
Всего 7 часов понадобилось Эдуарду, чтобы добраться с южного моря сюда, в центр России, в небольшой районный городишко с населением 70 тысяч человек. Здесь жил друг детства, самый близкий из ныне живущих во всём районе. Конечно, были тут и другие одноклассники, но связи с ними были утеряны. Они также давно покинули бесперспективную погибающую деревню и осели в районном и областном центрах.
Друг детства оказался дома. К нему он мог приехать через много лет и появиться без предупреждения, как будто жил не за тысячи вёрст, а где-то по соседству и виделся с ним ежедневно. Они до утра просидели на кухне за бутылкой вина. Здесь не так рьяно боролись с горбачёвской винной перестройкой, и тысячных очередей за спиртным не было. Даже ночью можно было купить водку у вездесущих бабулек. Разговор вёлся как-то отрывочно, перескакивали с одного на другое. Так обычно говорят долго не видевшиеся люди. Говорили тихо, чтобы не разбудить давно спящих жену и детей, много курили, прихлёбывая каждую затяжку глотком паршивого вина местного разлива. Утром хозяин протянул ключи от своей старой машины, потрёпанной временем и каторжными дорогами.
- Я пошёл на работу, а ты сгоняй в деревню, поклонись родителям, воздухом детства подыши. Это, - протянул какие-то орешки, - погрызи, не дай бог гаишники остановят. Дорого обойдётся тогда. Да, не говори, что лётчик, три шкуры сдерут. У нас во всём районе не найдёшь ни одного лётчика. Дома-то вашего бывшего давно нет, - вздохнул он, - разобрали его. Умирает деревня. Одни пенсионеры там остались. Школу закрыли, больницу - тоже. Клуб в развалинах. А дома получше горожане на дачи скупают. Земля кругом бурьяном заросла. И никому до этого нет дела. Да сам увидишь.
Пятнадцать километров он проехал за полчаса. Дорога стала ещё хуже, чем была раньше. По огромной высохшей колее нетрудно было представить, каково тут ехать в осеннюю распутицу. Собственно, в это время тут можно проехать только на гусеничной технике.
Казалось, многое уже забылось. Но стоило увидеть родные места и всё вспомнилось. Да, память детства и юности ничем не истребить. Даже очень старый человек, забывающий всё через минуту, забывший своё имя, помнит все картины своего детства, мало того, помнит даже незначительные детали, которые, казалось бы, должны давно навсегда выветриться из памяти. Так мудро распорядилась природа. А, может быть, без памяти прошлого мы и людьми-то не были бы?
Он проезжал мимо знакомых перелесков и чем ближе подъезжал к месту, где когда-то родился, тем сильнее в душе возникало какое-то непонятное томление, беспокойство, заставлявшее сильнее давить на сектор газа. Машина, поднимая облака пыли, прыгала по ухабам. Скорее туда, туда в детство! Оно уже недалеко, вот тут, за этим поворотом.
У знакомой излучины реки в километре от деревни он выключил двигатель. Вышел из кабины. Закуривая, заметил, как дрожат пальцы. Окинул взглядом окрестности, и вмиг услужливая память воскресила всё прошлое. Волна томления подкатила к горлу, и сердце забилось беспокойно и тревожно. Он понял: это память прошлого, зов прошлого. Чувство это, казалось, приобрело некую материальную субстанцию.
Неведомые нити связывают нас с прошлым и не уйти от него. Не уйти. Настоящее - это только граница, незримый рубеж. Это переход будущего в прошлое. Будущее непредсказуемо в нашей жизни, прошлое же мы знаем и помним, ценим или проклинаем. Но какое бы оно ни было оно всегда с нами. От него не уйти, его не вернуть и, увы, не переделать. Оно незримо присутствует с нами всю жизнь. Какой-то философ сказал: расскажи мне о своём прошлом и я предскажу тебе твоё будущее. Может он и прав. Но ясно одно: без прошлого не может быть и будущего.
В родных местах почему-то обостряется чувство восприятия жизни. Или это чувство обостряет смена жизненных декораций? Не оттого ли писатели и художники много путешествуют?
Он шёл дорогой к реке, по которой ходил тысячи раз. Сколько же прошло лет, как он, постояв в последний раз на могиле родителей, уехал отсюда навсегда? Уже больше пятнадцати. Ах, время, время! Как оно летит для живых! Это для мёртвых оно недвижимо, вечно.
«Вернись! Не надо ходить туда, - нашёптывал какой-то внутренний голос. - Зачем это тебе надо? Зачем испытывать мучительно-сладкую боль невозвратного? Зачем тебе эти встречи с прошлым? Ведь ничего не вернуть. Ничего, никогда. А боль от встречи останется».
Страшное это слово: никогда. Безнадёжностью и безысходностью веет от него. Особенно остро ощущается оно у дорогой могилы, и только здесь со всей остротой понимаешь: и сам-то тоже ведь никогда не вернёшься в этот мир.
А в памяти с новой силой оживают образы и события. Вот по этой тропинке его водили к реке молодые родители, чтобы давать ему уроки плаванья. И выучили плавать в три года. А там, слева, у трёх вековых дубов была когда-то летняя танцплощадка. Здесь они, совсем ещё юные, несмело обнимали своих партнёрш по танцам. Впервые влюблялись. Кажется, сейчас из-за того вот крайнего дуба выйдет девочка с короткими косичками в выцветшем линялом платьице. Сейчас, вот сейчас...
Где-то теперь она?
Нет, это невероятно! Эдуард почувствовал головную боль и непонятную нежно-мучительную грусть и вдруг понял: сейчас он окончательно и навсегда прощается с юностью. Сюда он больше никогда не приедет. Это выше его сил. Вероятно, нужно очень сильно любить место, где родился, чтобы рискнуть снова и снова приезжать туда, без всякой надежды остаться. И ещё вдруг понял Эдуард: самые лучшие годы познания жизни, годы, когда не переставал ей удивляться, уже позади. Плохо ли, хорошо ли, но они прожиты. Что осталось? Что там, впереди? Полтора десятка лет и от штурвала отлучат медики. В России летчики долго не летают.
Какая-то дикая первобытная тоска охватила Доронина. Скорей отсюда! Скорее! Зачем он приехал сюда? Ведь ничего не вернуть: ни детства, ни юности, ни безвременно ушедших родителей. Ничего! Никогда!
Он оглядел окрестности и, наконец, понял, что его взволновало. Тишина. Странная, необыкновенная в это время тишина. Не было видно ни людей, ни животных. Да есть ли кто живой в этой некогда шумной и многолюдной деревне? Он затушил сигарету и почти бегом бросился к машине, торопливо запустил двигатель и рванул с места.
Проехав по заросшей травой улице, не увидел ни одного человека. Полуразвалившиеся дома, разбитые окна. Закрытый сельмаг. Долго бродил по кладбищу, отыскивая холмики могил. Нашёл. Они ли? Да, они. Здравствуйте, папа, мама. Извините, что так долго не был. Я прилетел сказать вам, что всё же стал лётчиком, как вы и мечтали. Я исполнил вашу мечту. И сами собой вдруг навернулись на глазах слёзы.
Лопатой, взятой из багажника, вырубил траву. Вдоль развалившейся ограды кладбища нарвал каких-то ранних цветов и положил на могилу. Покрасить бы памятник. Да где тут найти краски. А вот фотографии, где молодые родители сфотографированы вместе, нет. Или кто-то вытащил, или истлела от дождя и солнца.
Он поднял ржавое дырявое ведро, валявшееся у соседней могилы, перевернул, сел и закурил. Жарко пекло майское солнце, ветра не было. И стояла необыкновенная тишина.
- А я иду, думаю, кто это сюда на машине приехал, - услышал он за спиной старческий голос.
Эдуард повернулся. За спиной стоял старый старик в изодранной фуфайке и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах.
- Ай, сродственник какой им? Тута Доронины лежат, учителя наши. На ероплане они разбились. Их, помню, в цинке привезли, так и хоронили. Подожди, мил человек, у них ведь сын был. Не ты ли это?
- Я, дедуля.
- Ты гляди-ка, не забыл. Говорили, что ты в лётчики подался, в северных краях летаешь.
- Ну не в таких уж северных.
- Вот, значит, какое дело, - вздохнул старик. - Я хорошо помню твоих родителев. Нынче-то уж ни одного учителя у нас нет. Некого учить. Беда, беда. Надолго суда-то?
- Сегодня уеду.
- Ох, беда. Ай и не помянешь?
- Я за рулём, дедуля. Вечером помяну.
- Ну, ну. А я бы их помянул. Хорошие они были, весёлые. И ласковые. Люди их любили. Ох, беда, беда! Скоро всех суда принесут.
Эдуард достал из кармана банкноту и протянул старику.
- Вот, дедуля, помяните с бабкой.
- С бабкой? С ней уже не помянешь, её самою поминать надо. Эвон она лежит, - кивнул дед в сторону запада.
Они проговорили около часа. И за всё это время не было видно ни одного человека. Деревня словно вымерла. А, может, она уже и была таковой?
В зеркало заднего обзора он видел: дед стоял и печально смотрел вслед удаляющейся машине.
Когда-то академик по фамилии Заславская выдвинула теорию неперспективных деревень. Никита Хрущёв её поддержал. И начали вымирать российские хутора и деревни. Кому они мешали?
Беспристрастная статистика утверждает, что в результате такой непродуманной политики деревень и хуторов погибло больше, чем смогли уничтожить гитлеровские полчища на оккупированной территории Советского Союза. Беда, беда!
Но это просто так, к размышлению.
Обратно он ехал медленно, несколько раз останавливался у особо памятных ему мест. На душе была грусть и нежность к этому, когда-то полному жизни и цветущему, а ныне умирающему краю.
- Что стало с нашей деревней, старик! Как это грустно и печально! Всё заросло бурьяном. Из десяти домов восемь - нежилых. Кладбище полностью заросло, многих могил уже не найти. Из людей только одного деда видел. С ума сойти!
Они, как и вчера, сидели на кухне и вспоминали, вспоминали.
- Это не только печально, Эдька, это страшно. Страшно и жутко видеть мёртвые деревни. У нас тут свой Чернобыль. В районе есть деревни полностью безлюдные. В них только одичавшие собаки остались, да кошки. Едешь по такой - жуть берёт, будто ты один на всей планете. Ощущение такое, что люди-то там есть, но просто вдруг они все взяли среди белого дня, да и заснули. Веришь - нет, в некоторые дома хоть сейчас заходи и живи. Даже мебель стоит и посуда. Что получше, конечно, мародёры растащили. Дед один говорил, так только при отступлении жильё бросали, когда немцы в начале войны пёрли по 50 километров в сутки. Ну, давай по глотку.
Бутылка была выпита, и хозяин потянулся к холодильнику за второй. Ножом срезал пластиковую пробку, плеснул в стаканы.
- Ты вот, скажи, Эдька, веришь ещё нашим демагогам? Вам ведь в большом городе виднее должно быть. Что ждёт нас? Здесь-то все плюют на Горбачёва и назад Брежнева хотят. При нём стабильность была.
- Пока ничего хорошего, Славка, я не вижу впереди. Слишком на многое Горбачёв замахнулся, а делать то ли боится, то ли ему здорово мешают. Не тем он внутри страны занимается. У вас вот хоть, - кивнул на бутылку, - это не дефицит, а у нас – тысячные очереди. Зачем же из людей скотов делать? И так-то мы от скота недалеко ушли. В этих очередях сразу поймёшь, что коммунизм - это утопия. Мат, оскорбления, драки, даже убийства. О хамстве и не говорю. Самогоноварение разгорелось с невиданной силой. А полки магазинов совершенно пусты. Талоны на всё, даже на мыло и сигареты. Но бесконечно же так продолжаться не может.
- Да ещё эта долбанная война в Афгане, которую теперь не скрывают, - дополнил Слава.- Гласность мне в этой перестройке по душе, всё остальное - нет, сплошная говорильня. Вот, стукнул ногтем по бутылке, - одна радость народу, да и той, говоришь, лишают. Ну, у нас если спиртзавод остановится, то пол города без зарплаты останется. Всё остальное-то уже стоит. Четверть нашего комбината - некогда известная на весь мир всесоюзная стройка – не достроен. Всё бросили - нет денег. Разворовывается начальниками налево и направо. Ну а власти первые тащить начали. За слово «патриотизм» в морду могут дать. Да что же это за страна? Что за народ такой в ней вырастили? А этот засранец Горбачёв, мне кажется, специально всё разваливает.
- С ним мы проиграем третью мировую, - сказал Доронин. - Давай спать, старик. И не терзай себя мировыми проблемами. Будущее на всё ответит.
- А оно у нас есть? Я с работы на завтра отпросился, чтобы тебя проводить. Когда-то ещё увидимся. Да и увидимся ли?
- Я всегда вниз смотрю, когда над вами пролетаю, - зевнул Эдуард. - В ясную погоду всё видно с десяти тысяч. В общих чертах, конечно. На юг трасса прямо через город проходит.
- Да, через три минуты самолёты гудят. Как узнать, в каком из них летишь ты?
- Когда не спишь - поглядывай на небо. Я иногда фары включаю и выключаю. Их с земли отлично видно.
-Ты вот что, Эдька, надумаешь приехать - жду в любое время. Тем более, что ты холостой теперь. На рыбалку съездим. Хопёр наш признан ЮНЕСКО самой чистой рекой в Европе. Хоть этим известны стали. А загадить теперь не успеем, все заводы кругом становятся.
Утром, допив на дорожку содержимое второй бутылки, поехали на вокзал. Билетов, как всегда не было, и они с трудом выпросили одно место в общий вагон в воинской кассе с переплатой. Через час Эдуард уже сидел в поезде, катившем в Москву, рассчитывая успеть на вечерний рейс из Домодедова в Бронск.
Поздним вечером он уже здоровался со своей старой хозяйкой. Одиночество и для молодого человека бывает тягостно, что же говорить о старых людях, проживших не лёгкую жизнь. Бабка скучала без своего квартиранта. На радостях она прослезилась, засуетилась, загремела чайником.
- Голоден, небось? С дороги-то завсегда есть хочется. И похудел чего-то на югах своих, ликом почернел. Да где же эти юга, что так обжигают?
Старая женщина всю жизнь прожила в этом городе. Так сложилось, что она за всю свою жизнь никуда не выезжала, и география в её представлении сузилась до ближайших окрестностей Бронска. Только её совместное фото с мужем, который погиб на войне, напоминало ей о прошлой жизни, когда они ездили в областной центр покупать там дом. В этом доме она и жила.
- Разве же это отдых! - вздыхала она. - На негров стал похожий, каких по телевизору показывают. А я легковушку-то твою протирала, - спешила выговориться хозяйка, - запылилась она без тебя. И ночами не спала, калитку проверять выходила. Чего доброго, думаю, воры нагрянут. А машина ведь дорогая, тыщи стоит. Ох, да что же это я, забыла совсем. Тебе же бумага казённая пришла. Смекаю, насчёт квартиры. Вот радость-то!
Казённая бумага извещала, что кооперативный дом будет готов через месяц и ему необходимо явиться на собрание жильцов для распределения квартир.
Утром, с трудом запустив машину (аккумулятор нужно заряжать), он поехал в аэропорт. Штаб был ещё безлюден. Потолкавшись в пустых коридорах, пошёл в санчасть к врачу отряда. Согласно инструкции все лётчики, механики и проводники должны после отпуска пройти медицинский осмотр, только после этого они получали допуск к полётам.
Первое, что он увидел у медицинского корпуса — это своего механика. Устюжанин стоял у дверей в позе эстрадной знаменитости, сверкая ослепительной улыбкой. Подняв руку, Пашка громогласно приветствовал Доронина.
- Вижу, вижу, что похудел! - сразу начал он издеваться. - Оно, понятно, весной женщины на юге особенно кровожадны. Соскучились по мужикам после зимней спячки. Но я уверен, что ты не уронил чести Бронских авиаторов.
- Старался! - в тон ему ответил Эдуард, пожимая жёсткую, словно вяленный пересохший лещ, ладонь Устюжанина. - Да ты, мне кажется, тоже здесь времени зря не терял?
- А-а! — скривился Пашка. - Ничего хорошего не нашёл, как всегда. Одна мура!
- По твоему виду этого не скажешь.
- Так ведь у нас тоже весна. А северные женщины ещё кровожадней, чем южные, - плотоядно улыбнулся Пашка. - Но для души - ничего, честное слово. Хоть вешайся!
- Что нового на работе?
- В чертогах нашего друга Заболотного чуть не произошло прискорбное для тебя событие.
- Догадываюсь.
- Ты же у нас догадливый. Но папа наш тебя отстоял, он три раза приезжал сюда за время отпуска. И командира эскадрильи Назарова на уши поставил, и командира отряда Шахова. Говорил, уволится к чёртовой матери, если тебя пересадят в правое кресло. Хотя, я не пойму, какая разница, где сидеть? И почему зарплата больше у того, кто слева сидит? Он же - между нами - ни хрена не делает. Получает деньги за прошлый опыт. А вся работа-то на нас с тобой. Да на штурмане. Скажи, я не прав? Хотя, кому я говорю, сам скоро бездельником будешь.
- Ты не болтай, дело говори, - перебил Эдуард словоохотливого механика.
- Я и говорю дело. Васину спасибо скажешь. Ну и... мне немного. Что с югов привёз?
- Ничего. А при чём здесь ты?
- Он ещё спрашивает! Я всегда говорил, что у лётчиков нет совести. А кто за тебя переживал, ночи не спавши, пока ты у моря шашни с дамами крутил? А это нервов стоит. Кстати, Васину наш друг выговоряку вкатил. За неудовлетворительную подготовку членов экипажа и незнание указаний министерства. Но Васин сказал, что переживёт. И послал его...
- И Заболотный это проглотил?
- Представь себе.
- Понятно. Там наверняка Бобров вмешался.
- Ну, я же говорил, что ты догадливый.
- Что ещё скажешь?
- Больше ничего не знаю, сам только приехал.
Поговорив ещё несколько минут, пошли к врачу отряда.
- Зачем пожаловали? - спросила женщина, взглянув на них из-под очков. – Жалобы есть?
- Есть! - жалобно заскулил Устюжанин. - Душа болит.
- Что-о? - доктор сняла очки. - Душа?
- Вот тут ноет, - постучал себя по груди Пашка. - За перестройку обидно.
- Это не ко мне, вам к замполиту нужно. Он вылечит. А что ко мне имеете, говорите быстрей. Я занята. Не видите, сколько бумаг на столе?
- Какие могут быть у доктора бумаги? - подивился Пашка.
- Могут. Не вы одни в них тонете. Дело говорите.
- Мы после отпуска, - пояснил Доронин.
- Раздевайтесь!
Врач послушала их спереди и сзади, постучала пальцем по спине, грудь поцарапала иглой, отчего они рассмеялись - щекотно. Потом измерила давление и заставила показать языки.
- С детства говорили, что дразниться вредно, - ответил на эту просьбу Устюжанин.
- Одевайтесь. Идите, летайте... бугаи. Здоровы.
- Спасибо, док за заботу о сердцах и языках наших, - расшаркался Пашка. - Как в Сочи полетим - обязательно фруктов привезём.
- Попробуйте не привезти! - погрозилась докторша. - А твой бы язык, Устюжанин, я немного укоротила, болтаешь много.
- Сам себе враг, матушка. Я бы его и сам отрезал, но больно. А, потом, кто же меня без языка-то полюбит? На всю жизнь бобылём останусь.
После этого они пошли в эскадрилью. В комнате эскадрильи суетливо бегал из угла в угол её командир Назаров, то и дело хватаясь за разные журналы и чертыхаясь при этом.
- Чего пришли? - вскричал он. - Сюда комиссия управления сейчас придёт. Раз вы в резерве - сидите в гостинице, как положено. Нечего тут шляться. А то ещё раз залетите под горячую руку.
Друзья недоуменно переглянулись.
- Михалыч, ты что? Мы же из отпуска.
-Да? Тьфу, чёрт! С этой суетой своё имя забудешь. Тогда, привет! Как отдыхали? - задал он дежурный вопрос.
- Нормально, - получил дежурный ответ.
-Понятно. А где Васин с Ипатьевым? - командир посмотрел на допотопные настенные часы, какие висели во всех эскадрильях. - Половина десятого уже.
- Да они за час на полчаса убегают, - сказал начальник штаба. - К ним график поправок нужен.
- А ключ-то зачем?
- Чего?
- Ключ для чего? - показал Эдуард на гирю, к которой был привязан большой гаечный ключ.
-А, они без него не идут.
- Не легче ли их выкинуть?
- Может и легче. Но сначала списать надо. А для списания нужен рапорт на имя Боброва и на нём с десяток подписей. На это целый день уйдёт.
- Вы вот что сделайте, мужики, - приступил к ним командир эскадрильи. – Возьмите книги изучения приказов, журналы разборов отряда и эскадрильи и изучайте всё самостоятельно. Честное слово - не до вас сегодня. Не забудьте потом везде расписаться за изучение. Появятся Васин с Ипатьевым - им то же самое делать. - Назаров почесал переносицу, вспоминая.- Вот ещё что. В 11 часов будет техническая учёба с теми, кто в прошлый раз не был. Таковых десятка два наберётся. Пройдёте занятия и на сегодня свободны. Вопросы ко мне есть?
- Есть один. Когда летать начнём?
- Э-э, - наморщился командир, пока не знаю. Шустрый ты, Павел, как электрический веник. Завтра на три дня на занятия сядете к весенне-летней навигации. Потом зачёты на компьютере. Потом тренажёр. Короче, на следующей неделе видно будет. Да, зачёты я засчитаю и те, которые предписал Болото вам сдать.
- Ясно, вздохнул механик. - Под луной ничто не ново.
- Абсолютно. Кстати, господа, я за вас выговор получил. Всё из-за тебя, - взглянул на Пашку. - Технический осмотр поможешь пройти? Твой друг ещё работает там?
- Сделаем. Иначе в резервах сгноишь.
- Сгною, - пообещал командир. - Выговор теперь отрабатывать будешь. Ну, ладно! Идите! Изучайте! Сюда больше - ни ногой. А то опять на комиссию нарвётесь.
- Учёные, - возразил Устюжанин.
В классе они полистали журналы разборов и расписались, не изучая. Знали; говорилось одно и то же. Только взялись за приказы министерства и управления, как вошли Васин с Ипатьевым и ещё несколько человек - отпускников с других эскадрилий. Поздоровались и также, не читая, расписались.
- Всевдлыч, читай приказы, потом все дружно распишемся, - обратились к нему.
Васин устроился за столом преподавателя, рядом положил объёмистую кипу документов.
- Начнём с богом, - открыл первый приказ. - Всё не будем читать. Только то, что нас касается. Согласны? Вот и первый документ. Называется «О движении транспорта по перрону и местам стоянок». Подписан министром. На четырёх листах. Понятно. Это водителям, а мы лётчики. Кто не согласен?
- Согласны!
- Тогда изучили. Расписывайтесь, - пустил он бумагу по кругу.
Второй приказ был о подготовке предприятия к ВЛН, адресованный начальникам служб. Его постигла участь первого. Потом Васин прочитал два секретных приказа (так и продолжали они идти за двумя нулями) о катастрофах Ми-8 в Магадане и Як-40 в Якутии. О них уже давно знали из газет и телевидения и интересовались не самим фактом происшествия, а выводами комиссии о причинах. Прочитали также и о предлагаемых мерах по недопущению подобного. Как всегда усилить, повысить требовательность, изучить.
Через 15 минут с приказами было покончено.
- Тебе бы, Герард Всеводолович, разборы отряда проводить, - сказал кто-то из штурманов. - А то ведь Заболотный одни приказы по два часа читает, словно пономарь.
- Ай-ай-ай! - осуждающе замотал головой Устюжанин. - Вот и делай людям добро после этого. Он же, дурачок ты этакий, о твоей безопасности полётов печётся, а ты его пономарём обзываешь. У него, между прочим, партбилет в кармане, он атеист.
- Так я же ничего не понимаю из его бормотания, - возразил тот.
- А от тебя это и не требуется. Требуется твоё присутствие - вот главное. Пришёл вовремя, выбрал место получше, сиди - спи. Разбор кончится - тебя разбудят. Дома-то, небось, дитяти малое спать не даёт?
- Точно! - улыбнулся тот. - Сын у меня. Голосистый. Шаляпиным будет.
- Лишь бы не лётчиком.
- Перекурим, - посмотрел на часы Васин. - Через 10 минут техучёба начнётся.
Занятия сии, кем и когда неизвестно придуманные, насквозь были пропитаны формализмом. Из года в год предлагались одни и те же темы. Но техучёбу лётчики любят. Можно увидеться и пообщаться с теми, кого давно не видел. Даже лётчики одной эскадрильи видятся довольно редко: тот на севере, этот - на юге. Больше в эфире друг друга слышат. А тут такая возможность представляется. Ну и как не выпить в перерыв кружку-другую пива. Или что-то покрепче.
- Вы хоть заранее говорите, когда эта ваша техучёба, - смеются буфетчицы. - Мы будем больше на этот день пива заказывать.
На этот раз тема занятий - включение и пользование МСРП. Это самописец режимов полёта или более всем известный, как «Чёрный ящик». Занятия проводил штурман эскадрильи Игнатов.
- Вопрос первый: кто не был на прошлом моём занятии? - начал он.
- Чего бы мы пришли сюда, если бы были?
- Да, конечно, - почесался Игнатов.- Тогда начнём. Вопрос второй: кто не знает, как включается МСРП? Есть таковые? Нет. Тогда повторим. Итак, чтобы привести прибор в рабочее состояние нужно тумблер из состояния «Выкл» перевести в положение «Вкл». Для особо одарённых поясняю: «Выкл» - это выключено, «Вкл» - включено. По первой части всё. Вопросы? Нет. Часть вторая: пользование. Загорелась лампочка рядом с «Вкл» - прибор работает. Далее он всё делает сам. Даже в том случае, если вы отдадите богу душу. Всё! Конец второй части. Вопросы есть? Нет. Занятия окончены. Всем, кто забыл придти на занятия, передайте, что они присутствовали. Пусть не ходят ко мне по одному за подписями. Свободны. Да, у вас есть сегодня ещё одна тема, орнитологическая. Её прочитает инженер орнитологической службы. Не думаю, что от этого птицы перестанут летать в районе аэродрома и сталкиваться с самолётами. А что это происходит, вы знаете. Вспомните хотя бы Палду.
Два года назад экипаж под руководством Владимира Палды взлетал в Анапе. Взлёт производился в сторону моря. Было лето, жара - за тридцать. Самолёт забит пассажирами и топливом полностью. Лётчики понимали: взлет будет тяжёлый, отрываться придётся, как говорят, с последней плиты. Но к такому взлёту они были готовы, не впервой. Как обычно вырулили на исполнительный старт, выполнили карту контрольных проверок, доложили готовность к взлёту и получили разрешение.
- Взлётный режим! Фары включить! - скомандовал Палда. - Взлетаем!
Раньше днём фары не включали, но кто-то где-то когда-то решил, что свет фар отпугивает птиц. Так это или нет, никто не знал, но пришёл приказ, и его стали выполнять. Они пробежали половину полосы, и конец её надвигался всё стремительней. Скорость уже подходила к 270 километрам, но от штурмана не было команды «Подъём». Это означало, что нужная скорость отрыва ещё не достигнута.
- Подъём! - наконец проорал он, когда до конца полосы оставалось метров триста.
Ему, сидящему в передней кабине, особенно жутко видеть, как последние плиты с бешеной скоростью исчезают под брюхом самолёта.
Владимир взял штурвал на себя, и машина послушно задрала нос, уходя от земли. Струи выхлопных газов ударили в концевую полосу безопасности, подняв фонтаны пыли.
- Шасси убрать!- скомандовал Палда.
Едва механик успел перевести рычаг на уборку, как раздался удивлённо-встревоженный голос второго пилота:
- Справа птичка пролетела. Большая!
И тут же сзади послышался глухой хлопок. А через секунду заорал механик:
- Падают обороты правого двигателя! Пожар на правом! Эта ё... ная птичка попала в нас! Температура растёт! Командир, экстренно выключаемся!
Тревожно замигало красное табло «Пожар правого двигателя». Раздумывать было некогда. Всё решали секунды. Палда рванул на себя рычаг останова правого двигателя. Перестала нарастать скорость. Стрелка замерла на критическом делении, ниже которого самолёт с одним двигателем летит примерно так же, как и бревно. Владимир уменьшил тангаж, но скорость не нарастала. Но и не падала.
- Закрылки убрать! - прохрипел он, вцепившись в штурвал
Они летели над морем на высоте 120 метров. Начало болтать, что и без того усугубляло аварийную обстановку. Левый двигатель ревел, продолжая работать на взлётном режиме, но был не в состоянии разогнать самолёт до скорости набора.
- Передай на землю, - приказал Палда второму лётчику, - будем заходить на посадку с обратным курсом.
- Первая очередь противопожарной системы отработала, табло горит, - доложил механик.
- Включай вторую очередь! - приказал Палда, не отрываясь от пилотирования.
Он выполнял стандартный разворот на малой высоте. Нечего и мечтать занять безопасную высоту крута. Многотонная машина с предельным полётным весом из-за малой скорости лениво и неохотно слушалась рулей. А надо выдерживать крен не больше 10 градусов, иначе порыв ветра может усугубить положение и даже привести к сваливанию на крыло. Это была бы катастрофа. Да ещё эта жара! Ему некогда было оторвать руку от штурвала, чтобы смахнуть заливавший глаза пот, и он просто сбрасывал его с лица, резко вращая головой. По спине и груди пот обильно стекал за пояс. Но было не до этого.
Шла третья минута полёта. Двигатель горел. Они уже выполнили половину разворота, оставляя за собой чёрный дымный след. Всё зависело от того, потушит ли противопожарная система пожар. Отработала вторая очередь, табло продолжало гореть.
- Включаю третью! - проорал механик.
После срабатывания третьей очереди табло погасло. Это немного разрядило остановку. И хотя подача топлива к двигателю была перекрыта, пожар мог возобновиться. Кто знает, что там наделала эта птичка. Но всё же самое страшное миновало. Высоту они больше не набирали, да и вряд ли бы её при таких условиях набрали. Так и разворачивались блинчиком над волнами.
Сели, применив экстренное торможение. Остановились в конце полосы.
- Всем занять места по аварийному расписанию! Приготовить средства покидания! - скомандовал Палда.
Из кабины было видно, как к самолёту с рёвом сирен неслись пожарные машины. Двигатель ещё дымил, и его для гарантии обработали огнегасящей жидкостью. К счастью покидать самолёт аварийно не пришлось.
Один из пожарных расчётов тушил на концевой полосе безопасности вспыхнувший ковыль. Его воспламенили упавшие туда лопатки турбины, раскалённые до тысячи градусов. Сила удара была настолько велика, что часть их просто вылетела из двигателя.
Самолёт утащили на стоянку. За пассажирами вызвали резервный. Экипаж отправили в гостиницу снимать стресс. И только вечером после выпитой канистры вина начался «отходняк» и они в полной мере ощутили, из какой ситуации выбрались. На второй день местные диспетчеры принесли им ещё канистру.
Когда один из техников прилетевшей бригады для замены двигателя заглянул во входной направляющий аппарат, он ахнул. Двигателя, как таково, не было. Внутри было что-то чудовищное.
- Ёлки - палки! - вскричал он. - А где же лопатки?
Ему сказали, что они на полосе, и он долго не верил. Какая птичка в них попала, так и не определили, ибо в двигателе она просто испарилась.
За тот пятиминутный полёт их наградили. Не орденами, не медалями. В Аэрофлоте это не принято. Считается, что это просто работа. Наградили подарками.
После занятий по орнитологии, где докладчик долго и нудно говорил, как нужно бороться с птицами, все собрались у здания штаба.
- Что будем делать, братцы-кролики? - спросил Васин.
- Погода сегодня хорошая, - задрал голову в небо Пашка.
- Намёк понял, - отреагировал Ипатьев.
- Да вы что, я же за рулём, - возразил Доронин.
- Вот и отвезёшь потом нас домой. Ты как думаешь, командир?
- Почему бы и нет.
Пиво было отвратительное, соответственно быстро портившейся погоде и поэтому уже через полчаса они сидели в автомобиле Доронина, который вёз их по направлению к городу. В окна машины мелким бисером стучал дождь.
Так закончился первый день после отпуска. Он ничем не запомнился, как и сотни других, когда не летали.
--------------------------------
ГЛАВА 9. ВСТРЕЧИ И РАССТАВАНИЯ
Я с тобою не ласков немного,
И шучу, и смеюсь, не любя,
И в глазах голубых с поволокой
Не тебя я ищу, не тебя
Ты лишь отблеск зари отсветившей,
Что горела когда-то огнём.
Я сумел бы уйти, не простившись,
Но не так одиноко вдвоём.
У тёплого моря буйствовала весна. Эдуард Доронин отдыхал здесь уже вторую неделю. Большой сезон ещё не начался, но народ прибывал с каждым днём. Круглосуточно каждые несколько минут в аэропорту садились и взлетали самолёты, привозя сюда с северных сторон всё больше отдыхающих.
Распорядок дня у него был самый примитивный: подъём, если хотелось вставать, завтрак, потом, лёжа на кровати, как и подобает бездельнику, чтение газет, которые он в изобилии накупал в киоске пансионата. После обеда, когда прогревался воздух и вода, уходил к морю. Но вода была ещё холодной, и желающих плавать находилось мало. Почти все валялись на берегу, греясь под лучами ядовитого и коварного южного солнца. Кое-кто из северян уже выглядел так, будто их поджаривали на костре. Эти лежали теперь только в тени.
Часа четыре Эдуард проводил на пляже, лёжа на жёстком и неудобном деревянном лежаке, пару раз делая небольшие заплывы, чем и обращал на себя повышенное внимание присутствующих. Всем было интересно, кто это лезет в такую холодную воду? Потом, затягиваясь сигаретой (тут и не хочешь - закуришь), лениво обозревал окрестности сквозь тёмные очки. Время от времени голова его делала повороты влево вправо, словно антенна курсового локатора. В мельтешивших окрест женщинах он пытался определить холостячек. Но в поле зрения попадались то матери с детьми, то женщины, сопровождаемые мужчинами, или - совсем плохо - молодящиеся дамы с размытыми неопределёнными формами. Два дня назад одна такая подкатила на пляже, защебетала, зачирикала о скуке, о холодном море и что ей самой холодно в этих южных краях. А потом сказала, что не прочь бы и поразвлечься. Эдуард поднялся с лежака, сверху вниз оценивающе осмотрел собеседницу - явно за сорок, а туда же, да и ликом страшновата. Не менее холодным голосом, чем вода в море, пояснил ей, что приехал сюда не развлекаться, а выполнять спецзадание КГБ. Дама отпрянула, а он поспешил нырнуть в набежавшую волну.
Вчера, правда, мимо сидевшего в раздумье Эдуарда прошла прехорошенькая девушка, имея на себе из одежды один купальник. Если, конечно, это можно назвать купальником. Он совсем было перестроился в режим «сопровождение», но вовремя заметил ждавшего её у волнореза мужчину. Облом!
Нет, отдых определенно не складывался. Он никак не мог настроиться на ничегонеделанье. Отчасти оттого, что отдых этот был скорее вынужденным, чем запланированным, а в основном потому, что не покидали мысли: как всё дальше сложится на работе? Ведь вполне возможно, что снова пересадят в правое кресло второго пилота. Вспомнят все старые прегрешения, да и развод с женой могут сюда присовокупить. Хотя, нет. Они же официально не разведены, да и перестройка даёт себя знать. Не лезут теперь парткомы и комсомольцы в семейные дела.
Боль от неудачно сложившейся семейной жизни уже притупилась, он смирился с этой неизбежностью и воспринимал всё происшедшее так, как будто это и не с ним случилось, а с каким-то знакомым, которому он от души сочувствует.
Он часто с теплотой в груди вспоминал Герарда Васина, сумевшего сдержать его от неминуемого срыва. С полным безразличием к себе и окружающим он катился по наклонной плоскости, и не было рядом ни отца, ни матери - светлая им память - ни друзей-товарищей, которые могли бы помочь. Не делом - как тут поможешь - словом добрым. Конечно, друзья сочувствовали и... наливали. Пей, пройдёт! Но для них водка - баловство в свободное время, для него - яд. Он и за руль машины начал садиться поддатым, чего раньше никогда себе не позволял. И в дорожное происшествие попал в таком же виде. Виноват, правда, был не он, а какой-то начинающий водитель, перепутавший педаль тормоза и газа и вкативший ему в багажник на глазах инспектора ГАИ. Права ему на второй день отдали (знали, чей он зять). Сам начальник областной ГАИ с ним беседовал. Но что ГАИ, тут, считай, жизнь наперекосяк пошла, а ему за какие-то 100 грамм морали читают.
В таких случаях нужна человеку рядом сильная, цельная личность. Герард Васин таковой и стал. Не замполит, не командир эскадрильи, а рядовой пилот-инструктор. Что-то было бы с ним, если б не Васин?
Да, отдых не складывался. Вечера Доронин проводил в холле у телевизора, потом сидел на балконе и курил, слушая монотонный шум ночного прибоя. И решал, оставаться ли ему ещё здесь или ехать на родину, на могилу родителей. Ну а оттуда уже в Бронск. Но выходило, что там, на родине, ему вполне хватит двух дней. А что дальше? Что ему делать на родине, где никого из родных не осталось целых две недели? Всё-таки зря он не поехал сюда на машине. В дороге бы и время быстрее прошло.
Сегодня по телевизору ничего хорошего не было, и он решил прогуляться к берегу моря. Из близкого посёлка доносились звуки оркестра. Он вспомнил, утром говорил сосед по столику за завтраком: в посёлке есть открытая эстрада. Вдоль берега, не спеша, направился на звуки музыки. Рядом лениво плескалось море. От ног Эдуарда до самого горизонта протянулась мерцающая зыбкая лунная дорожка. Она зачаровывала, гипнотизировала. Море! Оно красиво в любую погоду, а ночью ещё и таинственно. Вот и сейчас оно, кажется, вздыхает, как живое существо, плавно вздымая и опуская свою грудь. Это зыбь. Глядя на море, почему-то остро ощущаешь своё короткое пребывание на этой земле и вечность этого плескающегося у ног существа. Оно также плескалось миллионы, десятки миллионов лет назад. Какая чудовищная несправедливость между этой вечностью и мгновенным росчерком . человеческой жизни!
Эдуарду почему-то вдруг стало жаль себя. Вот не будет его, не будет никого из ныне живущих, а море будет так же плескаться, безразличное к смене поколений, эпох, веков. Чёрт возьми, какой-то ворон больше живёт! Несправедливо.
Танцевальной площадки, как таковой, не было. На свободном пятачке расположился оркестр, каких много в этих краях, рядом топтались танцующие пары. Собственно таковых было немного, те, кто постарше. А основной контингент - местная молодёжь - изображала нечто, на танцы мало похожее. Она вихлялась, извивалась, кричала, визжала и дёргалась.
Любимый танец Эдуарда - танго, но вряд ли эти доморощенные музыканты такое играют.
- Да, не очень-то тут потанцуешь, - сказал Эдуард стоявшему рядом мужчине.
- Музыка не та, - согласился тот.
- Они не только это играют.
Доронин повернулся на голос. В тени дерева, прижавшись спиной к стволу, стояла девушка. Одна. Кажется, хорошенькая. Руки она сунула под кофту, сложив их на груди.
- Вы же у моря, - пояснила она. - А танго «Катятся волны» здесь играют по всему побережью.
- Действительно, как я забыл, - согласился он.- Вот тогда мы с вами и потанцуем.
- Я танцую только нормальные танцы.
- Я про это и говорю.
Он адаптировался к темноте и лучше рассмотрел соседку. Чёрт, красива! Но одна ли? Нет, таких красивых не отпускают одних. Хотя, рядом никого нет.
-Уже неделю живу тут, а сюда пришёл первый раз, - сказал он, пытаясь как-то поддержать разговор.
- Я тоже тут первый раз.
- У нас много общего, - заключил Доронин.
Девушка оценила шутку и улыбнулась:
- Вы поразительно проницательны! Однако скучновато здесь.
- Я же говорю, что у нас много общего. Мне тоже здесь не нравится. А вы... одна тут?
Незнакомка развела руки под кофтой в стороны, повела головой влево вправо и пожала плечами: мол, видишь, ежу понятно, что одна. И так это мило и непосредственно у ней получилось, что Эдуард приободрился и нагло предложил:
- Вот потому вам и скучно. Есть предложение погулять.
Девушка сделала шаг вперёд в освещенное фонарём пространство. О-о! Да она совсем даже недурна. Он выбросил из головы последние мысли о бренности и скоротечности пребывания на этой земле, навеянные монотонным шёпотом волн, а также не до конца созревшее решение покинуть эти берега раньше срока.
- Вы уверены, что прогулка рассеет скуку? И полагаете, что я пойду ночью к морю с человеком, которого не знаю?
- Вам же хуже будет, если не пойдёте.
- Какая наглость! Чем же мне будет хуже?
- Вы останетесь одна. Послушайте, да не утоплю я вас там, на берегу. Кстати, вы в каком корпусе живёте?
- Рядом с вашим. Я вас несколько раз на пляже видела.
- Ну вот, значит, вы меня давно знаете. А говорите - незнакомый.
- Давайте по посёлку прогуляемся, у воды холодно, - легко согласилась она.
Через 20 минут неожиданная спутница Эдуарда изнемогала от смеха. Доронин превзошёл самого себя. Впервые на этом побережье ему было весело и легко. Он шутил, рассказывал смешные истории, переплетая быль и небылицы, не забывая при этом оказывать своей спутнице мелкие знаки внимания, проявляя деликатность и предупредительность.
- Да вы просто идеальный дамский угодник! - смеялась девушка. - Если бы на свете существовала такая профессия, вы бы были в ней несравненны. Какой талант пропадает! Кстати, кто вы по профессии? Артист? Конферансье?
- Я же не спрашиваю, как вас зовут
- Ольга.
- А я, кажется, Эдуард.
- У вас неплохая память. Я о профессии спрашивала.
- А-а, - отмахнулся Эдуард, - ничего интересного, да вы и не поверите.
- Ну а всё же? Apтист? Музыкант?
- Почему вы так решили?
- Потому, что здесь, на море, при знакомстве все называют престижные профессии. Ложь ни к чему не обязывающая. Ибо через неделю другую расстаются и, как правило, никогда не встречаются.
- Ну, тогда моя профессия не престижная.
- А всё же?
- Я пилот.
- Тоже неплохо. И с фантазией у вас хорошо. Значит, вы из Аэрофлота, который эталон на транспорте?
- Пока это анекдот на транспорте. Я улетел сюда с задержкой на пять часов. А откуда вы знаете про этот эталон?
- Газетки почитываем, в том числе и вашу «ВТ». Корреспондент ведь должен быть в курсе всех событий.
- Не понял. Кто корреспондент?
- Тот, кто идёт рядом с вами.
- Ничего себе! Тогда про анекдот на транспорте я пошутил. Это не для прессы.
- Ага, бросились защищать честь мундира? Оставьте! Я тоже улетела сюда не по расписанию. А почему, кстати, анекдот на транспорте? Что вы имеете в виду?
- Порядки. Видимость порядка порой хуже беспорядка.
- Так почему же не меняете эти порядки? Вон перестройка вовсю идёт. Или не зря бытует мнение, что где начинается авиация - там кончается порядок?
- Это шутка, - обиделся за свою отрасль Доронин. - Хотя, бардака везде хватает. Вот вы из газеты? А что в них пишете? Одни победные реляции: досрочно сдали, досрочно убрали, досрочно подоили...
- Сейчас больше о негативе писать стали, соскучились по критике.
- Сейчас. А раньше? Где вы были раньше?
- Были другие времена и порядки, - вздохнула Ольга.
- Вот у кого это в прошлом, а у нас и поныне ничего не изменилось. Если всё говорить - не поверите.
- А вы расскажите.
- А вы потом опубликуете это в рубрике «Встреча с человеком интересной профессии».
- У нас нет такой рубрики. Пойдёмте обратно, мы уже далеко зашли.
Увлечённые разговором, они не заметили, что прошли всю главную улицу посёлка. Повернули обратно. Доронин закурил, и некоторое время они шли молча. Тишину нарушал только стук Ольгиных каблучков да шорох ночного прибоя.
- Что же вы замолчали? А обещали меня развлекать? Кстати, вы ни разу не повторились в своих остротах. Скажите, «кажется, Эдуард», вам нравится ваша профессия?
- Конечно.
- А если вам скажет, представьте такое, жена: я - или авиация? Что выберете?
- Авиацию, - нисколько не сомневаясь, ответил он.
- И если вы даже очень любите жену?
- Даже, если даже...
- Все вы, лётчики, немного чокнутые, простите, - помолчав, сказала Ольга. – Я нескольких знакомых пилотов спрашивала, все так же ответили. Ненормальные! Ради работы семью разрушать!
- А, может, как раз все остальные не нормальные.
К остальным он относил всех, кому были безразличны небо и самолёты. Но таких людей было не так уж и много.
- Эгоисты вы, мужчины. Ради своих железок способны бросить любимую женщину.
- Это потому, что вы - женщина. И не поймёте такой философии.
- Какой?
- Философии полёта. Она затягивает, словно трясина.
- Куда уж нам! А вы понимаете женщин, сильный пол? Мы же для вас существа, прежде всего призванные удовлетворять ваши прихоти и потребности. Или я не права?
- Сдаюсь, сдаюсь! - поднял руки вверх Эдуард. - Можно нескромный вопрос?
- Валяйте! Чего уж...
- Вы замужем? Кажется, какой-то мужчина вам сильно насолил?
- Угадали. У меня есть муж, с которым не живу два года. - Ольга подняла голову повыше и вызывающе спросила: - Удовлетворены ответом?
- Извините, Ольга! - Он отвернулся, чтобы не смотреть на неё. - Мне показалось... вот чёрт, совпадения. Я тоже не живу с женой уже долго.
- Надо же, действительно совпадения! - Ольга чисто женским движением хлопнула себя по бёдрам.- Я за десять дней пребывания здесь не встретила ни одного женатого мужчины. Я вам не верю. Зачем вы это сказали? Вас же об этом не спрашивали.
- Чтобы вас успокоить. Не вам же одной быть холостой! Это я сказал в качестве мелкого подхалимажа. Слов не жалко, а человеку приятно.
- Вот как! Мы сейчас поругаемся. Хотя, нет, не успеем. Я уже пришла. Спокойной ночи.
- И это всё! - тихонько воскликнул Доронин. — После всего, что у нас было?
Ольга не удержалась от улыбки, на секунду остановилась, вопросительно глядя на него.
- Мне не везёт тут на людей, - пожаловался он, - Вторую неделю живу, и не встретил ни разу близкого мне по духу человека. Поговорить не с кем...
- Это с вашим-то нахальством? Вы же меня после первой фразы пытались к тёмному берегу тащить.
- А что толку-то? - искренне удивился Эдуард.- Вы же не пошли, вы - трусиха! Но завтра-то днём мы встретимся?
- Надейтесь.
- Где и когда?
- Там, где я бываю ежедневно, - пожала девушка плечами.
- Ах, да, Но почему я вас там не видел раньше? Я красивых женщин замечаю.
- Не сомневаюсь. Но, видимо, плохо смотрели. А я видела, как вы плескались в холодных волнах. Спасибо за компанию. Спокойной ночи.
- Вы стали вдруг так холодны со мной. За что? Я же не виноват, что у нас такие совпадения. Ну, не люблю я дурных танцев! Ну, не живу больше с женой. Ну и что? За что же на меня обижаться? Вы же пресса. Должны понимать...
- Да не плачьте вы и не оправдывайтесь, - она погладила его по плечу. - Бедненький. Я вас простила. Однако кто же вы? Артист?
- Простили, но не поверили. А я настолько искренен с вами, что могу сказать: мне очень хочется вас... поцеловать.
- Вы поразительно искренни! - ахнула Ольга. - Тут много таких любителей чужих жён.
- Но вы-то не чужая жена, - возразил Эдуард, - у вас нет мужа, сами же говорили. Вы - ничья!
- Что-о? Слово-то какое! Что значит - ничья? Или я вам вещь? Да вы такой же Дон Жуан, как все на этом побережье. Ничья-а! Спокойной ночи! - и девушка шагнула к подъезду своего корпуса.
- Да подождите же, Ольга! - тихо позвал Доронин. - Уйти успеете. Вот так всегда: сначала всё хорошо, а потом! Ну, в чём я виноват? И какой я Жуан? Это вот кто Доны Жуаны...
Они стояли в десяти шагах от скамейки, на концах которой сидели по парочке и интенсивно целовались, не обращая внимания на редких прохожих.
- Кошмар! - тихонько пискнула Ольга и схватилась за щёки. - Пойдёмте, мы же им мешаем. Как я сразу не заметила! Уже поздно. Я трусиха, Эдуард, вы правильно сказали. Ужасно боюсь темноты. Постойте здесь, пока я не войду в дверь. Не обижайтесь, ладно? Спокойной ночи.
Она нагнулась, быстро сняла туфли, чтобы не стучать каблуками по асфальту и не отвлекать этим парочки от приятных занятий на скамейке, перебежала дорогу, у подъезда остановилась на секунду, махнула ему рукой и, словно мышка в нору, быстро нырнула в подъезд.
---------------------------
Есть много скептиков, не верящих в чистоту и искренность человеческих отношений. Но в жизни бывает всякое. Одни начинают в это верить в зрелом возрасте, другие так и не могут до конца пересмотреть своих убеждений, становясь к старости угрюмыми, необщительными и сварливыми. Про таких говорят: виновата наследственность.
Доронину с этим повезло. Он с детства воспитывался в духе полного доверия к людям. И тем больней было, когда приходилось в ком-то разочаровываться. После трагической гибели родителей он как-то быстро почувствовал себя взрослым. Ему, жившему в одиночестве со школьных лет, не раз приходилось сталкиваться с равнодушием и хамством, с хитростью и лицемерием. Постепенно у него выработалась своего рода избирательность к людям, какая-то проницательность, служащая своего рода иммунитетом от людей замкнутых, поступки которых было невозможно предвидеть и понять.
От таких он всегда дистанцировался, стараясь не заводить с ними никаких контактов. Быть может, это и есть то, что и называют интуицией. К сожалению, интуиция не помогла ему разобраться в Элеоноре.Да и не до неё было. Уж слишком его избранница была сногсшибательно красива. А там, где говорит любовь, интуиция молчит.
Случайная встреча с Ольгой разбудила в нём это забытое чувство. Она показалась ему чистой, открытой и непосредственной. С такими легко общаться. К тому же она была красива не только внешне, в ней ощущалась какая-то внутренняя, душевная красота, чего так не хватало Элеоноре. Что ещё нужно для курортного романа? И Эдуард решил, что оставшиеся дни он проведёт вместе с Ольгой. Если она не против.
Ольга, кажется, была не против.
Интуиция, верный помощник в жизненных коллизиях, что ты скажешь на этот раз? Не обмани. Не дай повода разочароваться.
Симпатии оказались взаимными и всю следующую неделю они были вместе. Ольга ему нравилась. Приятно было слышать её негромкий, грудной воркующий голос и её смех. Приятны были её маленькие хитрости, к которым она прибегала, пытаясь выяснить некоторые моменты его жизни. С ней было весело и спокойно. Она понимала его с полуслова, так же, как и он её. Порой ему казалось, что он знает её много лет. А сегодня он впервые подумал, что через несколько дней ему предстоит покинуть этот берег и расстаться с Ольгой навсегда. И поймал себя на мысли, что расставаться с этой девушкой ему не хочется. А ведь всего неделю назад он расстался бы с ней так же равнодушно, как с обычными людьми, с которыми приходилось в силу различных причин сталкиваться по работе и в повседневном быту. Просто привык уже, подумалось ему. Несколько дней - и всё забудется.
Они поужинали в полутёмном баре, и вышли на улицу. С моря потягивало сыростью, был слышен ни с чем не сравнимый шум прибоя: третий день штормило. Быстро темнело. В южных широтах всегда быстро темнеет.
- А не пригласить ли мне вас сегодня в гости? - спросил Эдуард, спускаясь по ступенькам и придерживая Ольгу за локоть. - Мой сосед по комнате вчера уехал. А на улице сегодня прохладно. Тоже мне, юг.
- Противоположная сторона сомневается в целесообразности такого приглашения, - дипломатично возразила она. - Противоположной стороне известно, чем это заканчивается.
- Вы до сих пор меня боитесь?
- Боюсь отнюдь не человека, а гнусных сплетен и молвы, - продекламировала она.
- А я выше сплетен и сей гнусности не приемлю, - в тон ей ответил он.
- Просто вы не сталкивались с этим, - возразила девушка и снова продекламировала: - Людские сплетни сердце ранят порой сильнее, чем свинец! Давайте лучше к морю. Не так уж и холодно.
Все уединённые скамейки в аллее, ведущей к морю, были заняты, и лишь одна оказалась свободна, да и то потому, что прямо над ней ярко светил фонарь и было светло, словно днём.
- Вот идеальное место для таких, как мы с вами. Посидим?
- А не боитесь? Место видное. Могут знакомые заметить, и скандал обеспечен.
- Вы всё ещё не верите, что я одинок?
- Я же уже говорила, что не встретила тут ни одного женатого мужчины. Похоже, что все холостяки страны сюда съехались. А вот знакомых москвичей я встречала. Мало того – в одном доме живём.
- Я всегда говорил, что мир тесен, - забеспокоился Эдуард. - Немедленно уходим отсюда ко мне. Там нас никто не встретит и не увидит.
- Мне-то можно не опасаться, - сказала она и погрустнела. - Послушайте, Эдуард, вам не кажется, что пора сменить пластинку?
- Отчего же? Пусть играет, - попытался схохмить он.
- Да? Ну, что же, тогда я буду слушать, а вы пойте, пойте...
- А о чём петь? - спросил он и подвинулся к ней ближе.
- О том, что вы холост и одинок в этом мире, о том, что вас никто не любит, ну и не знаю уж, что там у вас ещё по программе. Только учтите: эти песни мне хорошо известны. Тут мужчины, как не изощрялись, не придумали ничего нового.
- Да что же мне теперь говорить, что я женат? Врать вам? Вот я же вам сразу поверил, что вы одинока.
- Я этого не говорила, - смеялась Ольга, - муж-то как раз у меня есть. А вы хитрец! Ну да лучшая защита - это нападение.
- Да какое нападение? Это я от ваших нападок защищаюсь. Я ведь действительно одинок, разве не видите?
- Ах, да! Я совсем забыла, - принимая его тон, улыбнулась Ольга. - У вас же не в паспорте, у вас это на лбу написано.
- И в паспорте - тоже. Я вам завтра покажу. Правда, штамп о браке всё ещё стоит.
- Какая наглость! Увольте меня от вашего паспорта. Ведь через три дня мы расстанемся навсегда. Кстати, я вас поеду проводить в аэропорт, если уж случай свёл нас. Ну, не возражаете?
- Спрашиваете!
- Ну и отлично. А теперь послушайте правду о себе.
- Интересно!
- Итак, вы, вероятно, пилот. По крайней мере, разбираетесь в чём-то.
- А вот это уже, простите...
- Не перебивайте! Вам хорошо работается, свою работу вы любите. Денег вам хватает.
- Неправда, не хватает.
- Не перебивать! У вас есть семья, квартира, машина, дача. Хорошая тихая жена. На работе вас ценят. Вы имеете возможность отдыхать ежегодно у моря. Вот только не пойму, почему вы один здесь? Вероятно потому, чтобы поразвлечься с такими дурёхами, как я. Или ваша жена беременна.
- С вами поразвлечёшься! - скептически произнёс Эдуард и положил руку ей на плечо.
Ольга молча повела плечом, стряхивая его руку.
- Да, милая Ольга! Чудную вы мне картину нарисовали. Но ваша корреспондентская проницательность никудышная. Как таких на работе держат? Правда, кое-что вы угадали. Работу люблю. Машина тоже есть и знакомый автослесарь имеется. Он мне запчасти достаёт втридорога. Квартира? Дал я государству взятку, оно мне за это вне очереди жильё обещает. Кооператив. Да и то это заслуга моего бывшего тестя. Машина, кстати, тоже. Тесть у меня - бывший, подчёркиваю - начальник областного масштаба. Им всё можно, чего другим нельзя. Вот. А наша фирма не щедра ни на жильё, ни на машины, ни на что другое. И на зарплату - тоже. Советские лётчики – самые малооплачиваемые в мире. Вот и всё. Больше ничего у меня нет,- вздохнул он. - Жены тоже нет.
- Хотя имеется штамп в паспорте, - с сарказмом и, как ему показалось, с обидой в голосе произнесла Ольга.
- Просто бывшая жена не даёт развода.
- Скажите, Эдуард, а почему вы разошлись?
- Я не хочу про это говорить. Всё так сложно и не просто.
С минуту они молчали.
- Извините меня, - вдруг произнесла девушка.
- За что?
- Я задала бестактный вопрос, но, кажется, получила честный ответ. Если бы вы пустились в объяснения - я бы не поверила.
- И в очередной раз подумали бы: ах, каков артист!
- Может быть. Но вы не печальтесь. Скоро заживёте в вашей новой квартире новой жизнью, обставите её новой мебелью. С вашей зарплатой это не обременительно.
- Прессу, вероятно, тоже деньгами не обижают?
- Я на свою зарплату могу купить какие-нибудь поддельные джинсы а к ним ещё и одну кроссовку.
- Ну, вот видите!
- Но я же тогда умру с голода!
- А вы кроссовку не покупайте. Кстати, ваш-то муж, где обретается?
- Он бармен с университетским образованием. У него свои ценности в жизни. И хорошие чаевые. На «Ладе» пока ездит, но мечтает об иномарке. Господи, как он мне противен!
- Извините, Ольга, Мне тоже не стоило касаться этой темы.
- Да что вы, Эдуард. Зажившим ранам соль не страшна. А, потом, нужно уметь платить за ошибки молодости.
- К сожалению, дорогие ошибки. И мы платим за них дальнейшей своей жизнью. Иногда до самого конца.
Ольга с интересом взглянула на него.
- Стихов, случайно не пишете?
- Пишу иногда. А что?
- Просто проверила предположение.
Мимо прошла какая-то парочка, целуясь на каждом шагу. Потом в конце аллеи раздался смех, звон гитары и появилась весёлая компания уже не молодых мужчин и женщин. Они шли к берегу.
- Вот видите, не все занимаются поцелуями под луной, как вы утверждали.
- У них это ещё впереди.
- Или уже позади, - поёжилась от вечерней прохлады Ольга.
- А как же с тем, что любви все возрасты покорны?
- Пушкин так сказал потому, что был молод сам. Вряд ли бы он сказал это, будучи стариком. Кстати, почитайте мне какое-нибудь ваше стихотворение.
- Вы этого хотите? Правда?
- А почему бы и нет.
- Тогда я вам лучше спою. Под гитару.
Весёлая кампания как раз поравнялась с ними.
- Простите, маэстро! - шагнул Доронин к обладателю гитары. - Можно вас на минутку задержать?
- Вам, вероятно, дать сигарету? - остановился тот.
- Нет, спасибо. Вот девушка хочет песню послушать, а без гитары - сами знаете...
- Так вам нужна гитара? А то сейчас молодые люди всё больше закурить просят, -хохотнул он и пояснил остальным: - Ему нужна гитара, он петь хочет.
- Это интересно! Василий Семёнович, дайте ему гитару, - игривым голосом пропела дородная женщина, подходя вплотную к Эдуарду.
Мужчина протянул гитару. Эдуард провёл по струнам - настроена нормально. Взял первый аккорд.
Вот и снова шуршит листопад!
Я нарядные листья ловлю,
И кричу на весь лес невпопад,
Что тебя больше жизни люблю.
Ты молчишь, а глаза говорят:
Повтори, повтори, повтори!
Твои щёки румянцем горят,
Словно отблески майской зари.
Кампания притихла. Они с интересом и удивлением слушали слова незнакомой песни.
Но на май нам наложен запрет,
Наше счастье всего лишь на час,
И для всех наши встречи секрет,
И цветенье весны не для нас.
Я приник к дорогому плечу,
Словно школьник, считаю года,
И теперь не кричу, а шепчу:
Лучше поздно, уж чем никогда!
Смолк последний аккорд. Так неожиданна была здесь эта печальная лирическая песня. Ольга, обняв себя за плечи, улыбалась удивлённо и радостно. А потом раздались аплодисменты. Эдик встал, поклонился и отдал гитару хозяину.
- Молодец, хорошо поёшь, - похвалил тот. - И песня хорошая.
- Душевная. А слова-то какие! Плакать хочется! - снова подкатила к нему толстушка. – А про волны вы нам споёте? Волны, катятся волны...
- С удовольствием спел бы, но у нас...
- Пошли к морю, девочки, - увлекла компанию одна из женщин. - У них дело молодое, нечего мешать. И все тронулись дальше. Толстушка, приплясывая на асфальте,
пропела:
Мама, я лётчика люблю!
Мама, за лётчика пойду!
Он летает выше крыши,
Получает больше тыщи -
Вот за это я его люблю! Да! Да!
- Теперь поняли, что к вам привлекает женщин? - тихо смеясь, спросила Ольга.
- А знаете, что привлекает в женщинах мужчин? Нет? На этот счёт тоже произведение имеется.
- Ну-ка, изобразите.
- Это из блатного эпоса. Гоп со смыком. Всю не помню, но куплет напою:
Ах, как свою маруху я люблю!
За неё любого удавлю!
Пусть она крива, горбата.
Но червоцами богата -
Вот за это я её люблю!
- Ой, кошмар! - хохотала Ольга. - Я сегодня заикой стану! Давно так не смеялась. Весёлый вы человек, Эдуард, и легко-то вам живется.
- Вот выйдете за меня замуж, и вам легко будет житься. Больше тыщи всё же.
- Но я вас совсем не знаю, - смеялась она, - да и место тут не подходящее для свадеб.
- Ну и что? Мой дед совсем свою бабку до свадьбы не знал, а увидел только в церкви под венцом. И чуть не упал там же, у царских врат: уж больно ликом была страшна невеста. Но богата. Ничего, потом отошёл. И так весело жизнь прожили.
- У деда жизнь сложилась, а что же у вас? Или жена была ещё страшнее, чем ваша бабка?
- Ага, вижу, соль приготовили на мои раны сыпать?
- Да заросли они у вас давно.
- Может, я оттого и весёлый такой, что мне грустно и одиноко. А вы с солью...
- Бедняга! И такое может быть? Придётся вас пожалеть.
Эдуард воспользовался моментом и придвинулся к ней вплотную.
- Вам же холодно.
- Немного, - она убрала его руку с плеча. - Всё же мне интересно, что у вас произошло с женой. Ненасытное бабье любопытство.
- Если бы её хоть немного интересовала моя работа. Но её только интересовала моя зарплата. И тёщу тоже. А ещё я ей был нужен, чтобы каждую неделю трясти ковры и паласы.
- Бедняга, как жалко, - посочувствовала она.
- Вот именно, - снова прижался к ней Эдуард, - иногда на работе так намаешься...
- Мне не вас жалко, тёщу. Кто же ей теперь ковры вытрясать будет?
Она посмотрела на часы и поёжилась. - Мне холодно. Пойдёмте домой.
- А обнять себя не разрешаете.
- Это не согреет. - Она встала. - Давить в себе надо эти инстинкты.
- Пробовал - не получается. А вы?
- Что - я?
- Вы уже подавили в себе эти инстинкты? Посоветуйте, как это сделать? -Они подошли к подъезду здания, где она жила.
- Ну что же, милая Ольга, спокойной ночи. Но прежде, чем расстаться, разрешите небольшое интервью?
- Обычно это делаю я. Но в качестве исключения разрешаю.
- Спасибо. Скажите, считает ли современная пресса поцелуй при прощании деянием безнравственным?
- Ну, нет, конечно... пресса так не считает, - неуверенно произнесла она, пятясь от него назад, и кивнула на фонари. - Но ведь светло же кругом!
- Не бить же мне их, - ответил он, привлекая её к себе.
- Вы действуете с позиции силы, - выдохнула Ольга в перерыве между поцелуями. – Это недостойно.
- Ничего подобного, вы первая меня поцеловали.
- Какая наглость! Какая чудовищная наглость! Чтобы я приставала ночью к незнакомому мужчине с поцелуями? - счастливо смеялась она и обнимала его за шею.
- Ольга?
- Что?
- Я не засну без тебя.
- Как будто ты со мной заснёшь!
- Ольга!
- Ну что, что?
- Я боюсь один находиться в комнате. А сосед вчера уехал. Ольга!
Она ничего не ответила, только закрыла его губы поцелуем.
----------------------------------
- Мне будет очень не хватать тебя, милая Ольга! - сказал он, когда объявили посадку на его рейс.
- Но что же делать? - она беспомощно развела руками и повлажневшими глазами посмотрела на него. - Быть может, ты останешься?
- У меня заканчивается отпуск. Но я найду тебя. Я обязательно тебя найду, - торопливо и бессвязно бормотал он, целуя её глаза, нос, губы...
- Ох! - выдохнула она. - Ну откуда ты взялся? Зачем ты улетаешь? Прощай...
- Я найду тебя!
- Прощай!
И только в самолете он вспомнил, что не знает не только адреса Ольги, но даже не знает её фамилии и точного места работы.
---------------------------------
Какая неведомая сила тянет нас в места, где родился, где прошло детство и юность? Желание увидеть знакомые до боли родные края? Отчий дом? Память первой юношеской любви? А если уже нет и ничего не осталось от отчего дома? Ничего, кроме памяти. Да на заброшенном погосте две дорогие могилы. И ты от них живёшь за тысячи вёрст.
Читатель, рассуди сам. Я не берусь об этом писать.
Всего 7 часов понадобилось Эдуарду, чтобы добраться с южного моря сюда, в центр России, в небольшой районный городишко с населением 70 тысяч человек. Здесь жил друг детства, самый близкий из ныне живущих во всём районе. Конечно, были тут и другие одноклассники, но связи с ними были утеряны. Они также давно покинули бесперспективную погибающую деревню и осели в районном и областном центрах.
Друг детства оказался дома. К нему он мог приехать через много лет и появиться без предупреждения, как будто жил не за тысячи вёрст, а где-то по соседству и виделся с ним ежедневно. Они до утра просидели на кухне за бутылкой вина. Здесь не так рьяно боролись с горбачёвской винной перестройкой, и тысячных очередей за спиртным не было. Даже ночью можно было купить водку у вездесущих бабулек. Разговор вёлся как-то отрывочно, перескакивали с одного на другое. Так обычно говорят долго не видевшиеся люди. Говорили тихо, чтобы не разбудить давно спящих жену и детей, много курили, прихлёбывая каждую затяжку глотком паршивого вина местного разлива. Утром хозяин протянул ключи от своей старой машины, потрёпанной временем и каторжными дорогами.
- Я пошёл на работу, а ты сгоняй в деревню, поклонись родителям, воздухом детства подыши. Это, - протянул какие-то орешки, - погрызи, не дай бог гаишники остановят. Дорого обойдётся тогда. Да, не говори, что лётчик, три шкуры сдерут. У нас во всём районе не найдёшь ни одного лётчика. Дома-то вашего бывшего давно нет, - вздохнул он, - разобрали его. Умирает деревня. Одни пенсионеры там остались. Школу закрыли, больницу - тоже. Клуб в развалинах. А дома получше горожане на дачи скупают. Земля кругом бурьяном заросла. И никому до этого нет дела. Да сам увидишь.
Пятнадцать километров он проехал за полчаса. Дорога стала ещё хуже, чем была раньше. По огромной высохшей колее нетрудно было представить, каково тут ехать в осеннюю распутицу. Собственно, в это время тут можно проехать только на гусеничной технике.
Казалось, многое уже забылось. Но стоило увидеть родные места и всё вспомнилось. Да, память детства и юности ничем не истребить. Даже очень старый человек, забывающий всё через минуту, забывший своё имя, помнит все картины своего детства, мало того, помнит даже незначительные детали, которые, казалось бы, должны давно навсегда выветриться из памяти. Так мудро распорядилась природа. А, может быть, без памяти прошлого мы и людьми-то не были бы?
Он проезжал мимо знакомых перелесков и чем ближе подъезжал к месту, где когда-то родился, тем сильнее в душе возникало какое-то непонятное томление, беспокойство, заставлявшее сильнее давить на сектор газа. Машина, поднимая облака пыли, прыгала по ухабам. Скорее туда, туда в детство! Оно уже недалеко, вот тут, за этим поворотом.
У знакомой излучины реки в километре от деревни он выключил двигатель. Вышел из кабины. Закуривая, заметил, как дрожат пальцы. Окинул взглядом окрестности, и вмиг услужливая память воскресила всё прошлое. Волна томления подкатила к горлу, и сердце забилось беспокойно и тревожно. Он понял: это память прошлого, зов прошлого. Чувство это, казалось, приобрело некую материальную субстанцию.
Неведомые нити связывают нас с прошлым и не уйти от него. Не уйти. Настоящее - это только граница, незримый рубеж. Это переход будущего в прошлое. Будущее непредсказуемо в нашей жизни, прошлое же мы знаем и помним, ценим или проклинаем. Но какое бы оно ни было оно всегда с нами. От него не уйти, его не вернуть и, увы, не переделать. Оно незримо присутствует с нами всю жизнь. Какой-то философ сказал: расскажи мне о своём прошлом и я предскажу тебе твоё будущее. Может он и прав. Но ясно одно: без прошлого не может быть и будущего.
В родных местах почему-то обостряется чувство восприятия жизни. Или это чувство обостряет смена жизненных декораций? Не оттого ли писатели и художники много путешествуют?
Он шёл дорогой к реке, по которой ходил тысячи раз. Сколько же прошло лет, как он, постояв в последний раз на могиле родителей, уехал отсюда навсегда? Уже больше пятнадцати. Ах, время, время! Как оно летит для живых! Это для мёртвых оно недвижимо, вечно.
«Вернись! Не надо ходить туда, - нашёптывал какой-то внутренний голос. - Зачем это тебе надо? Зачем испытывать мучительно-сладкую боль невозвратного? Зачем тебе эти встречи с прошлым? Ведь ничего не вернуть. Ничего, никогда. А боль от встречи останется».
Страшное это слово: никогда. Безнадёжностью и безысходностью веет от него. Особенно остро ощущается оно у дорогой могилы, и только здесь со всей остротой понимаешь: и сам-то тоже ведь никогда не вернёшься в этот мир.
А в памяти с новой силой оживают образы и события. Вот по этой тропинке его водили к реке молодые родители, чтобы давать ему уроки плаванья. И выучили плавать в три года. А там, слева, у трёх вековых дубов была когда-то летняя танцплощадка. Здесь они, совсем ещё юные, несмело обнимали своих партнёрш по танцам. Впервые влюблялись. Кажется, сейчас из-за того вот крайнего дуба выйдет девочка с короткими косичками в выцветшем линялом платьице. Сейчас, вот сейчас...
Где-то теперь она?
Нет, это невероятно! Эдуард почувствовал головную боль и непонятную нежно-мучительную грусть и вдруг понял: сейчас он окончательно и навсегда прощается с юностью. Сюда он больше никогда не приедет. Это выше его сил. Вероятно, нужно очень сильно любить место, где родился, чтобы рискнуть снова и снова приезжать туда, без всякой надежды остаться. И ещё вдруг понял Эдуард: самые лучшие годы познания жизни, годы, когда не переставал ей удивляться, уже позади. Плохо ли, хорошо ли, но они прожиты. Что осталось? Что там, впереди? Полтора десятка лет и от штурвала отлучат медики. В России летчики долго не летают.
Какая-то дикая первобытная тоска охватила Доронина. Скорей отсюда! Скорее! Зачем он приехал сюда? Ведь ничего не вернуть: ни детства, ни юности, ни безвременно ушедших родителей. Ничего! Никогда!
Он оглядел окрестности и, наконец, понял, что его взволновало. Тишина. Странная, необыкновенная в это время тишина. Не было видно ни людей, ни животных. Да есть ли кто живой в этой некогда шумной и многолюдной деревне? Он затушил сигарету и почти бегом бросился к машине, торопливо запустил двигатель и рванул с места.
Проехав по заросшей травой улице, не увидел ни одного человека. Полуразвалившиеся дома, разбитые окна. Закрытый сельмаг. Долго бродил по кладбищу, отыскивая холмики могил. Нашёл. Они ли? Да, они. Здравствуйте, папа, мама. Извините, что так долго не был. Я прилетел сказать вам, что всё же стал лётчиком, как вы и мечтали. Я исполнил вашу мечту. И сами собой вдруг навернулись на глазах слёзы.
Лопатой, взятой из багажника, вырубил траву. Вдоль развалившейся ограды кладбища нарвал каких-то ранних цветов и положил на могилу. Покрасить бы памятник. Да где тут найти краски. А вот фотографии, где молодые родители сфотографированы вместе, нет. Или кто-то вытащил, или истлела от дождя и солнца.
Он поднял ржавое дырявое ведро, валявшееся у соседней могилы, перевернул, сел и закурил. Жарко пекло майское солнце, ветра не было. И стояла необыкновенная тишина.
- А я иду, думаю, кто это сюда на машине приехал, - услышал он за спиной старческий голос.
Эдуард повернулся. За спиной стоял старый старик в изодранной фуфайке и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах.
- Ай, сродственник какой им? Тута Доронины лежат, учителя наши. На ероплане они разбились. Их, помню, в цинке привезли, так и хоронили. Подожди, мил человек, у них ведь сын был. Не ты ли это?
- Я, дедуля.
- Ты гляди-ка, не забыл. Говорили, что ты в лётчики подался, в северных краях летаешь.
- Ну не в таких уж северных.
- Вот, значит, какое дело, - вздохнул старик. - Я хорошо помню твоих родителев. Нынче-то уж ни одного учителя у нас нет. Некого учить. Беда, беда. Надолго суда-то?
- Сегодня уеду.
- Ох, беда. Ай и не помянешь?
- Я за рулём, дедуля. Вечером помяну.
- Ну, ну. А я бы их помянул. Хорошие они были, весёлые. И ласковые. Люди их любили. Ох, беда, беда! Скоро всех суда принесут.
Эдуард достал из кармана банкноту и протянул старику.
- Вот, дедуля, помяните с бабкой.
- С бабкой? С ней уже не помянешь, её самою поминать надо. Эвон она лежит, - кивнул дед в сторону запада.
Они проговорили около часа. И за всё это время не было видно ни одного человека. Деревня словно вымерла. А, может, она уже и была таковой?
В зеркало заднего обзора он видел: дед стоял и печально смотрел вслед удаляющейся машине.
Когда-то академик по фамилии Заславская выдвинула теорию неперспективных деревень. Никита Хрущёв её поддержал. И начали вымирать российские хутора и деревни. Кому они мешали?
Беспристрастная статистика утверждает, что в результате такой непродуманной политики деревень и хуторов погибло больше, чем смогли уничтожить гитлеровские полчища на оккупированной территории Советского Союза. Беда, беда!
Но это просто так, к размышлению.
Обратно он ехал медленно, несколько раз останавливался у особо памятных ему мест. На душе была грусть и нежность к этому, когда-то полному жизни и цветущему, а ныне умирающему краю.
- Что стало с нашей деревней, старик! Как это грустно и печально! Всё заросло бурьяном. Из десяти домов восемь - нежилых. Кладбище полностью заросло, многих могил уже не найти. Из людей только одного деда видел. С ума сойти!
Они, как и вчера, сидели на кухне и вспоминали, вспоминали.
- Это не только печально, Эдька, это страшно. Страшно и жутко видеть мёртвые деревни. У нас тут свой Чернобыль. В районе есть деревни полностью безлюдные. В них только одичавшие собаки остались, да кошки. Едешь по такой - жуть берёт, будто ты один на всей планете. Ощущение такое, что люди-то там есть, но просто вдруг они все взяли среди белого дня, да и заснули. Веришь - нет, в некоторые дома хоть сейчас заходи и живи. Даже мебель стоит и посуда. Что получше, конечно, мародёры растащили. Дед один говорил, так только при отступлении жильё бросали, когда немцы в начале войны пёрли по 50 километров в сутки. Ну, давай по глотку.
Бутылка была выпита, и хозяин потянулся к холодильнику за второй. Ножом срезал пластиковую пробку, плеснул в стаканы.
- Ты вот, скажи, Эдька, веришь ещё нашим демагогам? Вам ведь в большом городе виднее должно быть. Что ждёт нас? Здесь-то все плюют на Горбачёва и назад Брежнева хотят. При нём стабильность была.
- Пока ничего хорошего, Славка, я не вижу впереди. Слишком на многое Горбачёв замахнулся, а делать то ли боится, то ли ему здорово мешают. Не тем он внутри страны занимается. У вас вот хоть, - кивнул на бутылку, - это не дефицит, а у нас – тысячные очереди. Зачем же из людей скотов делать? И так-то мы от скота недалеко ушли. В этих очередях сразу поймёшь, что коммунизм - это утопия. Мат, оскорбления, драки, даже убийства. О хамстве и не говорю. Самогоноварение разгорелось с невиданной силой. А полки магазинов совершенно пусты. Талоны на всё, даже на мыло и сигареты. Но бесконечно же так продолжаться не может.
- Да ещё эта долбанная война в Афгане, которую теперь не скрывают, - дополнил Слава.- Гласность мне в этой перестройке по душе, всё остальное - нет, сплошная говорильня. Вот, стукнул ногтем по бутылке, - одна радость народу, да и той, говоришь, лишают. Ну, у нас если спиртзавод остановится, то пол города без зарплаты останется. Всё остальное-то уже стоит. Четверть нашего комбината - некогда известная на весь мир всесоюзная стройка – не достроен. Всё бросили - нет денег. Разворовывается начальниками налево и направо. Ну а власти первые тащить начали. За слово «патриотизм» в морду могут дать. Да что же это за страна? Что за народ такой в ней вырастили? А этот засранец Горбачёв, мне кажется, специально всё разваливает.
- С ним мы проиграем третью мировую, - сказал Доронин. - Давай спать, старик. И не терзай себя мировыми проблемами. Будущее на всё ответит.
- А оно у нас есть? Я с работы на завтра отпросился, чтобы тебя проводить. Когда-то ещё увидимся. Да и увидимся ли?
- Я всегда вниз смотрю, когда над вами пролетаю, - зевнул Эдуард. - В ясную погоду всё видно с десяти тысяч. В общих чертах, конечно. На юг трасса прямо через город проходит.
- Да, через три минуты самолёты гудят. Как узнать, в каком из них летишь ты?
- Когда не спишь - поглядывай на небо. Я иногда фары включаю и выключаю. Их с земли отлично видно.
-Ты вот что, Эдька, надумаешь приехать - жду в любое время. Тем более, что ты холостой теперь. На рыбалку съездим. Хопёр наш признан ЮНЕСКО самой чистой рекой в Европе. Хоть этим известны стали. А загадить теперь не успеем, все заводы кругом становятся.
Утром, допив на дорожку содержимое второй бутылки, поехали на вокзал. Билетов, как всегда не было, и они с трудом выпросили одно место в общий вагон в воинской кассе с переплатой. Через час Эдуард уже сидел в поезде, катившем в Москву, рассчитывая успеть на вечерний рейс из Домодедова в Бронск.
Поздним вечером он уже здоровался со своей старой хозяйкой. Одиночество и для молодого человека бывает тягостно, что же говорить о старых людях, проживших не лёгкую жизнь. Бабка скучала без своего квартиранта. На радостях она прослезилась, засуетилась, загремела чайником.
- Голоден, небось? С дороги-то завсегда есть хочется. И похудел чего-то на югах своих, ликом почернел. Да где же эти юга, что так обжигают?
Старая женщина всю жизнь прожила в этом городе. Так сложилось, что она за всю свою жизнь никуда не выезжала, и география в её представлении сузилась до ближайших окрестностей Бронска. Только её совместное фото с мужем, который погиб на войне, напоминало ей о прошлой жизни, когда они ездили в областной центр покупать там дом. В этом доме она и жила.
- Разве же это отдых! - вздыхала она. - На негров стал похожий, каких по телевизору показывают. А я легковушку-то твою протирала, - спешила выговориться хозяйка, - запылилась она без тебя. И ночами не спала, калитку проверять выходила. Чего доброго, думаю, воры нагрянут. А машина ведь дорогая, тыщи стоит. Ох, да что же это я, забыла совсем. Тебе же бумага казённая пришла. Смекаю, насчёт квартиры. Вот радость-то!
Казённая бумага извещала, что кооперативный дом будет готов через месяц и ему необходимо явиться на собрание жильцов для распределения квартир.
Утром, с трудом запустив машину (аккумулятор нужно заряжать), он поехал в аэропорт. Штаб был ещё безлюден. Потолкавшись в пустых коридорах, пошёл в санчасть к врачу отряда. Согласно инструкции все лётчики, механики и проводники должны после отпуска пройти медицинский осмотр, только после этого они получали допуск к полётам.
Первое, что он увидел у медицинского корпуса — это своего механика. Устюжанин стоял у дверей в позе эстрадной знаменитости, сверкая ослепительной улыбкой. Подняв руку, Пашка громогласно приветствовал Доронина.
- Вижу, вижу, что похудел! - сразу начал он издеваться. - Оно, понятно, весной женщины на юге особенно кровожадны. Соскучились по мужикам после зимней спячки. Но я уверен, что ты не уронил чести Бронских авиаторов.
- Старался! - в тон ему ответил Эдуард, пожимая жёсткую, словно вяленный пересохший лещ, ладонь Устюжанина. - Да ты, мне кажется, тоже здесь времени зря не терял?
- А-а! — скривился Пашка. - Ничего хорошего не нашёл, как всегда. Одна мура!
- По твоему виду этого не скажешь.
- Так ведь у нас тоже весна. А северные женщины ещё кровожадней, чем южные, - плотоядно улыбнулся Пашка. - Но для души - ничего, честное слово. Хоть вешайся!
- Что нового на работе?
- В чертогах нашего друга Заболотного чуть не произошло прискорбное для тебя событие.
- Догадываюсь.
- Ты же у нас догадливый. Но папа наш тебя отстоял, он три раза приезжал сюда за время отпуска. И командира эскадрильи Назарова на уши поставил, и командира отряда Шахова. Говорил, уволится к чёртовой матери, если тебя пересадят в правое кресло. Хотя, я не пойму, какая разница, где сидеть? И почему зарплата больше у того, кто слева сидит? Он же - между нами - ни хрена не делает. Получает деньги за прошлый опыт. А вся работа-то на нас с тобой. Да на штурмане. Скажи, я не прав? Хотя, кому я говорю, сам скоро бездельником будешь.
- Ты не болтай, дело говори, - перебил Эдуард словоохотливого механика.
- Я и говорю дело. Васину спасибо скажешь. Ну и... мне немного. Что с югов привёз?
- Ничего. А при чём здесь ты?
- Он ещё спрашивает! Я всегда говорил, что у лётчиков нет совести. А кто за тебя переживал, ночи не спавши, пока ты у моря шашни с дамами крутил? А это нервов стоит. Кстати, Васину наш друг выговоряку вкатил. За неудовлетворительную подготовку членов экипажа и незнание указаний министерства. Но Васин сказал, что переживёт. И послал его...
- И Заболотный это проглотил?
- Представь себе.
- Понятно. Там наверняка Бобров вмешался.
- Ну, я же говорил, что ты догадливый.
- Что ещё скажешь?
- Больше ничего не знаю, сам только приехал.
Поговорив ещё несколько минут, пошли к врачу отряда.
- Зачем пожаловали? - спросила женщина, взглянув на них из-под очков. – Жалобы есть?
- Есть! - жалобно заскулил Устюжанин. - Душа болит.
- Что-о? - доктор сняла очки. - Душа?
- Вот тут ноет, - постучал себя по груди Пашка. - За перестройку обидно.
- Это не ко мне, вам к замполиту нужно. Он вылечит. А что ко мне имеете, говорите быстрей. Я занята. Не видите, сколько бумаг на столе?
- Какие могут быть у доктора бумаги? - подивился Пашка.
- Могут. Не вы одни в них тонете. Дело говорите.
- Мы после отпуска, - пояснил Доронин.
- Раздевайтесь!
Врач послушала их спереди и сзади, постучала пальцем по спине, грудь поцарапала иглой, отчего они рассмеялись - щекотно. Потом измерила давление и заставила показать языки.
- С детства говорили, что дразниться вредно, - ответил на эту просьбу Устюжанин.
- Одевайтесь. Идите, летайте... бугаи. Здоровы.
- Спасибо, док за заботу о сердцах и языках наших, - расшаркался Пашка. - Как в Сочи полетим - обязательно фруктов привезём.
- Попробуйте не привезти! - погрозилась докторша. - А твой бы язык, Устюжанин, я немного укоротила, болтаешь много.
- Сам себе враг, матушка. Я бы его и сам отрезал, но больно. А, потом, кто же меня без языка-то полюбит? На всю жизнь бобылём останусь.
После этого они пошли в эскадрилью. В комнате эскадрильи суетливо бегал из угла в угол её командир Назаров, то и дело хватаясь за разные журналы и чертыхаясь при этом.
- Чего пришли? - вскричал он. - Сюда комиссия управления сейчас придёт. Раз вы в резерве - сидите в гостинице, как положено. Нечего тут шляться. А то ещё раз залетите под горячую руку.
Друзья недоуменно переглянулись.
- Михалыч, ты что? Мы же из отпуска.
-Да? Тьфу, чёрт! С этой суетой своё имя забудешь. Тогда, привет! Как отдыхали? - задал он дежурный вопрос.
- Нормально, - получил дежурный ответ.
-Понятно. А где Васин с Ипатьевым? - командир посмотрел на допотопные настенные часы, какие висели во всех эскадрильях. - Половина десятого уже.
- Да они за час на полчаса убегают, - сказал начальник штаба. - К ним график поправок нужен.
- А ключ-то зачем?
- Чего?
- Ключ для чего? - показал Эдуард на гирю, к которой был привязан большой гаечный ключ.
-А, они без него не идут.
- Не легче ли их выкинуть?
- Может и легче. Но сначала списать надо. А для списания нужен рапорт на имя Боброва и на нём с десяток подписей. На это целый день уйдёт.
- Вы вот что сделайте, мужики, - приступил к ним командир эскадрильи. – Возьмите книги изучения приказов, журналы разборов отряда и эскадрильи и изучайте всё самостоятельно. Честное слово - не до вас сегодня. Не забудьте потом везде расписаться за изучение. Появятся Васин с Ипатьевым - им то же самое делать. - Назаров почесал переносицу, вспоминая.- Вот ещё что. В 11 часов будет техническая учёба с теми, кто в прошлый раз не был. Таковых десятка два наберётся. Пройдёте занятия и на сегодня свободны. Вопросы ко мне есть?
- Есть один. Когда летать начнём?
- Э-э, - наморщился командир, пока не знаю. Шустрый ты, Павел, как электрический веник. Завтра на три дня на занятия сядете к весенне-летней навигации. Потом зачёты на компьютере. Потом тренажёр. Короче, на следующей неделе видно будет. Да, зачёты я засчитаю и те, которые предписал Болото вам сдать.
- Ясно, вздохнул механик. - Под луной ничто не ново.
- Абсолютно. Кстати, господа, я за вас выговор получил. Всё из-за тебя, - взглянул на Пашку. - Технический осмотр поможешь пройти? Твой друг ещё работает там?
- Сделаем. Иначе в резервах сгноишь.
- Сгною, - пообещал командир. - Выговор теперь отрабатывать будешь. Ну, ладно! Идите! Изучайте! Сюда больше - ни ногой. А то опять на комиссию нарвётесь.
- Учёные, - возразил Устюжанин.
В классе они полистали журналы разборов и расписались, не изучая. Знали; говорилось одно и то же. Только взялись за приказы министерства и управления, как вошли Васин с Ипатьевым и ещё несколько человек - отпускников с других эскадрилий. Поздоровались и также, не читая, расписались.
- Всевдлыч, читай приказы, потом все дружно распишемся, - обратились к нему.
Васин устроился за столом преподавателя, рядом положил объёмистую кипу документов.
- Начнём с богом, - открыл первый приказ. - Всё не будем читать. Только то, что нас касается. Согласны? Вот и первый документ. Называется «О движении транспорта по перрону и местам стоянок». Подписан министром. На четырёх листах. Понятно. Это водителям, а мы лётчики. Кто не согласен?
- Согласны!
- Тогда изучили. Расписывайтесь, - пустил он бумагу по кругу.
Второй приказ был о подготовке предприятия к ВЛН, адресованный начальникам служб. Его постигла участь первого. Потом Васин прочитал два секретных приказа (так и продолжали они идти за двумя нулями) о катастрофах Ми-8 в Магадане и Як-40 в Якутии. О них уже давно знали из газет и телевидения и интересовались не самим фактом происшествия, а выводами комиссии о причинах. Прочитали также и о предлагаемых мерах по недопущению подобного. Как всегда усилить, повысить требовательность, изучить.
Через 15 минут с приказами было покончено.
- Тебе бы, Герард Всеводолович, разборы отряда проводить, - сказал кто-то из штурманов. - А то ведь Заболотный одни приказы по два часа читает, словно пономарь.
- Ай-ай-ай! - осуждающе замотал головой Устюжанин. - Вот и делай людям добро после этого. Он же, дурачок ты этакий, о твоей безопасности полётов печётся, а ты его пономарём обзываешь. У него, между прочим, партбилет в кармане, он атеист.
- Так я же ничего не понимаю из его бормотания, - возразил тот.
- А от тебя это и не требуется. Требуется твоё присутствие - вот главное. Пришёл вовремя, выбрал место получше, сиди - спи. Разбор кончится - тебя разбудят. Дома-то, небось, дитяти малое спать не даёт?
- Точно! - улыбнулся тот. - Сын у меня. Голосистый. Шаляпиным будет.
- Лишь бы не лётчиком.
- Перекурим, - посмотрел на часы Васин. - Через 10 минут техучёба начнётся.
Занятия сии, кем и когда неизвестно придуманные, насквозь были пропитаны формализмом. Из года в год предлагались одни и те же темы. Но техучёбу лётчики любят. Можно увидеться и пообщаться с теми, кого давно не видел. Даже лётчики одной эскадрильи видятся довольно редко: тот на севере, этот - на юге. Больше в эфире друг друга слышат. А тут такая возможность представляется. Ну и как не выпить в перерыв кружку-другую пива. Или что-то покрепче.
- Вы хоть заранее говорите, когда эта ваша техучёба, - смеются буфетчицы. - Мы будем больше на этот день пива заказывать.
На этот раз тема занятий - включение и пользование МСРП. Это самописец режимов полёта или более всем известный, как «Чёрный ящик». Занятия проводил штурман эскадрильи Игнатов.
- Вопрос первый: кто не был на прошлом моём занятии? - начал он.
- Чего бы мы пришли сюда, если бы были?
- Да, конечно, - почесался Игнатов.- Тогда начнём. Вопрос второй: кто не знает, как включается МСРП? Есть таковые? Нет. Тогда повторим. Итак, чтобы привести прибор в рабочее состояние нужно тумблер из состояния «Выкл» перевести в положение «Вкл». Для особо одарённых поясняю: «Выкл» - это выключено, «Вкл» - включено. По первой части всё. Вопросы? Нет. Часть вторая: пользование. Загорелась лампочка рядом с «Вкл» - прибор работает. Далее он всё делает сам. Даже в том случае, если вы отдадите богу душу. Всё! Конец второй части. Вопросы есть? Нет. Занятия окончены. Всем, кто забыл придти на занятия, передайте, что они присутствовали. Пусть не ходят ко мне по одному за подписями. Свободны. Да, у вас есть сегодня ещё одна тема, орнитологическая. Её прочитает инженер орнитологической службы. Не думаю, что от этого птицы перестанут летать в районе аэродрома и сталкиваться с самолётами. А что это происходит, вы знаете. Вспомните хотя бы Палду.
Два года назад экипаж под руководством Владимира Палды взлетал в Анапе. Взлёт производился в сторону моря. Было лето, жара - за тридцать. Самолёт забит пассажирами и топливом полностью. Лётчики понимали: взлет будет тяжёлый, отрываться придётся, как говорят, с последней плиты. Но к такому взлёту они были готовы, не впервой. Как обычно вырулили на исполнительный старт, выполнили карту контрольных проверок, доложили готовность к взлёту и получили разрешение.
- Взлётный режим! Фары включить! - скомандовал Палда. - Взлетаем!
Раньше днём фары не включали, но кто-то где-то когда-то решил, что свет фар отпугивает птиц. Так это или нет, никто не знал, но пришёл приказ, и его стали выполнять. Они пробежали половину полосы, и конец её надвигался всё стремительней. Скорость уже подходила к 270 километрам, но от штурмана не было команды «Подъём». Это означало, что нужная скорость отрыва ещё не достигнута.
- Подъём! - наконец проорал он, когда до конца полосы оставалось метров триста.
Ему, сидящему в передней кабине, особенно жутко видеть, как последние плиты с бешеной скоростью исчезают под брюхом самолёта.
Владимир взял штурвал на себя, и машина послушно задрала нос, уходя от земли. Струи выхлопных газов ударили в концевую полосу безопасности, подняв фонтаны пыли.
- Шасси убрать!- скомандовал Палда.
Едва механик успел перевести рычаг на уборку, как раздался удивлённо-встревоженный голос второго пилота:
- Справа птичка пролетела. Большая!
И тут же сзади послышался глухой хлопок. А через секунду заорал механик:
- Падают обороты правого двигателя! Пожар на правом! Эта ё... ная птичка попала в нас! Температура растёт! Командир, экстренно выключаемся!
Тревожно замигало красное табло «Пожар правого двигателя». Раздумывать было некогда. Всё решали секунды. Палда рванул на себя рычаг останова правого двигателя. Перестала нарастать скорость. Стрелка замерла на критическом делении, ниже которого самолёт с одним двигателем летит примерно так же, как и бревно. Владимир уменьшил тангаж, но скорость не нарастала. Но и не падала.
- Закрылки убрать! - прохрипел он, вцепившись в штурвал
Они летели над морем на высоте 120 метров. Начало болтать, что и без того усугубляло аварийную обстановку. Левый двигатель ревел, продолжая работать на взлётном режиме, но был не в состоянии разогнать самолёт до скорости набора.
- Передай на землю, - приказал Палда второму лётчику, - будем заходить на посадку с обратным курсом.
- Первая очередь противопожарной системы отработала, табло горит, - доложил механик.
- Включай вторую очередь! - приказал Палда, не отрываясь от пилотирования.
Он выполнял стандартный разворот на малой высоте. Нечего и мечтать занять безопасную высоту крута. Многотонная машина с предельным полётным весом из-за малой скорости лениво и неохотно слушалась рулей. А надо выдерживать крен не больше 10 градусов, иначе порыв ветра может усугубить положение и даже привести к сваливанию на крыло. Это была бы катастрофа. Да ещё эта жара! Ему некогда было оторвать руку от штурвала, чтобы смахнуть заливавший глаза пот, и он просто сбрасывал его с лица, резко вращая головой. По спине и груди пот обильно стекал за пояс. Но было не до этого.
Шла третья минута полёта. Двигатель горел. Они уже выполнили половину разворота, оставляя за собой чёрный дымный след. Всё зависело от того, потушит ли противопожарная система пожар. Отработала вторая очередь, табло продолжало гореть.
- Включаю третью! - проорал механик.
После срабатывания третьей очереди табло погасло. Это немного разрядило остановку. И хотя подача топлива к двигателю была перекрыта, пожар мог возобновиться. Кто знает, что там наделала эта птичка. Но всё же самое страшное миновало. Высоту они больше не набирали, да и вряд ли бы её при таких условиях набрали. Так и разворачивались блинчиком над волнами.
Сели, применив экстренное торможение. Остановились в конце полосы.
- Всем занять места по аварийному расписанию! Приготовить средства покидания! - скомандовал Палда.
Из кабины было видно, как к самолёту с рёвом сирен неслись пожарные машины. Двигатель ещё дымил, и его для гарантии обработали огнегасящей жидкостью. К счастью покидать самолёт аварийно не пришлось.
Один из пожарных расчётов тушил на концевой полосе безопасности вспыхнувший ковыль. Его воспламенили упавшие туда лопатки турбины, раскалённые до тысячи градусов. Сила удара была настолько велика, что часть их просто вылетела из двигателя.
Самолёт утащили на стоянку. За пассажирами вызвали резервный. Экипаж отправили в гостиницу снимать стресс. И только вечером после выпитой канистры вина начался «отходняк» и они в полной мере ощутили, из какой ситуации выбрались. На второй день местные диспетчеры принесли им ещё канистру.
Когда один из техников прилетевшей бригады для замены двигателя заглянул во входной направляющий аппарат, он ахнул. Двигателя, как таково, не было. Внутри было что-то чудовищное.
- Ёлки - палки! - вскричал он. - А где же лопатки?
Ему сказали, что они на полосе, и он долго не верил. Какая птичка в них попала, так и не определили, ибо в двигателе она просто испарилась.
За тот пятиминутный полёт их наградили. Не орденами, не медалями. В Аэрофлоте это не принято. Считается, что это просто работа. Наградили подарками.
После занятий по орнитологии, где докладчик долго и нудно говорил, как нужно бороться с птицами, все собрались у здания штаба.
- Что будем делать, братцы-кролики? - спросил Васин.
- Погода сегодня хорошая, - задрал голову в небо Пашка.
- Намёк понял, - отреагировал Ипатьев.
- Да вы что, я же за рулём, - возразил Доронин.
- Вот и отвезёшь потом нас домой. Ты как думаешь, командир?
- Почему бы и нет.
Пиво было отвратительное, соответственно быстро портившейся погоде и поэтому уже через полчаса они сидели в автомобиле Доронина, который вёз их по направлению к городу. В окна машины мелким бисером стучал дождь.
Так закончился первый день после отпуска. Он ничем не запомнился, как и сотни других, когда не летали.
--------------------------------
А мы летаем, опыляем,
У колхозниц на виду.
К сожаленью, химработы
Только раз в году!
Из песни об авиационных химиках.
Вторую неделю экипаж Клёнова работал на оперативной точке. Работалось тяжело. Долголетов предупредил: работать будем, как требуют руководящие документы, никаких отступлений.
На следующий день после прилёта с утра они нанесли визит руководству колхоза, познакомились с председателем, главным агрономом и секретарём партийной организации.
- Как устроились, какие есть проблемы? - спросил председатель, пожимая всем руки.
- Спасибо, с бытом проблем нет, - ответил Григорий, - а вот с организацией работ будут. - Он достал из папки типовой договор.
- Согласно приказу нашего министра № - 163 об охране воздушного судна от вас требуется установить на аэродроме прожектор и телефон. Помимо этого должен быть сторож с ружьём.
- Что? - ахнул председатель. - Вы шутите, ребята?
- Раньше вроде не требовалось такого,- сказал агроном.
- Приказ уже несколько лет действует, просто его игнорировали. А вот в свете перестройки вспомнили и стали требовать исполнения. Иначе работать нам запрещено.
Председатель переглянулся с агрономом. Они видимо решили, что командир, как всегда, набивает цену, чтобы не платить за жильё и питание. Решил также и парторг.
- Ну, сторожа-то мы найдём, - произнёс он, - а вот ружьё. Ведь милиция все незарегистрированные ружья давно конфисковала. А у кого есть зарегистрированное - он его в другие руки не даст. Тем более, старикам. Ну а насчёт телефона и прожектора ваше начальство перемудрило. У нас во всём колхозе три телефона. Прожекторы же мы только в кино видели.
- Да и свет мы не в состоянии провести туда, - поддержал его председатель, - это же шесть километров одних проводов! А столбов сколько! У нас ещё фермы-то не все электрофицированы.
Лётчики прекрасно понимали всю абсурдность приказа. В громадной империи много тысяч полевых аэродромов. Это сколько же сотен километров телефонных и электролиний надо протянуть? Но, разлетаясь по точкам, командиры звеньев дали своим лётчикам указание: работу не начинать, дать радиограмму о невозможности работать по этой причине и ждать дальнейших указаний. Только так можно было добиться отмены дурного приказа, за невыполнение которого спрашивали с летчиков. Хватит уже их крайними делать. Пускай начальство подумает, что изобретает в своих кабинетах. Вот получили же указание об отмене слива топлива на ночь.
- Мы всё понимаем и не настаиваем на строительстве всего этого, - мягко сказалДолголетов. - Это же нереально. Но поймите и вы нас, мы не можем работать с нарушениями. Приказ этот, несомненно, отменят, но когда?
- Это что же выходит, по всей стране самолёты не будут работать?- удивился агроном. - Да это же, ребята, вредительство. При Сталине б за такое дело мигом на Колыму упрятали.
- При нём такой приказ просто не родился бы, - усмехнулся Клёнов. На минуту в кабинете председателя возникла гнетущая тишина.
- А чего же вы тогда прилетели, если работать не собираетесь? - резонно задал вопрос парторг. - Вы же знали, что тут нет ни прожекторов, ни военизированной охраны, ни связи.
- Мы люди подневольные, - пожал плечами Григорий. - У нас всё по приказам делается. Прикажут кукарекать - кукарекаем, прикажут выть - завоем.
- А может быть, без этого обойдёмся, ребята? - спросил председатель. - Ведь раньше-то работали. Мало чего из Москвы требуют. Они же нашей жизни не знают, оторвались от неё давно. Давайте так сделаем: мы с вас не возьмём денег за жильё и питание, а вы «забываете» про этот ваш приказ. Ну а бензин, - он хитро улыбнулся, - нам оставите. У нас с ним всегда проблемы, а у вас всегда экономия.
- Ну, что же, - поколебавшись, ответил Григорий. - Сделаем запрос на базу. Если разрешат - мы не против. Но пару дней подождать придётся. Время пока терпит.
- Пока терпит. Кое-где ещё снег лежит, холода вот снова пошли. Нам бы под боронование выбросить успеть удобрение.
То, что им разрешат работать без этого дурацкого приказа, Долголетов не сомневался. Но спрос уже будет не с них. Он хотел обговорить с ними проблему жилья и питания, а тут сами предложили. Оказывается и так бывает: нет добра без худа.
- Да разрешат вам работать, - сказал парторг. - А если что - мы в райком, в обком партии такое напишем! Это же срыв продовольственной программы. А её не в вашем министерстве утверждали, а кое-где повыше. Что ещё вам для работы требуется?
- Как всегда, лопаты, ящики с песком и огнетушители. Ну и средства гигиены: мыло, умывальник, полотенце. И ёмкость под бензин.
- Найдём. Огнетушителей вот нет. Ну да с какой-нибудь фермы возьмём. И что за страна такая - всего не хватает. Каждый год заявки делаем - ответ один: нет в наличии.
- Ну, что-то и в излишке имеется, - не согласился Клёнов. - Ракеты, например. Столько наклепали, что теперь уничтожаем.
- Ах, это. Но ими поле не вспашешь. А вот сельскохозяйственных машин с каждым годом меньше выделяют. Скоро и пахать начнём по старинке - на лошади.
- Ничего, вот в капитализм вступим - всего накупим, - скаламбурил парторг. - Никакого дефицита не будет, как в Америке.
- Ага, - кивнул председатель, - дефицита не будет, но денег - тоже.
Знал бы он, что сказал пророческие слова. И сбудутся они уже через несколько лет.
- Ну что же, тогда мы едем на аэродром заниматься организацией, - сказал Долголетов.
- Да, ребята, вы уж извините, но придётся вас туда на тракторе возить. Машина не пройдёт, если тепло будет. Раскиснет почва.
- Не впервой, - отмахнулся командир звена. - Бывало, и на лошади добирались. Самый проходимый вид транспорта.
Шесть километров ехали долго и изрядно продрогли. Прицеп нещадно мотало.
- Хорошо, что подморозило, - сказал тракторист, - могли бы не проехать.
Их встретил заспанный сторож, дед лет семидесяти. Ему в день прилёта притащили сюда отапливаемую будку на деревянных полозьях. Он натопил буржуйку так, что она раскалилась докрасна. Отогрелись. Покурили.
- Ну, займёмся делами. Ты, Кутузов, выгружай своё барахло. Тебе, Дима, старт разбивать. А мы пока с базой свяжемся. Потом будем вам помогать. Да и время связи с моими бортами подходит. Надо узнать у них, какова обстановка.
Каждый командир звена в нарушение порядка связи назначал своим экипажам на УКВ канале только им известную частоту. Это для того, чтобы не слушали, кому не положено, ибо говорилось тут, порой, всякое и не всегда в парламентских выражениях. Если экипажи в это время работали - то переходили на пару минут на эту частоту. Таким образом, командир звена проводил радиооперативку и был в курсе всех дел. В районе Ак-Чубея в радиусе 80 километров работали пять самолётов звена Долголетова.
Со страшным грохотом выбросили из самолёта бочку с маслом, откатили на место заправки. Рядом с ночной стоянкой техник сложил запасные части, подъёмники и прочее снаряжение, закрыл всё брезентом от дождя. Малышев тем временем утыкал весь аэродром красными и белыми флажками, выложил угловые знаки. Любому лётчику вполне бы хватило одного посадочного знака - Т, места приземления. Но так требовали документы и с этим мирились, как с ненужной неизбежностью. Дело это заняло у Малышева около часа времени.
А командиры связались с базой по KB каналу и дали радиограмму следующего содержания: «По приказу №-163 работать не можем. Нет вооружённой охраны, связи и освещения. Ждём указаний».
Затем Клёнов лично пошёл осматривать летное поле. Это он делал пунктуально. На всю жизнь ему запомнилась борона, лежащая зубьями вверх, в той, теперь уже далёкой первой командировке на химию. Впрочем, осматривать лётное поле лично командиру предписывали и руководящие документы. Осмотрев, он сделал в специальном журнале запись. И так будет каждый день.
- Можно бы и работать начинать потихоньку,- поёжился Малышев от пронизывающего с морозцем ветра.
- Шустрый ты парень! Бензина-то нет, и в лучшем случае через два дня привезут. Ты пока бумагами занимайся, кроки полей составь, расстояния до них и время полёта посчитай, количество полётов на каждое поле, ну и всю прочую бухгалтерию заполни.
- Сделаю, - отмахнулся Малышев, - не впервой.
Вчера агроном согласно древней традиции, уходящей своими корнями к истокам авиационно-химических работ, встретил их хлебосольно. Непьющий Клёнов хлебал крепкий чай, а Кутузов, Малышев и Долголетов с агрономом выпили две бутылки первача, крепостью не намного уступавшего спирту. Если не считать Димы, который выпил самую малость и долго не мог потом отдышаться, литр они выпили втроём. Опытный техник, вкусив первую рюмку, долго занюхивал рукавом комбинезона, потом запил рассолом и, обретя голос, авторитетно заявил: жидкость содержит никак не меньше 60 градусов. А агроном с гордостью ответил, что это двойная перегонка.
Они сидели в опустевшем фюзеляже самолёта и в нарушение всех инструкций курили.
- Командир, - затягиваясь вонючей «Примой» без фильтра начал Кутузов, тут такое дело...
- Какое дело? - подозрительно взглянул на него Долголетов.
- Я тут в самолёте, когда выгружал, за пятнадцатым шпангоутом портфель нашёл.
- Ну и что? Мой это.
- Ну и это самое, - техник стащил с головы помятую фуражку с изогнутой кокардой и поскрёб грязными ногтями начинающую лысеть макушку, - нашёл это самое... ну и...
- Ну и что? Моя это.
- Так ведь летать сегодня всё равно не будем. А на улице дубак, как в январе. На закусь вот сторож кусок пирога дал. Да и голова чего-то того. А как у тебя?
- У меня нормально. Надо было вчера меньше пить, если болеешь потом.
- Так ведь сам обещал, - с достоинством парировал техник.
- Обещал, обещание сдержал. Вчера возвеселил Бахуса? А сегодня перетопчешься.
- Какой ещё Бахус? Откуда пятый? Вчетвером же пили! - удивился Кутузов. - Я всё помню.
- Когда голова болит — это хорошо, - сказал Клёнов, - значит, ещё мозги остались. Кость- то, говорят, не болит.
- Вот тебе на! Соски в тиски - и снимай носки! Чего же хорошего. Для этого и похмелье придумали, чтобы лечиться. Ну а вечером? - спросил помрачневший техник.
- Видно будет. А на эту бутылку, что ты нашёл, не рассчитывай, Алексей Иваныч. Я с ней с точки на точку переезжаю или перелетаю. Мало ли что в дороге случится. Это же валюта. Ты лучше иди-ка, раз сторожа отпустили, растопи печурку. Не будем же весь день в холодном самолёте сидеть.
Кутузов исполнил приказание, и через полчаса в будке стало жарко. От нечего делать играли в любимую игру техника - подкидного дурака. Проигравший должен был выйти на улицу и два раза обежать вокруг будки, выкрикивая: «Я - мудак!». Первый раз бегал Клёнов. Потом два раза Кутузов. Остальные ржали и требовали кричать громче.
Послышался рокот мотора и из-за лесополосы показался трактор с навесным ковшом для загрузки удобрений в самолёт. Он лихо затормозил у самой будки и из кабины выпрыгнул парень в блестящей от масла и грязи фуфайке.
- Прибыл в ваше распоряжение! - лихо отрапортовал он.
- Акт о техническом состоянии погрузчика имеется? - спросил Гошка.
Водитель вытащил из кабины ещё более грязную, чем его фуфайка, бумагу и протянул Клёнову.
- Вот, сам главный механик подписал. Да я уже работал с самолётом, не первый раз, знаю, что и как.
- Значит, техника исправна?
- Исправна.
- А почему сам неисправен? - сурово спросил Клёнов.
- Как это? - шмыгнул носом парень, и лицо его испуганно вытянулось.
- От тебя свежаком несёт. Почему пьяный за руль садишься?
- О-о! А я-то испугался! Так это для прогрева организма. У нас все в гараже с этого рабочий день начинают. Тут же ГАИ нет.
- Так вот, пока на аэродроме работаешь - ни грамма для прогрева организма. Самолёт при подъезде сломаешь - будешь из своего кармана платить. И, возможно, долго. Понял?
- Понял, - снова шмыгнул носом парень.
Через три часа приехал трактор с прицепом, привёз всё, что они заказывали. На нём же приехали и рабочие. Малышев переписал их фамилии и провёл инструктаж по технике безопасности, рассказал, как взбираться на самолёт, где и как можно подходить к нему при работающем двигателе. После этого все расписались. Потом полезли в самолёт смотреть внутри. Вылезли озадаченные.
- Это как же вы, мать её в головёшку, всё там смотреть успеваете? - спросил один. - У нас на всей колхозной технике столько приборов не наберётся.
- Успеваем, - улыбнулся Клёнов.
- А покататься можно будет с вами? - спросил мужичонка лет пятидесяти.
- Бутылку поставишь - можно, - ответил ему Кутузов. - По земле на рулении покатаешься.
- Эх, твою мать! - удивился мужик. - А в небеса?
- А в небеса - литр.
- Растут таксы, - замотал головой тот. - В прошлом годе ещё бесплатно катали.
-----------------------
Утром в понедельник Байкалову принесли сводку. Ни один самолёт его отряда на оперативных точках не работал. Причина одна: заказчики не выполняют требования приказа №- 163.
- Валентин Васильевич, - нажал он кнопку селектора, - командиров эскадрилий ко мне и сам зайди.
- Что будем делать? - спросил он через пять минут Бека и Глотова. - Нас же за это! - изобразил петлю вокруг шеи. - Чёрт побрал бы эту перестройку!
- Чёрт бы побрал идиотские приказы, - поправил начальник штаба.
- А что тут делать? Надо Заболотному доложить, - сказал Бек. - Я вчера был дежурным по полётам, разговаривал по радио с командирами звеньев. Они в один голос утверждают, что и не подумают заставлять своих лётчиков работать. Говорят, если ничего не решится - вернутся на базу и всё.
- Хреново, - почесался Байкалов. - этого нельзя допустить. - Вошёл заместитель Байкалова Токарев.
- О чём разговор? - спросил, здороваясь.
- А что тут думать, - выслушал он объяснение, - нужно по инстанции докладывать. Наше дело тут - вовремя прокукарекать. Когда дойдёт до высоких инстанций - начнут крайних искать. И не министр им будет, приказ подписавший, а мы. Спросят; почему не докладывали?
- Пошли к Болоте вместе, - принял решение Байкалов.
Когда заместителю Боброва доложили ситуацию, тот растерялся. Дело запахло керосином. Несколько минут он сидел молча, мрачно глядя перед собой. Ему было понятно, что если дело дойдёт до обкомовских чиновников, то крайним окажется он, как отвечающий за лётную деятельность авиаотряда. Но тут дело-то щепетильное. Почти политическое. Пришьют саботаж решений партии по повышению урожайности. Вам, спросят, ни ЦК ни его решения уже не указ? А что там есть какой-то дурацкий приказ вашего министра пол страны осветить прожекторами - нам плевать. Работать не умеете! И станет Заболотный в лучшем случае командиром самолёта. А то и совсем из авиации попрут.
- Я не могу взять на себя ответственность отменить приказ министра, - сказал, наконец, он. - Но... ведь этот приказ родился не вчера. Как же до этого работали?
- С молчаливого согласия всех сторон, - ответил Байкалов. - Делали вид, что его нет. Но последний год инспекторы его, мягко говоря, реанимировали и стали наказывать за его невыполнение прежде всего экипажи. Но что они могут сделать? Им надоело быть крайними и вот результат.
Заболотный снова молчал. Если такая ситуация продлится день, другой, третий? А в обкоме требуют сводки, в управлении - тоже.
- Нужно идти к Боброву, - встал он из-за стола. - Только он может что-то нам сказать.
-...вашу мать! - сказал Бобров, выслушав. - Вы руководители или нет? Всю жизнь без телефонов, прожекторов и оружия работали. Это влияет на безопасность полётов, Заболотный? Вы в первую очередь за безопасность полётов отвечаете, а не за то, какое ружьё, какой номер дроби, и какой телефон должен быть у сторожа. Да, может, ещё и телевизор ему туда? Чего молчите? Что скажешь, Байкалов?
- Этот приказ нас ставит в тупик, товарищ командир.
- Только вы с вашим авторитетом можете что-то решить, - подал голос и Заболотный.
- Надеюсь, до обкома партии всё это ещё не дошло? - закуривая, спросил Бобров.
- Пока нет, - неуверенно ответили ему. - Причины простоев даём по метеоусловиям и по недостаточной организации работ заказчиком.
- Ишь, ты, какую формулировку нашли, - закряхтел Бобров. - Это вы так можете управление обмануть, оно далеко. А вот что в обком председатели колхозов докладывают? Не знаете? Как бы не доиграться с этими метеоусловиями. На ковёр вы вместо меня поедете? Тут же политикой воняет, чувствуете?
- Чувствуем, - подтвердил Заболотный, - потому и пришли посоветоваться.
- Вы не советоваться, вы за моим решением пришли, - проскрипел Бобров. - Давайте так сделаем: дайте от моего имени разрешение на работу без этого приказа. Кстати, есть хоть аэродромы, которые пригодны по этому приказу?
- Ни одного, кроме стационарных аэропортов, куда летают регулярные рейсы.
- А сколько у нас в регионе оперативных точек?
- Больше двухсот.
- И все надо электрофицировать?
- С ума там сошли! Распорядитесь о разрешении. Составьте радиограмму, я подпишу. Свободны. Идите!
Заслуженный пилот СССР, член бюро обкома партии, член коллегии УГА мог себе позволить отменить приказ министра. Тем более, что министра бывшего. Сейчас-то уже другой.
------------------------
О, инструкция, мать циркуляра, сестра параграфа! Все цепенеют перед тобой, лишаются способности мыслить и противоречить. Сколько лётчиков лишилось талонов а, иногда, и профессии, вступив с тобой в конфликт! Сотни? Нет, тысячи. Устав о дисциплине не давал ни малейшей возможности оправдания.
Как-то приехал на оперативную точку к Анатолию Лымарю инспектор управления. Но не на аэродром приехал, а спрятался, словно тать, в зелени лесополосы. И стал наблюдать за полётами Лымаря. Взлёт, пять минут над полем, посадка. И так целый день с перерывом на обед. К вечеру даже лётчик, непривычный к таким нагрузкам, живым трупом становится. В это втягиваются постепенно. 50 посадок в день и 8 часов на бреющем полёте - это, извините, и слон не всякий выдержит. И всё по пунктикам в инструкциях расписано, как летать и на каком расстоянии от ЛЭП, деревьев, от населённых пунктов. Например, над деревьями можно пролетать не ниже 10 метров. Пролетишь на 9 метрах - вот и нарушение. Развороты можно выполнять только с креном 30 градусов. А если 33 - нарушение. И прочая, и прочая...
Руководство по АХР - книга средних размеров. А уж дополнений и изменений к нему - не счесть. Конечно, всё это лётчики знают, не знать - нельзя, ибо, пока не вызубришь просто не сядешь в кабину. Но одно дело - знать, а вот на практике иногда бывает иное.
Сидел, сидел в лесополосе инспектор, и показалось ему, что пролетел самолёт над деревьями ниже 10 метров. Садится он в машину, приезжает на аэродром и без всяких особых разбирательств вырезает из пилотских свидетельств командира и второго пилота талоны нарушений. Всё! Приплыли, господа! Лётчики с этой минуты - не лётчики. Они теряют право летать, то есть их в одночасье лишили профессии. Но чтобы соблюсти видимость юридических формальностей это назвали временным отстранением от полётов.
Но вопрос не в этом. Как определил инспектор эти самые 10 метров, находясь в полукилометре от самолёта? Не иначе, как у него в глазу лазер. А как определяет эти 10 метров лётчик? У него есть радиовысотомер, но он измеряет высоту полёта от земли и не реагирует на деревья, над которыми самолёт пролетает десятую долю секунды. Значит, лётчик пользуется только своим глазомером. Но он у каждого разный. И вот за это инспектор лишает человека работы. Удивительно, да? А чей глазомер лучше? Конечно, инспектора. Кто всегда прав? Конечно, инспектор.
Но объективно доказать ничего нельзя. Как и опровергнуть. Правда, у экипажа обычно есть свидетели: техник, рабочие. А инспектор один.
И вот пошла писать губерния. Экипаж заменяют резервным, и попадает он во все приказы, вплоть до министерских, как нарушитель лётных законов. И начинает бегать по отделам и специалистам, сдавая снова все зачёты и экзамены сначала у себя на базе, потом едет в управление и там всё снова повторяется. А если у тебя первый класс, то поедешь ещё и в Москву в министерство сдавать.
Тяжёл хлеб твой, авиационный химик, тяжёл. И нервы у тебя должны быть железные, чтобы ежедневно летать на бреющих полётах. Но ещё больше их требуется на земле при сдаче зачётов. Некоторые не выдерживают именно здесь. И уходят. В последнее время всё больше и больше.
Лымарь Толя, увалень и страшно медлительный человек, имел железные нервы и первый класс пилота ГА. Он довёл инспектора до белого каления. Но раскалился и сам. Бывает, что лётчики не дают инспекторам свидетельства, зная их паскудный нрав. Абсолютно ничем не защищенные от субъективизма проверяющих, они идут на такую меру. Таких отстраняют от полётов, вызывают в управление и лишают талонов там. Ибо инспектор всегда прав. Он непогрешим. Это херувим с крылышками, летающий иногда хуже того, кого наказывает.
Никто толком не знал, за что может отрезать талон проверяющий. Резонно - за нарушение лётных законов. Но авиация такая отрасль, где нарушения могут быть вольные и невольные. Иные инспекторы запросто выхватывают талоны за неправильное оформление документов. Ну, ошибся человек, не то написал, ну забыл поставить какую-то цифирь в полётном задании. Но ведь это не безопасность полётов.
Тот же Байкалов изъял у одного командира талон за то, что тот забыл поставить в полетном задании центровку самолёта, которую лётчики всегда ставили, что называется, от балды, ибо она при нормальной загрузке никогда не выйдет за пределы. Позже появились задания без этой графы и про центровку забыли. И никто не думал за это наказывать.
Метаморфозы, метаморфозы! Удивительная это страна - авиация.
Лымарь не летал три месяца, пока бегал по бюрократическим инстанциям. Средний заработок его упал. Но медлительный и рассудительный Толя выдержал всё и на четвёртый месяц начал летать. А второй пилот, пролетавший после училища всего два года, плюнул на всё и ушёл, как тогда говорили, на гражданку. Выучился водить троллейбус и получал те же деньги, но без нервотрепки, а позже ушёл в коммерцию. Говорят, что сейчас ездит на самом крутом «Мерседесе».
Богатая страна СССР. Она могла себе позволить выучить за свой счёт пилота и потом без сожаления с ним расстаться. Из пяти лётных гражданских училищ СССР одно работало вхолостую. Кого-то списывали по здоровью, но не так уж и много. Кто-то погибал в катастрофах. Но больше всего уходили, не выдерживая порядков системы, кого-то выгоняли за дисциплинарные нарушения. То есть, элементарно лишали профессии.
Справедливо ли? А лётчиков не хватало. Не хватало катастрофически.
------------------------
Уже на четвёртый день все экипажи, получив разрешение наплевать на приказ №-163, приступили к работе. Тихая забастовка, благодаря дипломатии Боброва, закончилась мирной ничьей. Да и не могла она долго продолжаться. Сидеть без дела на оперативной точке - нет ничего хуже для экипажа.
Лётчики почувствовали себя победителями. Ещё бы, самый дурной приказ им отменили. Получили и негласный запрет о сливе топлива на ночь. Наоборот, как и раньше, во избежание образования инея в баках, на ночь самолёт заправляли по максимуму возможного, прекрасно понимая, чем это грозит.
После получения разрешения экипаж Клёнова четыре дня работал с полной отдачей. Погода установилась тихая и прохладная, самое то, что нужно для полётов. Ни ветра тебе, ни болтанки. Да и в кабине не жарко.
В первый день сделали 48 вылетов, выбросив на поля более 60 тонн гранулированного суперфосфата. На второй день гранулы закончились и начали работать порошковым. И тут же начались неприятности. Пролежавший зиму под открытым небом, он, хотя и закрытый брезентом, был, тем не менее, полусырой. Уже в первом полёте на втором заходе обнаружили, что выход удобрения прекратился. Малышев несколько раз включал и выключал аппаратуру - всё бесполезно.
И тогда стали применять, как говорили лётчики, эквилибристику. Клёнов резко отдал штурвал от себя, создав на некоторое время невесомость, а потом снова вывел самолет в горизонтальный полёт. Удобрение посыпалось, но ненадолго. Подобные пируэты над полем запрещены, но что делать? Все 500 тонн этого порошка были влажными. Долголетов, наблюдая с земли за циркачествами Клёнова, сразу понял причину.
- Дима, бери струбцину и колоти по стенкам бака, - сказал по СПУ Клёнов, - иначе эта гадость не посыплется.
Малышев вылез из кабины, выдернул из креплений толстый стальной прут - струбцину для стопорения рулей на стоянке - и начал бить им по баку. В зеркале заднего обзора Клёнов увидел след распыляющихся химикатов. Оглядываться назад и смотреть за выходом химикатов запрещалось категорически — земля рядом и отвлекаться нельзя. Тем более, что в кабине один.
Так продолжалось до обеда. Через каждые три-четыре полёта Кутузов открывал боковой люк загрузочного бака и лопатой сдирал налипший, словно глина, мокрый супер. К обеду Малышев, махавший в каждом полёте струбциной несколько сот раз, вымотался. Тем не менее, сделали 15 вылетов.
В два часа привезли обед. Приехал агроном, поинтересовался, как идут дела.
- Хреново! - вскричал Кутузов. - Разве это удобрение? Это глина. Она нам всю аппаратуру из строя выведет. А, потом, я не нанимался после каждого полёта в баке лопатой ковыряться.
- Рабочих привлекайте.
- А в воздухе как? Он же не высыпается, сразу дозатор забивает. О какой тут дозировке 200 кило на гектар говорить можно?
- Что же делать?
- Снять дозатор. Может, тогда эта глина самотёком пойдёт. Но дозировка увеличится.
- На сколько?
- Килограмм на сто, - пояснил Григорий. - Но её можно уменьшить, увеличив скорость полёта. Другого выхода нет. Иначе мы этот порошок до осени бросать будем.
- Тогда снимайте дозатор, - решил агроном. - Мне это удобрение любой ценой нужно выбросить. Иначе проверяющие из района житья не дадут.
- А как документы оформлять? - спросил Малышев.
- По норме 200 кило, как в договоре.
- О-о, - заскулил Дима. - Мне же все барограммы придётся дорисовывать.
- Другого выхода нет, - развёл руками и Клёнов, не приветствовавший все эти махинации с документами. - Так что, извини, Дима, придётся тебе «химичить».
После обеда сняли дозатор. Но капризное удобрение плохо сыпалось даже без него. Рыхлитель с трудом проворачивался в баке, высверливая середину, а на стеках бака оставалось с полтонны этой чёртовой глины, которая всё равно требовала вмешательство струбцины. Так доработали до вечера.
Сразу после ужина завалились спать, давала знать о себе усталость. Малышев заснул, не раздеваясь. И только Кутузов не ложился, курил и ходил по дому, что-то выискивая. Вероятно, ему хотелось выпить.
На следующий день встали рано. И сразу начались проблемы. Женщина фельдшер, единственная в деревне, не пожелала из-за них рано вставать.
- Если вам нужна моя подпись - приходите днём, - заявила она. - Зачем я из-за четырёх здоровых людей должна вставать в пять часов утра? К больному - другое дело.
Как ей не пытались объяснять, что у них принято проходить медицинский контроль с утра, что это приказ, совместно подписанный двумя министрами - здравоохранения и гражданской авиации - она осталась непреклонна. Мало того, пришла в ярость.
- Плевать я хотела на ваших министров! Выгонят - плакать не буду. Вся деревня без медицинской помощи останется. Но за нищенскую зарплату в пять утра вставать не буду, чтобы у здоровых бугаев пульс пощупать. Вот заболеете - тогда в любое время встану. А не нравится - своего врача возите.
Договорились, что медицинский журнал ей будут привозить вечером, и она будет оформлять всё на завтра.
- Это другое дело, - согласилась она. - Всё распишу, как нужно. Что вам до утра сделается!
- Кругом нарушения, - вздохнул Долголктов. - Налицо факт сговора. Только за одно это могут с точки снять. А ведь раньше на химии медицинский контроль не проходили. Тьфу, система!
В первом же полёте от чрезмерных нагрузок сломался рыхлитель. Как ни тряс самолёт Гошка, создавая перегрузки, всё бесполезно, и удобрение привезли на аэродром. Заставили рабочих выковыривать его из бака лопатами. После этого Кутузов, нещадно матюгаясь, сменил рыхлитель на запасной.
- Ну, хватит его на день - другой, а потом? Третьего у меня нет, - разводил он грязными руками.
Решение пришло неожиданное.
- Давайте, командир, брать в полёт стукача, - предложил Малышев.
- Кого? Какого ещё стукача? - вспылил Долголетов. - Занимайся лучше своим делом.
- Так ведь мне этот бак и не даёт в полёте своим делом заниматься. Я не в кабине сижу, а возле бака со струбциной. Злостное нарушение. Вон, - кивнул на рабочих, - посадить, кого покрепче и пускай колотит по баку.
- Ё... мать! - схватился Григорий за голову. - Сплошные нарушения. Ну и придумал! Но... что делать?
- Вот уж мужики накатаются, - захихикал Кутузов.
- Мужики, кто из вас кататься-то хотел?
Выбрали человека помускулистей, объяснили, что он должен делать в полёте. Несколько вылетов мужик исправно дубасил по баку и дело как-то пошло. Но через пять полётов «кататься» отказался. Глаза его стали, как у пьяного, речь заторможена. Его мутило. Посадили другого, но того хватило на три полёта. Остальные кататься отказались.
- А как же мы целый день летаем? - увещевал их Клёнов. Но мужики только молча курили и отводили глаза в сторону.
До обеда всё же сделали 20 вылетов. Приехал агроном.
- Быть может, сначала выбросим мочевину? - спросил он. - Она в мешках, гранулированная.
- Вы хозяин, вам решать. Можно бы сразу было с неё начать.
22 мешка по 50 кило каждый засыпали в бак. Взлетели, вышли на поле. Едва открыли кран сброса, как за самолетом началось что-то невероятное. Больше тонны мочевины вылетело за десяток секунд, образовав на поле белую, словно снег, полосу. Только тут вспомнили про снятый дозатор. После посадки техник, как всегда, чертыхаясь, полез устанавливать его на вал рыхлителя.
И дело пошло. К вечеру рабочие едва стояли на ногах. За те семь минут, что самолёт находился в воздухе, они успевали перетащить 22 мешка из громадной кучи и пересыпать содержимое в ковш погрузчика. Затем погрузчик через верхний люк засыпал мочевину в бак самолёта. Тут же взлетали, и через семь минут всё повторялось. Долголетов подменял по очереди Клёнова и Малышева, давая им отдохнуть.
- Всё, командир, - сказал Малышеа часа за полтора до захода, - 50 полётов сделали.
- Продолжаем работать, - приказал Долголетов. - Нас же трое, так что можем больше налетать. Всё законно.
К вечеру вышел на связь один из экипажей звена Григория. Они уже заходили на посадку, когда услышали свой позывной.
- Отвечаю! - нажал кнопку радио командир звена.
- Как работается?
- Нормально.
Это был пароль. После этого нужно было перейти на частоту, известную только им.
- Говори быстрей, мы сейчас садимся, выйдем из зоны слышимости, - переключил радиостанцию Григорий.
-Завтра заканчиваю работу в хозяйстве, - доложил командир летящего где-то самолёта, -а на новую точку без тебя не имею права перелетать, хотя до неё 8 минут лёту. Прибудешь меня переставлять? Или перелечу сам, а тебя запишу?
Григорий прекрасно знал способности этого командира. Опытный пилот, имеет все допуски,
- Ты площадку на новой точке сверху смотрел? - спросил он.
- Не только смотрел, но и садился там. Рядом же летаю. Там нормально, но без тебя всё равно не могу.
- Ё... мать! Лёша, перелетай сам, у меня пока здесь есть работа. Срок проверки у тебя не вышел. Но оформи всё, как положено. Чтобы все мои подписи были. Я через три дня подъеду. Или подлечу. Подпись мою не забыл?
- Не первый раз, - отозвался Лёша. - Всё, пока! Конец связи. Завтра по расписанию на связь выйду.
После посадки Григорий взял полётную карту и вышел из самолёта.
- Дима, садись, работай.
Малышев полез в кабину, а Долголетов зашёл в будку сторожа и развернул на столе карту. Самолёт, с командиром которого он разговаривал, базировался в 70 километрах отсюда. Напрямую на карте нет никакой дороги. Всё ясно. Туда можно сейчас добраться только через районный центр Ак-Чубей. А это, он прикинул по карте, 120 километров. В распутицу можно доехать за четыре часа, учитывая состояние дорог. Но кто гарантирует, что где-то не размыло плотину или не снесло водой какой-нибудь старый полуразвалившийся мост? Это бывает каждую весну. Придётся лететь на самолёте. Это займёт 20 минут в один конец. Конечно, Горелов Лёша всё и сам сделает, но вдруг прилетит инспекция. И спросит рабочих или агронома, а командир, мол, был у вас? Нет? Как нет? А как же экипаж сюда перелетел? И пошла писать губерния...
То, что командиры звеньев иногда перелетают с точки на точку на своих самолётах, знали все. Это запрещено. Разрешалось только в исключительных случаях с согласия базы. Но чтобы этого добиться приходиться ждать иногда целый день. Да могли и не разрешить. Всё зависело от настроения Байкалова. И поэтому перелетали молча, на бреющем, безо всякой связи.
Можно бы было и не идти на это нарушение, но завтра же должен перелетать на другую точку ещё один самолёт, работающий всего в 30 километрах отсюда. Командир там молодой и не имеет допуска вне трассовых полётов и подбора площадок с воздуха. Придётся на самолёте Клёнова завтра перелететь туда, чтобы переставить самолёт молодого командира на новую точку. Организация работы займёт там два дня. После этого за ним прилетит Гошка и отвезёт его на самую дальнюю точку к Горелову Лёше.
Так распланировал свою работу на ближайшие дни Долголктов. Попробуй всё это сделать, если на машине кататься. Он достал график проверок инспектирующими органами своих экипажей. Сроки ни у кого не подходили, вряд ли прилетят и, тем более, не приедут на машине. Слишком далеко от базы. Ну а если вдруг и соберутся летать завтра, то Григорий это будет знать сегодня вечером. На базе радистка в курсе всех событий и обязательно предупредит. И тогда придётся менять намеченный план.
В обед следующего дня Долголетов расписался во всех документах Малышева, предварительно их проверив и не найдя замечаний. Пообедали и стали собираться. Григорий вытащил из-под брезента свой портфель и швырнул в самолет. Кутузов проводил его скучающим взглядом - улетала бутылка водки.
Взлетели и взяли курс на север. Шли на высоте 50 метров. Карту в руки не брали, всего-то 6 минут лёту. Вышли на точку, увидели самолёт и суетившихся вокруг людей. Прошли, как положено, над стартом и левым разворотом зашли на посадку.
- Двигатель не выключайте, - сказал Григорий, - я выпрыгну, а вы сразу обратно. После завтра подлетите за мной на новую точку и отвезёте к Горелову. А для твоего перелёта меня к тебе Горелов привезёт. Или сам перелетишь, не маленький уже. Ну, пока! Не забывай насвязь по паролю выходить.
Малышев закрыл за командиром дверь, они довернули на взлётный курс и начали разбег. Через 7 минут уже сидели на своём аэродроме.
- Ни хрена себе, куда сгоняли! - удивлялись мужики. - Да туда на машине и не проехать, а на тракторе целый день будешь ездить. Хорошая у вас телега. Нам бы такую за водкой в район ездить.
- Итак, Дима, нам здесь ещё работы на неделю, - сказал Гошка, когда они зарулили под загрузку. - Мы почти санитарную норму сделаем. Возможно, отсюда и на базу улетим.
При упоминании базы он помрачнел. А что ему там делать? И кто его там ждёт? Жены нет, жить негде. Он задумался. Действительно. Прилетит на базу, а где ночевать? В гостинице? Но туда дают направление только, когда у тебя на завтра запланирован вылет. Придётся искать квартиру.
- Командир! Всё готово, можно взлетать.
- От винта!
----------------------------------
Весна брала своё. Небывалые в эту пору морозы сменились теплом. Температура днём доходила до плюс восемнадцати. Схваченная морозом взлётная полоса начала оттаивать и при рулении оставалась приличная колея. На загрузочной площадке, где постоянно двигался трактор и разворачивался самолёт, стояла невероятная грязь. Чтобы стронуться с места приходилось давать двигателю взлётный режим. А это при передних центровках было чревато капотированием. Не успеешь мама сказать, как самолёт встанет раком, хвостом вверх. При этом возникаю очень серьёзные поломки. И Клёнов начал подумывать о прекращении работы на пару дней, пока не подсохнет земля. Да и усталость давала о себе знать.
- Каков у нас налёт на сегодняшний день? - спросил он Малышева.
- Сорок два часа, - ответил Дима. - Плохо с большими нормами работать, ни налёта нет, ни гектаров.
- Ты налёт нам давай, - забеспокоился Кутузов. - Нам за налёт платят.
- Откуда я его возьму? 50 посадок в день делаем, а налёт шесть часов.
- Дорисовывай. Раньше-то рисовали.
- Решено работать без приписок - так и будем, - сказал Клёнов.
- Жорка, у меня семья! - предупредил техник. - Она кушать хочет.
- К концу работы всё равно придётся подрисовывать, - обнадёжил Малышев. - Мы за каждый полёт засыпаем на 200-300 кило больше расчётного. Вот и набежит экономия. Дня два придётся расписывать.
- Это не приписка, - улыбнулся Клёнов, - это рационализация. Химия, одним словом.
Дима взял карандаш и подсчитал.
- Даже три дня придётся расписывать.
- Вот и отлично, - крякнул Кутузов, - отоспимся, перышки почистим. А у командира как раз день рождения будет,- хитро взглянул на Гошку. - Не забудь пригласить.
- Не забуду, Алексей Иванович, - пообещал он, - но из спиртного будет только... чай. Внял ли?
-Да внял, внял, - поскрёб трёхдневную щетину Кутузов. - Если ты не пьёшь - это не значит, что другие за твоё здоровье выпить откажутся, - ощерился он в улыбке. - А, потом, водка же химикаты из организма выводит. И эти, как их, нуклиды.
-Для этого ты молоко колхозное бесплатно пьёшь.
- А что молоко? От него потом форсаж открывается и в животе бурчит.
Они только что пообедали и курили около будки сторожа. Ощутимо пригревало. Кутузов притащил раскладушку, сбросил с себя измызганную техническую куртку, снял рубашку и развалился на раскладушке, подставив под лучи солнца своё тощее, как у сушёной воблы, тело.
- Молоко - само собой,- продолжил он прерванный разговор, - а водка - само собой. Будь я министром, разрешил бы после рабочего дня, для нейтрализации вредного воздействий яда на организм, по сто нет, по двести граммов вечером выпивать. В войну же лётчикам давали. А работа наша над полями, словно штурмовка: развороты, броски вниз, уход вверх, снова развороты и заход на боевой курс. Очень похоже. Только вместо боевого
курса - гон. С него тоже сворачивать нельзя.
- Похоже, только зенитки снизу не бьют. Да ведь если бы и разрешил министр, тебе всё равно не обломалось бы, - омрачил его Малышев. - Ты же не летаешь.
- Вот именно, - подтвердил Клёнов. - А, потом, где один стакан - там и второй будет.
- Можно и второй, - согласился Кутузов и привстал с раскладушки, словно ему уже протягивали стакан.
- А на нары не загремишь потом? - засмеялся Гошка.
- Не загремлю, - сконфуженно ощерился Кутузов. - Чего вспомнил! Два года уже прошло.
С нарами у Кутузова произошёл казус. Как-то они здорово поддали у коллеги на даче. Под шашлыки хорошо шла и водка, привезённая с Одессы, и пиво. Пиво он любил и пил больше, чем другие. В итоге, как он потом говорил, его посетил пан Вотруба. В переводе с польского языка на русский - Кутузов вырубился. Его положили спать на двухярусную кровать, которую хозяин привёз из дома. Когда-то на ней спали дети, но уже выросли, и кровать стала не нужна. Так вот эта кровать стояла у окна, а окно было забрано решёткой от воров.
Ночью он проснулся по элементарной надобности: пиво требовало выхода. Открыл глаза и видит в свете неяркого уличного фонаря: над головой доски. Повернул тяжёлую голову к окну - решётки. Его словно током пронзило. Ощупал себя, лежит в одних трусах. Потрогал под собой - дермантин. В таких заведениях он бывал. Вытрезвяк, мать его! В голове -полный провал. Помнит только, что пили на даче. А дальше? Повернул голову направо. Там, на таких же нарах храпели двое. Один храпел на полу. Ясно, с нар свалился.
Пиво давило. Он встал, шатаясь, перешагнул лежащего на полу человека. Дверь в вытрезвителях обычно напротив окна, это он помнил. Сделал шаг, другой. Нащупал косяк. Точно дверь. И он начал колотить по ней кулаком. Никто не открывал. Храп спящих на мгновение прекратился, но тут же возобновился с новой силой. Пиво давило всё сильнее. Кутузов заорал, снова забарабанив в дверь:
- Начальник, выпусти в туалет! У тебя совесть есть? - Дверь никто не думал открывать.
- Дежурный! - завопил Алексей Иваныч, - выпусти, не могу больше!
- Ну, чего орёшь? - услышал он знакомый голос одного из собутыльников.
- И тебя замели? - повеселел Кутузов. - Где же нас взяли?
- Чего? - ахнул тот. - Вот нажрался! Ты думаешь, мы где?
- Где, где? Известно где. Глянь-ка на окно, рамы в клетку. Небось, все карманы, гады, обшмонали. А мы же после получки. - И он снова заколотил в дверь.
- Начальник, я сейчас прямо здесь устроюсь.
От шума проснулся хозяин, включил свет и Кутузов восстановил ориентировку.
- Иди вон на улицу, - потянул на себя дверь, - она не закрыта. Нет тут никаких дежурных.
Утром они ушли на работу, и уже через полчаса вся смена знала, что Кутузов побывал в «вытрезвителе». К вечеру знала половина аэропорта.
Работу они заканчивали с заходом солнца, домой приезжали в десятом часу. Дом протоплен, ужин - на столе. Хозяйку заставали редко, она уходила раньше. Не спеша, ужинали, курили и укладывались спать. Телевизора в доме не было, поэтому слушали радио. Малышев перед сном ещё с полчаса возился со своей бухгалтерией, подбивая количество обработанных гектаров, налет часов, израсходованного топлива.
Кутузов же шлялся по дому, заглядывая во все закоулки, открывал ящики столов и дверцы шкафов. Видимо в надежде, что агроном вместе с продуктами привёз и спиртное, а его куда-то поставила хозяйка. Но нигде ничего не было. Он не знал, что Клёнов запретил привозить водку, и даже представить не мог, что командир решился нарушить древнюю незыблемую традицию: две бутылки на четверых должны быть всегда. Ежедневно. Но спиртного не было. И это беспокоило и даже обижало техника. Да что они, чёрт возьми, хуже других?
В пятницу с утра Клёнов заказал баню.
- Нет проблем, - ответил агроном. - Только тогда пораньше заканчивайте работу. Баня - дело хорошее, но спешки не любит.
На беду рядом оказался Кутузов.
- А к бане полагается по обычаю, - приступил он к агроному, - так что не забудь. А то обидимся.
Жорка промолчал, а агроном это понял, как сигнал к действию. Вечером он принёс две бутылки и торжественно выставил на стол, когда они только что пришли из бани и пили чай. Хозяйка на кухне готовила ужин.
- Сначала подумал: взять одну и, правда, обидитесь, - пояснил гость. - Возьму, думаю, две. Я для всяких аэродромных нужд ящик привёз из района, пока есть. Посевная начнётся, всё запретят. Ну да самогон-то не запретишь.
- Целый ящик! - просиял Кутузов. - А чего же нам не даёшь? Традиции нарушаешь!
- У вас тут видно с пьянством не борются?
- Какое там! За всю весну первый раз привезли. Начальники потихоньку растащили. Это мне брат в Ак-Чубее помог достать. А с пьянством-то борются, ещё как. Самогон в каждом доме. Вот с ним и борются. С утра бороться начинают. И вечером заканчивают, кто ещё на ногах стоит.
- Вот и мы сейчас поборемся, - плотоядно улыбнулся Кутузов. - Хозяюшка, дай нам чего-нибудь закусить.
- Ужин через полчаса готов будет, вот вам пока...
Она поставила на стол крынку с молоком, вазу с варёными яйцами и миску с квашеной капустой. Большими ломтями нарезала хлеб.
- Под такой закусь и двух мало, - блеснул глазами техник, бережно разливая водку по стаканам.
- Пошто же только на троих разливаешь?
- А у нас командир не пьющий. Такие люди нам нужны. Правда, Дима?
- А и, правда, не будешь, Георгий? - удивился агроном. - После бани грешно не принять.
- Я же говорю, таких, как наш командир, мало. И сам не пьёт и другим не даёт, - с ехидством пояснил Кутузов.
- Наливай! - Клёнов показал три пальца. - Пол стакана, не больше. Давайте за баню.
Бутылку выпили в один приём. Закурили, потянуло на разговоры.
- Через пару дней, даст бог, закончите? - спросил агроном.
- Рассчитываем, - кивнул Клёнов
- Куда потом?
- Командир звена завтра прилетит, расскажет.
- Бродячая у вас работа. Это сколько же точек за лето поменяете?
- По всякому бывает. В среднем - около десяти.
- Мы как цыгане, - пояснил Кутузов. - Только вместо кибитки самолёт. Вторую открывать?
- Мне немного, - сказал Малышев.
- Чего так? - удивился агроном.
- Завтра же вставать рано.
- Да пей, - улыбнулся Клёнов.- Позже встанем. После бани хорошо спится.
- Не пей, не пей, Дима, нам больше достанется, - осклабился Алексей Иваныч.
Выпили по второй. Клёнов допил первую порцию, Малышев тоже только немного пригубил.
- Сколько же самолетов сейчас в области работает? - закусывая капустой, спросил агроном.
- Около сотни.
- Ни хрена! Это сколько же тонн на поля выбрасывают!
- Только у вас 500 тонн. Вот и прикиньте на 100 самолётов. Получается 50 тысяч тонн. Это тысяча вагонов или 50 эшелонов по 20 вагонов каждый.
- Ой-ой-ой-ой! - замотал головой агроном. - Это весной. И столько же летом. Да ещё осенью. Вот это размах! А сколько получается по всему Союзу!
- Миллионы тонн.
- Вот это страна, вот это размах! Жуть берёт. Кошмар!
- Это ещё ерунда, - сказал Малышев. - Вот в Среднюю Азию на дефолиацию слетаются несколько сотен самолётов. И льют высокотоксичные яды. Вот где кошмар.
- Так долго земля не выдержит, ребята, уж я-то знаю. Поэтому стараюсь меньше гербицидами работать. Совсем не работал бы, но заставляют, - ткнул агроном пальцем в потолок. - Им повышать урожайность надо. Тут ведь политика: догнать и перегнать. А что толку от этого повышения? Всё потом скоту и скармливаем. Неужели и у американцев так?
- Не знаю, - ответил Клёнов. - Не уверен, что как у нас. У них коров в три раза меньше, поэтому они и продают нам зерно. А вот надои в четыре раза выше, чем наши.
- Вот, вот! - поднял палец агроном. - Удои! Всё дело в удоях. Вы подумайте, в СССР 45 миллионов коров, по корове на пять человек. А молока нет.
- И мяса нет.
- И мяса нет, и молока нет, и коров кормить нечем. Да разве же такую ораву прокормишь? Вот летом ветки предложили заготавливать, веточный корм. Школьников на эти дела привлекают. Тьфу, чёрт, всё не как у людей! Раньше-то не так было.
- А чего же фермерство не организовываете?
- Пожалуйста. Но никто не хочет. Да что вы, ребята, вся советская деревня спивается. Какое фермерство? С кем? Хорошо ещё, что колхозы дышат, не всё растащили. Отбили у нас чувство собственника. Да и молодёжи всё меньше в деревне. А старикам, зачем это фермерство? Там же вкалывать нужно.
- Ужин готов. Подавать? - спросила хозяйка.
- Конечно! - Кутузов, доселе молчавший, схватился за бутылку. - Эко, досада, нет больше.
Он с надеждой посмотрел на агронома. Тот встал и молча вышел. Жил он рядом.
- Ну, уж дальше вы тут сами, - сказала хозяйка, - я пошла, семью ещё нужно накормить. - Ей дружно сказали спасибо.
Третью пили Кутузов с агрономом. Но скоро тот засобирался домой.
- Так не допили же? - удивился окосевший техник.
- Ничего, допьёте. Спокойной ночи.
Оставшееся содержимое бутылки Кутузов допивал в гордом одиночестве. Разливая остатки, разговаривал сам с собой. Клёнов посмотрел, как он, шатаясь, добирался до кровати. Завтра с утра будет не работник. Он взял будильник и переставил стрелку подъёма ещё на час позже.
Пьяный Кутузов ночью жутко храпел и Гошка долго не мог заснуть. Два раза Малышев вставал и бил его подушкой, храп ненадолго затихал, а затем возобновлялся с новой силой.
--------------------------------------
К вечеру второго дня работу закончили. 500 тонн было выброшено на колхозные поля. Малышев подсчитал: документально они должны работать ещё два с половиной дня, о чём и сообщил экипажу.
- Вот что, мужики, - обратился Клёнов к рабочим. - Вы хорошо поработали, и мы выполнили заказ досрочно. Но фактически должны ещё работать завтра и послезавтра. Поэтому два дня вы будете находиться здесь, на аэродроме.
- А чего же тут делать- то?
- Будете играть в карты, анекдоты рассказывать друг другу. А если прилетит комиссия - будете говорить, что работу только что закончили. За ближайшие три дня вам будет идти зарплата. Вы её отработали авансом. Понятно?
- Понятно, - дружно ответили ему. - Это нам нравится.
На аэродром они рано уже не приезжали. Вставали вместо пяти часов в семь, не спеша, завтракали. В девять часов были на месте. Кутузов расчехлял самолёт, запускал двигатель. Дима связывался с базой, запрашивал прогноз погоды и давал начало работ. Спрашивал, планируется ли полёт гостей. Так называли инспектирующие комиссии. Получив отрицательный ответ, оформляли документы на весь рабочий день. У лётчиков эта бумажная возня занимала часа полтора. Рабочим же было делать нечего, и они занимались распитием самогона и игрой в карты. Кутузов научил их играть в подкидного, игра им понравилась. То и дело кто-то бегал по аэродрому и орал: «Я - мудак!». Остальные хохотали. Но потом наступала очередь следующего, и хохотали над ним.
Часа в четыре снова выходили на связь с базой, давали расчётный конец работ, сдавали самолёт сторожу и уезжали домой, увозя с собой изрядно загруженного самогоном Кутузова. Его угощали рабочие. А на следующий день утром он, как правило, был мрачен и неразговорчив.
Клёнов, чтобы отвлечь техника от спиртного, приказал ему на другой день с утра капитально проверить двигатель, сказав, что на некоторых режимах он в последнее время стал потряхивать.
Кутузов лениво поволок к самолёту стремянку, открыл откидные капоты двигателя и начал на него смотреть так, как будто видел первый раз. Потом по пояс засунул своё тощее тело в переплетения тяг. Ноги опирались на последнюю ступеньку стремянки, и из-под капотов был виден только его неподвижный зад. Про него на какое-то время забыли. Минут через десять один из рабочих обратил внимание, что под капотами нет никаких движений.
- Что с вашим техником? Не умер ли? — он тряхнул стремянку.
В ответ Кутузов взбрыкнул ногой и снова застыл в неподвижности.
- Да он же там спит! - удивлённо произнёс мужик. - Я храп слышу.
- Ничего себе!
Малышев тряхнул стремянку так, что техник резко дёрнулся и с грохотом ударился о массивный капот двигателя. Упор выскочил из крепления, и капот упал Кутузову на спину. Он засучил ногами, приподнял его, упоминая чью-то мать, и выбрался из недр двигателя.
- Ну, вот, производственная травма, - подошёл Клёнов. - Как двигатель, Алексей Иваныч?
- А что двигатель? В порядке. Всё на месте, - захлопал глазами техник.
- Да нет, какой-то посторонний шум был слышен, как будто стартёр работал, - возразил Малышев.
- Да ты что, товарищ второй пилот! - искренне удивился техник. - Тебе показалось.
- Значит двигатель в порядке?
- Конечно! - техник сполз со стремянки. - Гарантирую. Я, командир, бензином займусь. У нас излишки будут. Надо определить, сколько останется.
Как обычно по радио дали начало работы и занялись боевым листком. Не дай бог, если прилетит с комиссией замполит и не найдёт такового. Но рисовать никто не умел. Попытались изобразить самолёт, но получилось нечто, отдалённо похожее на двугорбого верблюда.
- Кому нужен этот листок? - возмущался Дима. - И без него куча бумаг. Кто его читает? Рабочие? Агроном?
Ниже «верблюда» он написал, что за неделю они обработали больше 2000 гектаров с отличным качеством и взяли на себя обязательство до конца месяца обработать ещё три тысячи. На дальнейшее фантазии не хватило, и они задумались. Половина листа была чистой.
- Написать что ли, что работу досрочно закончили? - смеясь, сказал Дима. - Так сказать, встречный план. Трудовой почин. Энтузиазм масс. Пятилетку за четыре года.
- Да, напиши ещё, что сэкономили время, топливо и ресурс. И тогда без талонов точно останемся. Пришьют приписки.
- Да замполит всё равно ничего не понимает в наших делах. А больше это творчество и в голову никому не придёт читать. А насчёт приписок, ты, командир, не прав. Работа-то выполнена. В чём мы виноваты, если наше руководство по АХР не предусматривает встречных планов? Кстати, повышенные обязательства каждый раз берём.
- Ну, ладно, посмеялись - и хватит. Прилетит инспектор - устроит тебе повышенные обязательства. Давай ещё раз проверим бумаги. А эту мудистику, - кивнул на боевой листок, - прилепи на входную дверь, чтобы в глаза бросалась.
- Снаружи?
- Изнутри, конечно.
Кутузов, замерил количество оставшегося бензина и определил, что останется литров пятьсот. Это его воодушевило. Похмельная голова быстро сообразила, что на этом можно хорошо похмелиться. И не только.
- Иди сюда, - поманил он водителя погрузчика. - У тебя машина есть?
- Нет, только вот трактор.
- Я про личную машину спрашиваю.
- А, тоже нет.
- А у кого есть?
- У председателя. Ещё у агронома.
- Начальство не в счёт, - вздохнул Кутузов. - Что же во всей деревне больше ни у кого машин нет?
- Есть тут один...
- Это уже лучше! Понимаешь, есть хороший бензин. Экстра! Для автомобиля, то, что
надо.
- Ну и что?
- Что, что! Мы этот бензин ему,- техник витиевато завихлял ладонями и понизил голос, - тыры-пыры, шуры-муры, а он нам - тырлы-пырлы, шурлы-мурлы. Теперь понял?
- Сколько? - спросил тракторист.
- Две бочки по 200 литров. Год будет ездить и нас вспоминать.
- Говорят, с вашего бензина клапана горят.
- Да ты что, спятил? Я сам на нём 70 тысяч прошёл и хоть бы что! Машина, как ласточка носится.
У Кутузова не было не только машины, но даже велосипеда. Но уж очень хотелось похмелиться. Тракторист, раздумывая, сдвинул шапку. Почесав репу, сказал:
- Можно попробовать.
- Давай! - благословил Кутузов. - Летать не будем, так что... вези два литра.
- Водки-то вряд ли найдёшь.
- А самогон?
- Понял! — колхозник запрыгнул в «Беларусь» и лихо рванул с места.
- Мне сегодня нужна инъекция, - пояснил Алексей Иванович рабочим, - три раза по двести капель. Только ш-ш-ш, - зашипел, - командиру ни слова. Строгий он.
Минут через сорок, подпрыгивая на ухабах, словно мячик, на третьей скорости подкатил трактор. Из кабины выпрыгнул водитель.
- Ну что? - спросил его Кутузов.
- А ничего! - махнул тот.
- А какого хрена?
- А ну его на хрен! - снова махнул рукой водитель.
- Ну и хрен с ним, другого клиента найдём, - опечалился техник.
- А я уже нашёл.
- Ну, народ! - удивился Кутузов. - С этого и надо было начинать.
- Вот, аванс привёз, - вытащил тракторист из кабины четыре бутылки мутной жидкости. - Вечером будут бочки и барашек. Одного хватит?
- Посмотрим, - оживился однофамилец великого полководца. - Сначала нужно здоровье поправить, пока командир не видит. Наливай!
Ему плеснули в кружку. Кутузов понюхал и содрогнулся:
- На птичьем помёте, небось, настояно?
- Не-а, у нас так не делают. Это если только для свадеб, чтобы народ быстрее дурел.
- Ну да? - не поверил техник. - А на конском навозе и колючках перекати - поля не пробовали настаивать?
Он засмеялся, но вдруг резко оборвал смех и стал серьёзным. Потом с какой-то торжественностью поднял кружку на уровне рта, выдохнул воздух, закрыл глаза и стал выливать мутное содержимое в рот. Не пошло. В горле Кутузова что-то булькнуло, словно сработал обратный клапан, и жидкость вылилась обратно в кружку. Но он был упрям. Ещё сильнее сжав веки, предпринял повторную попытку, на сей раз увенчавшуюся успехом. Проглотив пойло, закатил глаза, замахал руками и выдохнул одно слово:
-Дай!
Ему протянули кружку с водой. Запив и отдышавшись, заключил:
- Горлодёр, его мать! Себе!
Привычный к самогону тракторист выпил не поморщившись.
- Всех угости, - распорядился техник, закуривая.
Второй раз предлагать рабочим было не надо. Две бутылки выпили за три минуты. Перекурили. Завязался разговор, но Кутузов одёрнул, покосившись на самолёт:
- Хватит болтать! Давай ещё по единой, пока лётчики не видят.
Вторую он проглотил решительно и сразу, долго нюхал промасленный рукав комбинезона.
- Третья, как вода пойдёт, - пообещал он.
Но третью ему было выпить не суждено. Увлекшись разговором, не заметили, как подошёл Клёнов. Мутное содержимое оставшейся бутылки и оживлённый разговор не вызывали сомнения, чем тут занимались.
- Так! - произнёс Гошка с угрозой в голосе и оглядел вмиг примолкших мужиков. - Было вам говорено, чтобы во время работы - ни капли спиртного?
Ответом ему было молчание.
- Я всех спрашиваю и тебя тоже, Алексей Иваныч?
- Дык, мы тут это, вот, так сказать, и не это самое, - замямлил Кутузов. - Хотя, как бы это сказать, поскольку не летаем, ну и головы вот...
- И головы у всех болят?
- Есть немного, - сказал один из рабочих.
- И вы хотите, чтобы они ещё сильнее болели?
- Не, не хотим. Нам вот он говорил, что от химии это полезно. В качестве этой, как её, компенсации.
- Будет вам компенсация.
Клёнов поднял оставшуюся бутылку и, размахнувшись, швырнул в сторону. Сосуд, вращаясь, полетел. В воздухе от вращения пробка из газеты выскочила, и самогон с хлюпаньем начал выливаться. Все молчали, наблюдая за полётом бутылки.
- Концерт окончен. А с тобой я ещё поговорю, Алексей Иваныч.
- Уж и опохмелиться нельзя? - слабо огрызнулся техник. - Зачем чужое добро выбросил?
- Я вас предупреждал, чтобы на аэродроме никаких пьянок. А ты дед куда смотришь? Почему безобразие допускаешь?
- А я не допускаю безобразиев, - возразил дед, - я при исполнениях. На посту нахожусь. А эти, - кивнул на рабочих, - завсегда на работах пьют. В колхозе все пьют и ничего. Нынче уж времена не сталинские, на Колыму не сошлют.
- А зря, - посожалел Кутузов.- Надо бы вас, алкашей, всех туда отправить. И меня совратили. Теперь вот нагоняй от командира получай!
Клёнов едва сдержал смех. Он прекрасно понимал, кто организовал распитие самогона.
- На сегодня, всё, мужики. Все свободны. Кутузов, зачехляй самолёт - и домой.
- Мне в мастерскую нужно, - ответил техник, - тягу вот заварить требуется.
Лопнувшую тягу он обнаружил и поменял ещё три дня назад. Но сейчас это хороший повод, чтобы уйти от всевидящего ока командира. Дело с бензином нужно довести до конца.
---------------------
За час до захода над деревней низко промчался самолёт, взревев двигателем. В некоторых домах, где ещё живы были древние старушки, раздалось «Свят-свят!». Но не успели они омахнуть себя крестным знамением, как шум кончился.
Малышев выбежал на улицу, когда самолёт, резко упёршись правым крылом в небо, заходил на повторный заход. По номеру на крыле определил, что прилетел Долголетов.
Через полчаса Григорий хмуро оглядывал храпящего Кутузова.
- Надрался?
- Сказал, что тягу в мастерской нужно варить. Ну и... привезли на машине.
- Понятно.
- На базу вернёмся - откажусь от него, - сказал Клёнов. - Он же спит прямо под капотом.
- Как двигатель работает? Учти, Жорка, жизнь свою закладываешь, после него взлетая.
- Пока нормально. Пару раз, правда, потряхивало. Но недолго.
- Это бывает. Что же, хватит вам тут сидеть, завтра на новую точку перелетаем. Санитарную норму вам продлили.
- Как же? Мы ведь тут ещё два дня должны работать, - удивился Малышев.
- Вот и будешь совмещать на новой точке две работы. Понимаешь? Здесь-то вы всё закончили фактически?
- Закончили.
- Ну и чего же тут сидеть? А бумаги и на новом месте можешь оформить. Главное, чтобы заявки были закрыты. Будете работать рядом с Лёхой Гореловым.
Утром в правлении колхоза они оформили все документы, поставили, где полагается, подписи и печати.
- Чего заторопились- то? - спросил агроном. - Вы же завтра хотели улетать.
- Начальство торопит, - кивнул Клёнов на командира звена.
- Не я тороплю, заказчики торопят. Всем хочется быстрее отработать.
- Понятно. Ну, бывайте, здоровы, ребята! Машина отвезёт вас на аэродром.
В течение часа собрали всё оборудование и загрузили в самолёт. Аэродром сразу как-то опустел. Сиротливо остались стоять только будка сторожа да ёмкость из-под бензина.
- Ну, вот и всё. Перекурим и - вперёд. Ты, Кутузов, ничего не забыл? Как головушка-то бо-бо?
- Нормально, - совсем не весело проскрипел тот. - Ничего не забыл, даже барашка взял.
- Какого барашка?
- За бензин дали, не пропадать же ему. Взлетим - приедут люди, заберут.
- Оп-па! И куда ты его денешь? Не домой же летим. Ведь пропадёт!
Клёнов с Малышевым только переглянулись и пожали плечами.
- Я ещё вчера договорился, - пояснил техник. - Вон он, в чехле завёрнут. Не пропадёт. Шашлык вечером сделаем.
Кутузов не сказал, что в придачу к барашку ему дали трёхлитровую канистру самогона, которую он старательно завернул среди своего походного барахла.
Лётчики никогда не обращали особого внимания, что возят с собой техники. Возят - значит надо. Это Кутузов знал и за канистру не опасался. Она уютно лежала, завёрнутая в старый промасленный запасной чехол от двигателя. Среди многочисленных коробок и ящиков с запасными частями она совсем не бросалась в глаза.
- Ну, ты артист, Алексей Иваныч, - помотал головой Долголетов. - А бензин-то хоть списали? - Или на вас числится? - посмотрел на Клёнова. Тот в свою очередь посмотрел на Малышева.
- Чего списывать - если его нет? — поморщился Кутузов.
- А барана за красивые глаза дали?
- По документам он отработанным числится, - пояснил Дима.
- Ага, наэкономили, - понял Григорий. - Бизнесмены хреновы!
- На то она и химия, - пожал плечами Малышев.
Они взлетели, сделали традиционный круг над аэродромом, прощально пронеслись над самыми крышами деревни, распугивая кур, собак и прочую живность и, набрав высоту, взяли курс на северо-запад. Им предстояло пролететь-то всего ничего, каких-то сто километров до нового места базирования. Но десятой минуте полёта вдруг неожиданно и резко затрясло двигатель.
- Вверх! - мгновенно отреагировал Долголетов, хватаясь за рычаги управления двигателем. - Набирай высоту! - заорал Клёнову. - Дима, твою мать! Смотри вниз, где там можно пристроиться? Всюду лес, чёрт возьми! Закон пакости!
Внизу под ними был сплошной лес и производить на него вынужденную посадку всё равно, что приземлиться сразу на кладбище.
----------------------
ГЛАВА 11. ШАТАНИЯ И ПЕРЕМЕНЫ
Греми сильнее, перестройка!
Гласность по стране идёт!
Ей, товарищ, рот закрой-ка,
А то вдруг челюсть отпадёт.
Ещё услышишь не такое,
На гласность нынче снят запрет.
Смеясь, выходим мы из боя,
Где бились семь десятков лет.
В стране возникли перемены.
Куда они нас приведут?
Известно, что большие крены
Лишь неприятности дадут.
В стране всё большие обороты набирала перестройка. Если спросить рядового провинциального обывателя, что это такое, он, скорее всего, ответил бы: очередные аппаратные игры в верхах. Те, кто помнили сталинские времена, когда их об этом спрашивали, отмалчивались. Ведь они помнили и сталинские воронки, разъезжавшие ночами по городам и деревням необъятной страны, когда люди за неосторожно сказанное слово порой исчезали бесследно и навсегда. Те же, кто моложе, скептически улыбались и говорили, что перестройки были и раньше. Их проводил и Никита Хрущёв и Леонид Брежнев. Правда, не такие масштабные. Чем они заканчивались - известно. Вот и очередной генсек сотрясает воздух, но этот взялся за страну по крупному и, скорее всего, её развалит. Над его обещанием к 2000-му году обеспечить всех жильём не смеялся только тот, кому и смеяться уже лень.
Известно, что Хрущёв уже к 80-му году обещал коммунизм. Он пришёл немного с запозданием. Полки магазинов пустели катастрофически. В тысячных очередях за всем и вся можно было услышать многое, что советский народ думал о перестройке, коммунизме и Горбачёве. Кажется, будь сейчас сталинские воронки - даже они уже не в состоянии были бы погасить гнев и возмущение народных масс. Но воронков уже не было.
В столице перестроечные дебаты шли бурно. Вся страна смотрела на экраны, где депутаты с утра до вечера упражнялись в красноречии, уговаривая друг друга перестраиваться, не перестраивая главного - существующей экономической системы. Об этом никто и не помышлял. Депутаты - плоть и кровь этой системы. Им неплохо жилось при её спецбольницах, спецмагазинах, спецаптеках, спецраспределителях и спецдачах. Другой жизни в этой стране они для себя и не представляли. Знай они, что депутаты-демократы третьего тысячелетия всё это будут иметь в гораздо большем объёме, ездить не на «Волгах», а на шикарных иномарках, бесплатно за счёт налогоплательщиков раскатываться со своими семьями по всему миру, иметь бесплатные, престижные квартиры в Москве и собственную охрану от собственного народа - они мгновенно бы отказались от той системы. Но они этого не знали. Многого не знали депутаты конца восьмидесятых годов. И поэтому в желании отстоять систему по всей стране меняли только вывески, любой ценой стремясь сохранить суть старого, которое казалось незыблемым и вечным, но жить которому оставалось всего несколько лет. Народ уже давно им не верил, как не верил и Горбачёву. А вот то, что подобная нерешительность и неумение подбирать себе своих ближайших помощников заведёт генсека в тупик - мало кто уже сомневался. Так оно потом и вышло.
На периферии перестройка стала сказываться позже. Она расшатывала десятилетиями складывающиеся устои во всех сферах страны и не могла не сказаться на такой отрасли, как гражданская авиация, где дисциплина и исполнительность были на несколько порядков выше, чем в общем по стране. Здесь испокон веков привыкли работать по уставу о дисциплине, который был отменён. На общем «перестроечном» демократическом фоне усилились тенденции неисполнительности, игнорировались решения партийных органов. Решения эти уже никто не боялся критиковать. Их критиковали не только на собраниях, но в курилках, на стоянках, перронах и других службах аэропорта. Иногда происходили и прямые неповиновения. Подобные настроения усиливали бесконечные забастовки по всей империи и военные столкновения на её окраинах. Не способствовали дисциплине и абсолютно пустые полки магазинов.
Складывалось впечатление, что кто-то великий написал для этой громадной страны гениальный сценарий развала, по которому она и двигалась к своему краху. А, впрочем, сценарий-то примитивный, но верный в своей сущности.
Говорильня захлестнула всю страну, дошла она и до авиации. В Бронском отряде в довершение ко всем управленческим структурам создали совет трудового коллектива, который многие руководители не желали воспринимать, но и игнорировать уже не могли. Решения трудового коллектива противоречили порой решениям парткома. Не согласные писали рапорты и уходили. В руководстве предприятием намечался раскол. СТК назначал бесконечные собрания и конференции. Никто на них уже не боялся критиковать руководство ОАО. На конференциях выдвигались, казалось, абсурдные требования об отсоединении от территориального управления, забирающего львиную долю прибыли, о выборности руководителя предприятия и руководителей отделов и участков, о предоставлении объединённому отряду большей финансовой и производственной самостоятельности.
Всё это поделило людей на два лагеря. В первом, перестроечном, собрались люди помоложе, поэнергичней, склонные к разного вида авантюрам, каковой считали и саму перестройку. В этот лагерь подались и люди, у которых от природы присутствует в крови зуд к разным переделкам и перестройкам и нетерпимость к какому бы ни было контролю сверху.
Во втором лагере оказались приверженцы старой партийной школы, привыкшие работать только по указкам сверху и не мыслящие иначе, как только партийными догмами. Для них мысль о какой-то самостоятельности была равносильна измене. Всё это больше всего происходило в наземных службах. В лётной же службе, как наименее консервативной, практически раскола не было. За исключением немногих. Но они погоды не делали. Лётный состав был за отсоединение от порядком надоевшего управления, куда их в год по несколько раз направляли сдавать всевозможные зачёты, каковые можно было сдать и у себя не менее грамотным специалистам. Для этого предлагали создать свой учебно-лётный центр. Все были и не против выбора себе командиров. Уж такого, как Заболотного не выбрали бы. Выбрали бы человека, а не параграф, способного постоять за их права, способного отругать за провинность и наказать адекватно, не унижая лётного достоинства.
-----------------------------------
Неожиданно заместитель командира первого лётного отряда по политчасти Давлетов, мужчина скромный и незаметный, принёс Шахову рапорт.
- Что у тебя? - спросил Шахов, полагая, что тот принёс на утверждение очередной план политических мероприятий в отряде на следующий месяц, которые он подписывал, не читая, чем, вероятно, обижал замполита. Понимая это, он как-то сказал Давлетову:
- Оставь, пожалуйста, у меня. Я просмотрю попозже.
Когда замполит вышел, он прочитал план мероприятий и внутренне ахнул. Там было:
- неустанно проводить в жизнь решения партии и её ЦК.
- разъяснять решения коллегии МГА о выполнении решений 27 съезда КПСС личному составу.
- провести занятия с личным составом по расширению гласности, критики и самокритики в деятельности руководящих кадров ГА.
- провести беседу с личным составом по строгому соблюдению технологической и трудовой дисциплины.
- провести мероприятие, направленное на воспитание беззаветной преданности КПСС, Социалистической Родине, Советскому правительству, твёрдой идейной убеждённости и стойкости против буржуазной идеологии.
- оперативно реагировать на все недостатки в подразделении.
- постоянно разъяснять личному составу о важности выполнения производственного плана.
- составить анализ дисциплины и дисциплинарной практики в подразделении.
- провести беседу с экипажами, прибывшими с переучивания на новую технику.
И это всё для людей, образованных и грамотных, разбирающихся в сложнейшей технике! Да разве будут слушать лётчики эту галиматью, которую, кстати, твердят им на еженедельных политзанятиях?*
* Документ взят из архива и даётся без правок, так, как есть. (В.Г.)
Больше Шахов никогда не читал планов своего заместителя по политчасти, про которого не вспоминал по нескольку дней. Здоровый мужик, а занимается ерундой. Вернее, ничем не занимается. А ведь когда-то был инженер-эксплуатационник. Но чтобы явно не обижать неплохого и безобидного человека он использовал иногда вот такой приём.
- Владислав Дмитриевич, на этот раз я не план мероприятий принёс, - пояснил замполит, - а рапорт о моём освобождении от должности. Сергей Максимович Дрыгало берёт меня к себе на должность инженера ОТК. Думаю, там от меня будет больше пользы.
- Не понимаю? - встал Шахов. - Почему это так вдруг?
- Не так и не вдруг, - усмехнулся Давлетов.- Я долго размышлял. И пришёл к выводу, что в летном коллективе я лишний. Я же вижу, как летчики на нас, замполитов, смотрят. Надоели мы вам. Очень здорово и давно.
- Ну, зачем уж вы так? - возразил Шахов, хотя понимал, что Давлетов прав. В последние годы политические органы ГА стали критиковать очень часто и напрямую ставили вопрос: какая от них польза?
- Буду откровенен, командир, - продолжал Давлетов. - Институт замполитов давно устарел и изжил себя. Ну что я могу сказать людям, которые не менее грамотны, а некоторые и больше, чем я? Мы во многом дублируем секретарей парткомов, от которых, честно говоря, тоже нет пользы. Люди отмахиваются от нас, как от надоедливых мух. В отрасли насаждается формализм и показуха, а мы по долгу службы должны проводить это в жизнь. Зачем? Общество уже давно разочаровалось нашим образом жизни, и никакие политорганы уже не выправят обстановку.
- Ну что же, с этим я вынужден с вами согласиться, - улыбнулся Шахов. - Вот он, формализм, на столе виден, - кивнул на груду бумаг. - Но ведь это не повод бросать работу.
- Ну, формализм и бюрократы будут всегда, - возразил Давлетов. - Дело в ином: я перестал видеть необходимость своей должности. Она не нужна людям. Перестройка и гласность как-то открыли нам на это глаза. Вот иду по городу, вижу громадные очереди и обозлённых людей в них, вижу абсолютно пустые полки магазинов, слышу нелицеприятные речи о наших руководителях и думаю: нет, никакие парткомы и замполиты нам уже не помогут. Горбачёв выпустил из бутылки жестокого и беспощадного джина и теперь не знает, как его усмирить. И, похоже, джин этот сметёт и перестройку с гласностью и её главного апологета. Нельзя годы жить с пустыми полками, а народ кормить обещаниями.
- И тут я с вами вынужден согласиться.
- Извечный вопрос, - улыбнулся Давлетов. - Сказав А, нужно говорить и Б. Быстрее и смелее шагать в рыночную экономику. Там тоже не рай, но при наших ресурсах, если ими грамотно распорядиться, будут сдвиги к лучшему. Почти весь мир так живёт. Да и не изобрели ничего лучшего пока и вряд ли изобретут. А в развитой социализм и тем паче в коммунизм я сам уже давно не верю.
- Положа руку на сердце - я тоже. А ведь когда-то верили.
- Верили, было время. Но были и сомнения: неужели это будет? Коммунизм - это прекрасно, но это только мечта. Народ к этому не готов. А в отдельно взятой стране его не построишь. Вы же видите, чем кончается почти вековой эксперимент. Слишком всё взаимосвязано на земле и на ней не должно быть двух систем. Я имею в виду систем экономических. А коммунизм, - замполит вздохнул, - может, и поживут в нём люди через тысячу лет. Но для этого нужно очень развитое самосознание всего общества, как раз то, что в людях развивается медленнее всего. Поживут, - снова вздохнул заместитель Шахова, - если к тому времени на планете будет жизнь. А я в этом сомневаюсь...
- А я начинаю жалеть, что не посещал ваши занятия, - улыбнулся Шахов.
- Не жалейте, на занятиях я не имел права так говорить. К сожалению.
- Что же, спасибо за честные слова, - командир взял ручку, - я подпишу ваш рапорт, но как к этому отнесётся секретарь парткома ОАО Леднёв?
- Ему я скажу то же, что сказал и вам. Леднёв мужчина умный, поймёт. Да и общую обстановку в стране он видит не хуже нас с вами.
Шахов внимательно посмотрел на своего помощника по политической части и вдруг поймал себя на мысли, что у него в заместителях почти 10 лет был человек, которого он не знал, да и не хотел знать, ибо, если честно, никогда серьёзно не думал о какой-то результативности их работы. Как и все лётчики, он не любил замполитов за нудные, но обязательные политзанятия, за головомойки с партийными уклонами на производственных совещаниях и заседаниях. Все они казались закомплексованными на изрядно набивших оскомину лозунгах партии. А ведь это просто их работа, которую они обязаны были делать, согласно спускаемых сверху директив за высочайшими подписями. И говорить иначе они не имели права. И не потому, что боялись. Просто отрабатывали свою неплохую по сравнению с другими работягами заработную плату.
Конечно, замполиты нужны были в гражданскую и отечественную войны, в трудные послевоенные годы для воспитательной и разъяснительной работы среди почти поголовной неграмотности. Но сейчас, когда каждому доступно телевидение и газеты, когда в авиации и со средним-то образованием человека трудно найти - всюду высококлассные специалисты - замполиты стали выглядеть, как выглядели бы в наше время динозавры. Да они, чего греха таить, так и выглядели, ибо давно не верили сами в то, что говорили, вернее, что приказывали им говорить.
Шахов придвинул к себе бумагу, написал снизу: «Не возражаю». Подумал и добавил: «Ходатайствую по существу рапорта». И размашисто расписался. И вдруг поймал себя на мысли, что это довольно редкий документ, на котором приятно ставить свою подпись.
- Ну что же, - встал он из-за стола, - на честность нужно отвечать честностью. Лётчики действительно не любят замполитов. Но не как людей, а, скорее, как их профессию. А она, как известно, накладывает свой отпечаток на человека и формирует характер. Возможно, всё бы могло быть иначе, будь у нас летающие замполиты. Хотя...
Они пожали друг другу руки.
- Придётся мне на ваше место другого человека подыскивать.
- Найдётся, - облегчённо вздохнул Давлетов, - но события развиваются так, что вам не придётся этого делать. Такая профессия (да и какая это профессия) больше не нужна. Так что, Владислав Дмитриевич, считайте, что я поступил предусмотрительно.
Он оказался прав. Замполитов в гражданской авиации не стало. По крайней мере, в той форме, в которой были раньше. Но они же, выбросив, сдав или просто оставив себе на память (да и вдруг всё вернётся на круги своя) партийные билеты, остались на прежних должностях. А называться стали не замполитами, а помощниками командиров отрядов по воспитательной работе с личным составом. В очередной раз поменялась вывеска. И, что характерно, командиры из среды лётного состава возлюбили новые должности. Почему? Не стало нудных политзанятий и партийных головомоек на разборах. Не стало так всем действующих на нервы докладов о количестве аморальных поступков (естественно с упоминанием имён и фамилий): разводов, незаконно рождённых детей, приводов в пресловутые вытрезвители, незаконно сожительствующих и...
Бывшие замполиты стали заниматься похоронами ветеранов, организацией массовых мероприятий и... той же статистикой, как и раньше. Выговоры, Прогулы. Замечания. Нарушения.
Но лётчики это им прощали. Не лезут в личную жизнь и то уже хорошо.
Вывески меняются не только в эпохи перестроек. Они меняются в соответствии с проводимой политикой в любые времена, лишний раз доказывая: бюрократия неистребима.
Осмелимся перефразировать слова маэстро: все приходяще - а бюрократия вечна. Как, впрочем, и музыка.
------------------------
Командир ОАО Бобров уже с обеда начал готовиться к конференции трудового коллектива, которую назначили на четыре часа. На это время он отменил все встречи и другие мероприятия. Предстоящее собрание его волновало. И волновало по той простой причине, что он не знал, о чём придется там говорить, и какие вопросы будут ему задавать. Повестку дня-то он знал, но кто сейчас придерживается заранее расписанного сценария, как было раньше на профсоюзных и партийных собраниях?
Разговор мог возникнуть о чём угодно. И слова мог попросить кто угодно. Это было ново и началось год назад с создания СПС. Первое время на него не обращал внимания ни он, ни члены парткома. Мало ли что напридумывают и насоздают на эйфорической волне перестройки. И ни он, ни партком сначала не были против создания такого органа. Надо же как-то поддерживать имидж перестройщиков. В итоге-то всё равно будет так, как решит он, Фёдор Бобров, которого, как всегда, поддержит партком.
Но в последнее время СТК всё больше заявлял о себе, а, главное, не хотел выполнять те решения, которые принимались на парткоме ОАО. Члены СТК всё активнее вмешивались в работу предприятия, вскрывая негативные стороны деятельности, как отдельных служб, так и деятельности парткома и его - командира ОАО Боброва.
На повестке дня был один вопрос: о перестройке деятельности предприятия его администрации в свете новых требований ЦК КПСС. Председатель СТК ~ начальник смены УВД Ильин - сообщил ему это несколько дней назад и предупредил, что приедет по их приглашению первый секретарь райкома партии. Также приглашена и пресса, что раньше никогда не делалось. И это волновало Боброва больше всего. Ильин был рьяный поборник перестройки с обострённым чувством справедливости. Он же входил и в состав парткома ОАО.
А ещё его беспокоила независимая комиссия по проверке деятельности администрации, созданная по инициативе членов совета трудового коллектива, состоящая из рядовых лётчиков, диспетчеров и других специалистов. Председателем её выбрали командира Ту-154 Анатолия Сергеевича Вадина, человека дотошного и до печёнок въедливого, который прославился критикой на разборах ещё в застойные времена всех, не взирая на занимаемые должности. Он обладал острым чувством юмора, заочно окончил юридический институт, неплохо говорил и пользовался определённым авторитетом не только среди лётчиков, но и среди наземного состава. Если бы не его «длинный» язык - давно бы мог быть командиром эскадрильи. Но Вадин не был «дипломатом». А таких людей, несмотря на большой опыт, на руководящие должности не выдвигали.
Так вот эта комиссия впервые в истории существования ОАО проверяла финансово-экономическую и хозяйственную деятельность предприятия с привлечением независимых специалистов. Начальники служб не желали помогать им и даже отказывались пускать их в свои владения, считая самозванцами, хотя в законе о СТК это чётко было прописано. Особенно этому противодействовала бухгалтерия, служба перевозок во главе с её начальником Прикусовым, и отдел материально-технического снабжения. (ОМТС). Все привыкли, что их проверяли комиссии управления или свои, городские. Но вот своих, доморощенных, почему-то боялись больше всего.
И посыпались жалобы на самоуправство Вадина Боброву, в партком Леднёву, замполиту Агееву. Но закон был на их стороне и просто приказать целому коллективу прекратить свою деятельность никто не решался. В последнее время Бобров стал замечать, что он вроде как бы и не руководит предприятием. Если раньше он чувствовал себя полновластным хозяином и мог делать в пределах своей компетенции, что хотел, то сейчас всё чаще ощущал себя наёмным администратором, призванным выполнять волю коллектива и согласовывать с ним все решения, вплоть до поездок в служебные командировки. И такая роль его не устраивала, как и многих членов парткома. Они видели в СТК что-то вроде конкурентов, И только Бобров видел в СТК и особенно в комиссии Вадина много для себя неприятного.
Уже к трём часам начали собираться делегаты. Бобров видел их из окна своего кабинета, расположенного на втором этаже штаба. Они останавливались у здания, курили, и что-то оживлённо обсуждали. Потом шли в актовый зал на регистрацию. Он отметил, что на партийные собрания люди шли неохотно, словно на отбывание нудной повинности, являлись в последнюю минуту. Сюда же шли заранее и охотно а, главное, с совершенно другим выражением лиц. Как будто там, в актовом зале накрыты праздничные столы.
А в окно Бобров смотрел потому, что с минуты на минуту ждал приезда секретаря райкома партии. Да вот она, чёрная «Волга». Машина резко развернулась и встала под запрещающий знак прямо у подъезда штаба. Он успел спуститься по лестнице и встретил секретаря в холле первого этажа.
- Здравствуй, Фёдор Васильевич, - первым приветствовал его партийный чиновник, - я не опоздал?
- Ещё полчаса до начала, - ответил он, пожимая руку секретарю. - Успеем выпить чаю у меня в кабинете.
- Чаю? - улыбнулся секретарь. - А чего покрепче? Перед боем-то не грех.
- Я ещё вчера договорился, - пояснил техник. - Вон он, в чехле завёрнут. Не пропадёт. Шашлык вечером сделаем.
Кутузов не сказал, что в придачу к барашку ему дали трёхлитровую канистру самогона, которую он старательно завернул среди своего походного барахла.
Лётчики никогда не обращали особого внимания, что возят с собой техники. Возят - значит надо. Это Кутузов знал и за канистру не опасался. Она уютно лежала, завёрнутая в старый промасленный запасной чехол от двигателя. Среди многочисленных коробок и ящиков с запасными частями она совсем не бросалась в глаза.
- Ну, ты артист, Алексей Иваныч, - помотал головой Долголетов. - А бензин-то хоть списали? - Или на вас числится? - посмотрел на Клёнова. Тот в свою очередь посмотрел на Малышева.
- Чего списывать - если его нет? — поморщился Кутузов.
- А барана за красивые глаза дали?
- По документам он отработанным числится, - пояснил Дима.
- Ага, наэкономили, - понял Григорий. - Бизнесмены хреновы!
- На то она и химия, - пожал плечами Малышев.
Они взлетели, сделали традиционный круг над аэродромом, прощально пронеслись над самыми крышами деревни, распугивая кур, собак и прочую живность и, набрав высоту, взяли курс на северо-запад. Им предстояло пролететь-то всего ничего, каких-то сто километров до нового места базирования. Но десятой минуте полёта вдруг неожиданно и резко затрясло двигатель.
- Вверх! - мгновенно отреагировал Долголетов, хватаясь за рычаги управления двигателем. - Набирай высоту! - заорал Клёнову. - Дима, твою мать! Смотри вниз, где там можно пристроиться? Всюду лес, чёрт возьми! Закон пакости!
Внизу под ними был сплошной лес и производить на него вынужденную посадку всё равно, что приземлиться сразу на кладбище.
----------------------
ГЛАВА 11. ШАТАНИЯ И ПЕРЕМЕНЫ
Греми сильнее, перестройка!
Гласность по стране идёт!
Ей, товарищ, рот закрой-ка,
А то вдруг челюсть отпадёт.
Ещё услышишь не такое,
На гласность нынче снят запрет.
Смеясь, выходим мы из боя,
Где бились семь десятков лет.
В стране возникли перемены.
Куда они нас приведут?
Известно, что большие крены
Лишь неприятности дадут.
В стране всё большие обороты набирала перестройка. Если спросить рядового провинциального обывателя, что это такое, он, скорее всего, ответил бы: очередные аппаратные игры в верхах. Те, кто помнили сталинские времена, когда их об этом спрашивали, отмалчивались. Ведь они помнили и сталинские воронки, разъезжавшие ночами по городам и деревням необъятной страны, когда люди за неосторожно сказанное слово порой исчезали бесследно и навсегда. Те же, кто моложе, скептически улыбались и говорили, что перестройки были и раньше. Их проводил и Никита Хрущёв и Леонид Брежнев. Правда, не такие масштабные. Чем они заканчивались - известно. Вот и очередной генсек сотрясает воздух, но этот взялся за страну по крупному и, скорее всего, её развалит. Над его обещанием к 2000-му году обеспечить всех жильём не смеялся только тот, кому и смеяться уже лень.
Известно, что Хрущёв уже к 80-му году обещал коммунизм. Он пришёл немного с запозданием. Полки магазинов пустели катастрофически. В тысячных очередях за всем и вся можно было услышать многое, что советский народ думал о перестройке, коммунизме и Горбачёве. Кажется, будь сейчас сталинские воронки - даже они уже не в состоянии были бы погасить гнев и возмущение народных масс. Но воронков уже не было.
В столице перестроечные дебаты шли бурно. Вся страна смотрела на экраны, где депутаты с утра до вечера упражнялись в красноречии, уговаривая друг друга перестраиваться, не перестраивая главного - существующей экономической системы. Об этом никто и не помышлял. Депутаты - плоть и кровь этой системы. Им неплохо жилось при её спецбольницах, спецмагазинах, спецаптеках, спецраспределителях и спецдачах. Другой жизни в этой стране они для себя и не представляли. Знай они, что депутаты-демократы третьего тысячелетия всё это будут иметь в гораздо большем объёме, ездить не на «Волгах», а на шикарных иномарках, бесплатно за счёт налогоплательщиков раскатываться со своими семьями по всему миру, иметь бесплатные, престижные квартиры в Москве и собственную охрану от собственного народа - они мгновенно бы отказались от той системы. Но они этого не знали. Многого не знали депутаты конца восьмидесятых годов. И поэтому в желании отстоять систему по всей стране меняли только вывески, любой ценой стремясь сохранить суть старого, которое казалось незыблемым и вечным, но жить которому оставалось всего несколько лет. Народ уже давно им не верил, как не верил и Горбачёву. А вот то, что подобная нерешительность и неумение подбирать себе своих ближайших помощников заведёт генсека в тупик - мало кто уже сомневался. Так оно потом и вышло.
На периферии перестройка стала сказываться позже. Она расшатывала десятилетиями складывающиеся устои во всех сферах страны и не могла не сказаться на такой отрасли, как гражданская авиация, где дисциплина и исполнительность были на несколько порядков выше, чем в общем по стране. Здесь испокон веков привыкли работать по уставу о дисциплине, который был отменён. На общем «перестроечном» демократическом фоне усилились тенденции неисполнительности, игнорировались решения партийных органов. Решения эти уже никто не боялся критиковать. Их критиковали не только на собраниях, но в курилках, на стоянках, перронах и других службах аэропорта. Иногда происходили и прямые неповиновения. Подобные настроения усиливали бесконечные забастовки по всей империи и военные столкновения на её окраинах. Не способствовали дисциплине и абсолютно пустые полки магазинов.
Складывалось впечатление, что кто-то великий написал для этой громадной страны гениальный сценарий развала, по которому она и двигалась к своему краху. А, впрочем, сценарий-то примитивный, но верный в своей сущности.
Говорильня захлестнула всю страну, дошла она и до авиации. В Бронском отряде в довершение ко всем управленческим структурам создали совет трудового коллектива, который многие руководители не желали воспринимать, но и игнорировать уже не могли. Решения трудового коллектива противоречили порой решениям парткома. Не согласные писали рапорты и уходили. В руководстве предприятием намечался раскол. СТК назначал бесконечные собрания и конференции. Никто на них уже не боялся критиковать руководство ОАО. На конференциях выдвигались, казалось, абсурдные требования об отсоединении от территориального управления, забирающего львиную долю прибыли, о выборности руководителя предприятия и руководителей отделов и участков, о предоставлении объединённому отряду большей финансовой и производственной самостоятельности.
Всё это поделило людей на два лагеря. В первом, перестроечном, собрались люди помоложе, поэнергичней, склонные к разного вида авантюрам, каковой считали и саму перестройку. В этот лагерь подались и люди, у которых от природы присутствует в крови зуд к разным переделкам и перестройкам и нетерпимость к какому бы ни было контролю сверху.
Во втором лагере оказались приверженцы старой партийной школы, привыкшие работать только по указкам сверху и не мыслящие иначе, как только партийными догмами. Для них мысль о какой-то самостоятельности была равносильна измене. Всё это больше всего происходило в наземных службах. В лётной же службе, как наименее консервативной, практически раскола не было. За исключением немногих. Но они погоды не делали. Лётный состав был за отсоединение от порядком надоевшего управления, куда их в год по несколько раз направляли сдавать всевозможные зачёты, каковые можно было сдать и у себя не менее грамотным специалистам. Для этого предлагали создать свой учебно-лётный центр. Все были и не против выбора себе командиров. Уж такого, как Заболотного не выбрали бы. Выбрали бы человека, а не параграф, способного постоять за их права, способного отругать за провинность и наказать адекватно, не унижая лётного достоинства.
-----------------------------------
Неожиданно заместитель командира первого лётного отряда по политчасти Давлетов, мужчина скромный и незаметный, принёс Шахову рапорт.
- Что у тебя? - спросил Шахов, полагая, что тот принёс на утверждение очередной план политических мероприятий в отряде на следующий месяц, которые он подписывал, не читая, чем, вероятно, обижал замполита. Понимая это, он как-то сказал Давлетову:
- Оставь, пожалуйста, у меня. Я просмотрю попозже.
Когда замполит вышел, он прочитал план мероприятий и внутренне ахнул. Там было:
- неустанно проводить в жизнь решения партии и её ЦК.
- разъяснять решения коллегии МГА о выполнении решений 27 съезда КПСС личному составу.
- провести занятия с личным составом по расширению гласности, критики и самокритики в деятельности руководящих кадров ГА.
- провести беседу с личным составом по строгому соблюдению технологической и трудовой дисциплины.
- провести мероприятие, направленное на воспитание беззаветной преданности КПСС, Социалистической Родине, Советскому правительству, твёрдой идейной убеждённости и стойкости против буржуазной идеологии.
- оперативно реагировать на все недостатки в подразделении.
- постоянно разъяснять личному составу о важности выполнения производственного плана.
- составить анализ дисциплины и дисциплинарной практики в подразделении.
- провести беседу с экипажами, прибывшими с переучивания на новую технику.
И это всё для людей, образованных и грамотных, разбирающихся в сложнейшей технике! Да разве будут слушать лётчики эту галиматью, которую, кстати, твердят им на еженедельных политзанятиях?*
* Документ взят из архива и даётся без правок, так, как есть. (В.Г.)
Больше Шахов никогда не читал планов своего заместителя по политчасти, про которого не вспоминал по нескольку дней. Здоровый мужик, а занимается ерундой. Вернее, ничем не занимается. А ведь когда-то был инженер-эксплуатационник. Но чтобы явно не обижать неплохого и безобидного человека он использовал иногда вот такой приём.
- Владислав Дмитриевич, на этот раз я не план мероприятий принёс, - пояснил замполит, - а рапорт о моём освобождении от должности. Сергей Максимович Дрыгало берёт меня к себе на должность инженера ОТК. Думаю, там от меня будет больше пользы.
- Не понимаю? - встал Шахов. - Почему это так вдруг?
- Не так и не вдруг, - усмехнулся Давлетов.- Я долго размышлял. И пришёл к выводу, что в летном коллективе я лишний. Я же вижу, как летчики на нас, замполитов, смотрят. Надоели мы вам. Очень здорово и давно.
- Ну, зачем уж вы так? - возразил Шахов, хотя понимал, что Давлетов прав. В последние годы политические органы ГА стали критиковать очень часто и напрямую ставили вопрос: какая от них польза?
- Буду откровенен, командир, - продолжал Давлетов. - Институт замполитов давно устарел и изжил себя. Ну что я могу сказать людям, которые не менее грамотны, а некоторые и больше, чем я? Мы во многом дублируем секретарей парткомов, от которых, честно говоря, тоже нет пользы. Люди отмахиваются от нас, как от надоедливых мух. В отрасли насаждается формализм и показуха, а мы по долгу службы должны проводить это в жизнь. Зачем? Общество уже давно разочаровалось нашим образом жизни, и никакие политорганы уже не выправят обстановку.
- Ну что же, с этим я вынужден с вами согласиться, - улыбнулся Шахов. - Вот он, формализм, на столе виден, - кивнул на груду бумаг. - Но ведь это не повод бросать работу.
- Ну, формализм и бюрократы будут всегда, - возразил Давлетов. - Дело в ином: я перестал видеть необходимость своей должности. Она не нужна людям. Перестройка и гласность как-то открыли нам на это глаза. Вот иду по городу, вижу громадные очереди и обозлённых людей в них, вижу абсолютно пустые полки магазинов, слышу нелицеприятные речи о наших руководителях и думаю: нет, никакие парткомы и замполиты нам уже не помогут. Горбачёв выпустил из бутылки жестокого и беспощадного джина и теперь не знает, как его усмирить. И, похоже, джин этот сметёт и перестройку с гласностью и её главного апологета. Нельзя годы жить с пустыми полками, а народ кормить обещаниями.
- И тут я с вами вынужден согласиться.
- Извечный вопрос, - улыбнулся Давлетов. - Сказав А, нужно говорить и Б. Быстрее и смелее шагать в рыночную экономику. Там тоже не рай, но при наших ресурсах, если ими грамотно распорядиться, будут сдвиги к лучшему. Почти весь мир так живёт. Да и не изобрели ничего лучшего пока и вряд ли изобретут. А в развитой социализм и тем паче в коммунизм я сам уже давно не верю.
- Положа руку на сердце - я тоже. А ведь когда-то верили.
- Верили, было время. Но были и сомнения: неужели это будет? Коммунизм - это прекрасно, но это только мечта. Народ к этому не готов. А в отдельно взятой стране его не построишь. Вы же видите, чем кончается почти вековой эксперимент. Слишком всё взаимосвязано на земле и на ней не должно быть двух систем. Я имею в виду систем экономических. А коммунизм, - замполит вздохнул, - может, и поживут в нём люди через тысячу лет. Но для этого нужно очень развитое самосознание всего общества, как раз то, что в людях развивается медленнее всего. Поживут, - снова вздохнул заместитель Шахова, - если к тому времени на планете будет жизнь. А я в этом сомневаюсь...
- А я начинаю жалеть, что не посещал ваши занятия, - улыбнулся Шахов.
- Не жалейте, на занятиях я не имел права так говорить. К сожалению.
- Что же, спасибо за честные слова, - командир взял ручку, - я подпишу ваш рапорт, но как к этому отнесётся секретарь парткома ОАО Леднёв?
- Ему я скажу то же, что сказал и вам. Леднёв мужчина умный, поймёт. Да и общую обстановку в стране он видит не хуже нас с вами.
Шахов внимательно посмотрел на своего помощника по политической части и вдруг поймал себя на мысли, что у него в заместителях почти 10 лет был человек, которого он не знал, да и не хотел знать, ибо, если честно, никогда серьёзно не думал о какой-то результативности их работы. Как и все лётчики, он не любил замполитов за нудные, но обязательные политзанятия, за головомойки с партийными уклонами на производственных совещаниях и заседаниях. Все они казались закомплексованными на изрядно набивших оскомину лозунгах партии. А ведь это просто их работа, которую они обязаны были делать, согласно спускаемых сверху директив за высочайшими подписями. И говорить иначе они не имели права. И не потому, что боялись. Просто отрабатывали свою неплохую по сравнению с другими работягами заработную плату.
Конечно, замполиты нужны были в гражданскую и отечественную войны, в трудные послевоенные годы для воспитательной и разъяснительной работы среди почти поголовной неграмотности. Но сейчас, когда каждому доступно телевидение и газеты, когда в авиации и со средним-то образованием человека трудно найти - всюду высококлассные специалисты - замполиты стали выглядеть, как выглядели бы в наше время динозавры. Да они, чего греха таить, так и выглядели, ибо давно не верили сами в то, что говорили, вернее, что приказывали им говорить.
Шахов придвинул к себе бумагу, написал снизу: «Не возражаю». Подумал и добавил: «Ходатайствую по существу рапорта». И размашисто расписался. И вдруг поймал себя на мысли, что это довольно редкий документ, на котором приятно ставить свою подпись.
- Ну что же, - встал он из-за стола, - на честность нужно отвечать честностью. Лётчики действительно не любят замполитов. Но не как людей, а, скорее, как их профессию. А она, как известно, накладывает свой отпечаток на человека и формирует характер. Возможно, всё бы могло быть иначе, будь у нас летающие замполиты. Хотя...
Они пожали друг другу руки.
- Придётся мне на ваше место другого человека подыскивать.
- Найдётся, - облегчённо вздохнул Давлетов, - но события развиваются так, что вам не придётся этого делать. Такая профессия (да и какая это профессия) больше не нужна. Так что, Владислав Дмитриевич, считайте, что я поступил предусмотрительно.
Он оказался прав. Замполитов в гражданской авиации не стало. По крайней мере, в той форме, в которой были раньше. Но они же, выбросив, сдав или просто оставив себе на память (да и вдруг всё вернётся на круги своя) партийные билеты, остались на прежних должностях. А называться стали не замполитами, а помощниками командиров отрядов по воспитательной работе с личным составом. В очередной раз поменялась вывеска. И, что характерно, командиры из среды лётного состава возлюбили новые должности. Почему? Не стало нудных политзанятий и партийных головомоек на разборах. Не стало так всем действующих на нервы докладов о количестве аморальных поступков (естественно с упоминанием имён и фамилий): разводов, незаконно рождённых детей, приводов в пресловутые вытрезвители, незаконно сожительствующих и...
Бывшие замполиты стали заниматься похоронами ветеранов, организацией массовых мероприятий и... той же статистикой, как и раньше. Выговоры, Прогулы. Замечания. Нарушения.
Но лётчики это им прощали. Не лезут в личную жизнь и то уже хорошо.
Вывески меняются не только в эпохи перестроек. Они меняются в соответствии с проводимой политикой в любые времена, лишний раз доказывая: бюрократия неистребима.
Осмелимся перефразировать слова маэстро: все приходяще - а бюрократия вечна. Как, впрочем, и музыка.
------------------------
Командир ОАО Бобров уже с обеда начал готовиться к конференции трудового коллектива, которую назначили на четыре часа. На это время он отменил все встречи и другие мероприятия. Предстоящее собрание его волновало. И волновало по той простой причине, что он не знал, о чём придется там говорить, и какие вопросы будут ему задавать. Повестку дня-то он знал, но кто сейчас придерживается заранее расписанного сценария, как было раньше на профсоюзных и партийных собраниях?
Разговор мог возникнуть о чём угодно. И слова мог попросить кто угодно. Это было ново и началось год назад с создания СПС. Первое время на него не обращал внимания ни он, ни члены парткома. Мало ли что напридумывают и насоздают на эйфорической волне перестройки. И ни он, ни партком сначала не были против создания такого органа. Надо же как-то поддерживать имидж перестройщиков. В итоге-то всё равно будет так, как решит он, Фёдор Бобров, которого, как всегда, поддержит партком.
Но в последнее время СТК всё больше заявлял о себе, а, главное, не хотел выполнять те решения, которые принимались на парткоме ОАО. Члены СТК всё активнее вмешивались в работу предприятия, вскрывая негативные стороны деятельности, как отдельных служб, так и деятельности парткома и его - командира ОАО Боброва.
На повестке дня был один вопрос: о перестройке деятельности предприятия его администрации в свете новых требований ЦК КПСС. Председатель СТК ~ начальник смены УВД Ильин - сообщил ему это несколько дней назад и предупредил, что приедет по их приглашению первый секретарь райкома партии. Также приглашена и пресса, что раньше никогда не делалось. И это волновало Боброва больше всего. Ильин был рьяный поборник перестройки с обострённым чувством справедливости. Он же входил и в состав парткома ОАО.
А ещё его беспокоила независимая комиссия по проверке деятельности администрации, созданная по инициативе членов совета трудового коллектива, состоящая из рядовых лётчиков, диспетчеров и других специалистов. Председателем её выбрали командира Ту-154 Анатолия Сергеевича Вадина, человека дотошного и до печёнок въедливого, который прославился критикой на разборах ещё в застойные времена всех, не взирая на занимаемые должности. Он обладал острым чувством юмора, заочно окончил юридический институт, неплохо говорил и пользовался определённым авторитетом не только среди лётчиков, но и среди наземного состава. Если бы не его «длинный» язык - давно бы мог быть командиром эскадрильи. Но Вадин не был «дипломатом». А таких людей, несмотря на большой опыт, на руководящие должности не выдвигали.
Так вот эта комиссия впервые в истории существования ОАО проверяла финансово-экономическую и хозяйственную деятельность предприятия с привлечением независимых специалистов. Начальники служб не желали помогать им и даже отказывались пускать их в свои владения, считая самозванцами, хотя в законе о СТК это чётко было прописано. Особенно этому противодействовала бухгалтерия, служба перевозок во главе с её начальником Прикусовым, и отдел материально-технического снабжения. (ОМТС). Все привыкли, что их проверяли комиссии управления или свои, городские. Но вот своих, доморощенных, почему-то боялись больше всего.
И посыпались жалобы на самоуправство Вадина Боброву, в партком Леднёву, замполиту Агееву. Но закон был на их стороне и просто приказать целому коллективу прекратить свою деятельность никто не решался. В последнее время Бобров стал замечать, что он вроде как бы и не руководит предприятием. Если раньше он чувствовал себя полновластным хозяином и мог делать в пределах своей компетенции, что хотел, то сейчас всё чаще ощущал себя наёмным администратором, призванным выполнять волю коллектива и согласовывать с ним все решения, вплоть до поездок в служебные командировки. И такая роль его не устраивала, как и многих членов парткома. Они видели в СТК что-то вроде конкурентов, И только Бобров видел в СТК и особенно в комиссии Вадина много для себя неприятного.
Уже к трём часам начали собираться делегаты. Бобров видел их из окна своего кабинета, расположенного на втором этаже штаба. Они останавливались у здания, курили, и что-то оживлённо обсуждали. Потом шли в актовый зал на регистрацию. Он отметил, что на партийные собрания люди шли неохотно, словно на отбывание нудной повинности, являлись в последнюю минуту. Сюда же шли заранее и охотно а, главное, с совершенно другим выражением лиц. Как будто там, в актовом зале накрыты праздничные столы.
А в окно Бобров смотрел потому, что с минуты на минуту ждал приезда секретаря райкома партии. Да вот она, чёрная «Волга». Машина резко развернулась и встала под запрещающий знак прямо у подъезда штаба. Он успел спуститься по лестнице и встретил секретаря в холле первого этажа.
- Здравствуй, Фёдор Васильевич, - первым приветствовал его партийный чиновник, - я не опоздал?
- Ещё полчаса до начала, - ответил он, пожимая руку секретарю. - Успеем выпить чаю у меня в кабинете.
- Чаю? - улыбнулся секретарь. - А чего покрепче? Перед боем-то не грех.
- Есть и армянский...
- Шучу, шучу. Кстати, откуда коньячок-то в период титанической битвы за трезвость? Мы вот и винные заводы собираемся закрывать. А виноградники уже вырубили.
- Из старых запасов, - улыбнулся Бобров.
- Понятно.
Чиновник прекрасно знал, за каким спецмагазином закреплён Бобров и его семья. В тот же магазин делал заказы и он для себя и своих родственников. По желанию их даже доставляли домой. В магазине было всё, что угодно и работал там вышколенный и проверенный персонал. А цены были ну просто смешные!
В приёмной уже ждали секретарь парткома Леднев и замполит Агеев. Секретарь поздоровался с ними за руку - знал обоих - и прошёл в кабинет Боброва.
- Ольга, чаю нам,- распорядился Бобров, заходя в кабинет последним. - Ко мне никого не пускать.
У понятливой секретарши уже всё было готово. Через минуту она внесла поднос с чашками и вазой, в которой лежали тонко нарезанные ломтики лимона, густо обсыпанные сахаром.
- Ну, рассказывайте, как у вас дела? - снимая лёгкий плащ, обратился к присутствующим секретарь. - Ходят слухи, - улыбнулся он, - что у вас серьёзный СТК, активный и, так сказать, подающий надежды.
- Это кто же вам такое сказал? - спросил Леднёв. - Всё, как обычно, в духе требований времени.
- Кто сказал? Мы обязаны знать, что творится на наших предприятиях, - уклончиво ответил партийный чиновник, интонацией и выражением лица давая понять, что такой вопрос был явно излишен. Есть агентура.
- Тяжело работать стало, - вздохнул Агеев. - Народ неуправляемым становится. Уже и партийное собрание, как по уставу полагается, не провести. Когда такое было!
- А вы перестраивайтесь, - хитро как-то улыбнулся гость, придвигая к себе чашку.
- Как? - спросил Леднёв. - И зачем? Чем старая система была плоха?
- Честно сказать? - поднял глаза секретарь.- Я тоже не знаю, как? И тем более не знаю зачем? Но центр настаивает.
- Неужели там не понимают, что выбивают кресла из-под своих же задниц? – спросил Бобров.
- Не знаю, - отпил гость глоток, - тут большая политика замешана, а мы лишь исполнители. Ему, - кивнул на портрет, - нужен социализм с человеческим лицом. Нужна демократия, которую не стыдно и миру показать.
- Это в нашей-то стране? - удивился Леднёв. - С нашим народом? Будет, простите, только бардак. Ему ещё покажет его перестройка свой оскал.
- Почему будет бардак? Он уже есть. Война в Карабахе, массовые забастовки - это что? Но нам остается только выполнять волю центра...
- ...Или не... выполнять? - докончил Бобров.
- Или делать вид, что выполняем, - с партийной прямолинейностью довёл мысль до логического конца Агеев.
- За саботаж перестройки спросим, - мелькнула двусмысленная улыбка на лице гостя. - Чтобы её саботировать нужно уметь это делать. Но это к слову. Во сколько начало конференции?
- Через три минуты, - ответил Бобров. - Пожалуй, нам надо идти в зал.
Они вышли из кабинета, прошли по длинному коридору и вошли в битком набитый гудящий, словно растревоженный улей, зал, В первом ряду парторг 3-го отряда Агапкин зарезервировал для них места.
В президиум выбрали только Боброва. Никто даже не вспомнил про секретаря райкома, про Агеева и Леднёва. Как будто их и не было в зале.
«Да, дожили, - думал Бобров, занимая место в президиуме. - Раньше бы просто прочитали заранее приготовленный список с именами членов президиума, и все проголосовали бы. А уж вышестоящие чиновники там были бы обязательно».
- Товарищи делегаты, - начал председатель СТК Ильин. - Мы запланировали эту конференцию, чтобы подвести итоги первого полугодия и выработать стратегическую линию на второе полугодие, обсудить выявленные недостатки в работе коллектива в целом и в частности в работе администрации. А также выслушать предложения по дальнейшей перестройке деятельности предприятия и обсудить отчёт командира ОАО и его личные предложения по перестройке в свете требований ЦК КПСС. Кто за эту повестку дня прошу голосовать. Единогласно. Нет возражений, если мы сначала предложим слово командиру? Нет. Прошу вас, Фёдор Васильевич.
Бобров встал и направился к трибуне. Он никогда не делал к своим докладам никаких тезисов, всё, что нужно, держал в голове и выступал без единой бумажки. Это импонировало сидящим в зале, много лет привыкшим видеть своих престарелых вождей с бумажкой в руках при элементарной речи по случаю дня рождения. Начал речь так же, как и много раз на партийных, профсоюзных собраниях и заседаниях партийно-хозяйственного актива. Говорить он умел, хорошо владел голосовыми интонациями с некоторым шармом и артисцизмом, и слушали его всегда охотно и внимательно.
- Уважаемые товарищи делегаты! - начал он- - Мы все осознаём, значительность и масштаб происходящих в стране перемен, хотя не всегда и не все, пожалуй, понимаем, какова же конечная цель этих событий. Какова конечная цель перестройки. А, не имея чёткой цели, без понимания такой цели нельзя работать спокойно и уверенно...
«Ну и дипломат! - подивился Агеев началу выступления. - Одной фразой показал, что он горой за перестройку и тут же посеял сомнение в зале. Я тоже что-то не вижу конечной цели в этом бардаке».
- Видимо, нам предстоит ещё многому поучиться, переосознать смысл происходящих в стране событий и своё отношение к ним, - продолжал Бобров. - И это дело ближайшего будущего. Это, скажем так, стратегия. Сейчас же мне хотелось бы остановиться на наших тактических делах, делах повседневных, требующих внимания и доложить вам, что сделано нашим коллективом и положено в копилку перестройки.
На сегодняшний день, товарищи, в нашем предприятии больше 120 летательных аппаратов. Все они в работе, их не хватает. Ни одного типа. Поэтому в прошлом году мы - а это стоило определённых трудностей - приобрели ещё четыре самолёта Ту-154М. Теперь их у нас четырнадцать. Мы имеем 10 самолётов Ту-134 и 15 самолётов Ан-24. И этого, как я уже сказал, не хватает для удовлетворения спроса населения. Вы сами видите, что делается в летнее время в аэровокзале. На местных линиях региона буквально задыхаются наши Ан-2 и Ан-24. А вы знаете, что все до единого районного центра у нас связаны воздушным сообщением. В девять регионов ежедневно по нескольку рейсов летают Ан-24, в остальные 17 районов - Ан-2. В некоторые районы они выполняют до 10 рейсов в день. Помимо этого Ан-24 летают и по союзным линиям.
Очень тяжёлое положение, товарищи, с самолётами Ан-2 в весенне-летний период. Их не хватает катастрофически. Сейчас на АХР работает в пределах региона 41 наш самолёт. Ещё 14 машин выполняют полёты на местных линиях по перевозке пассажиров, грузов и других видов работ по обслуживанию народного хозяйства, в частности по обслуживанию газо и нефтепроводов и выполнению санитарных заданий. На местных линиях мы имеем самый неудовлетворённый спрос на перевозки. Поэтому в прошлом году приобрели 6 самолётов Ан-28, которые выпускаются в Польше. Они уже летают, и сейчас завершается формирование эскадрильи. Это качественно новые всепогодные и комфортабельные машины, призванные со временем заменить устаревшие Ан-2. У них в два раза больше скорость, они берут большую грузовую и пассажирскую загрузку. Ну и, конечно, имеют большую производительность. Уже начато проектирование 10 новых районных аэродромов с искусственным покрытием для приёма этих самолётов. И тогда днём и ночью они будут связаны с областным центром. И все эти возможности, товарищи, дала нам перестройка, предоставив самостоятельность на местах...
«А вот тут он покривил, - подумал Агеев.- Ни хрена у нас как не было, так и нет никакой самостоятельности. Ну, это уже дипломатия, точнее говоря, лапша на уши. А новую технику мы получали, благодаря связям Боброва с министром. А ещё потому, что он член бюро обкома партии. Это не маловажный фактор для выколачивания ссуды на покупку новой техники».
- Хочу особо остановиться на вертолётной технике, - продолжал командир. - Более 30 вертолетов обслуживают у нас нефтяников, геологов, рыбаков и другие отрасли народного хозяйства. Но их тоже не хватает, несмотря на то, что в прошлом году мы приобрели 4 вертолёта Ми-8 МТ. Поэтому мы вынуждены привлекать Ми-8 и Ан-2 из других регионов.
За первое полугодие нашими самолётами перевезено более 800 тысяч пассажиров на магистральных линиях и около 45 тысяч - на местных. Практика показывает, что второе полугодие даёт ещё больший прирост работ. Поэтому с 1 июля до особого распоряжения мы отменили все отпуска летному составу...
- Ага! Солнце светит и палит - в отпуск едет замполит, - не выдержал кто-то в зале. - У нас так каждый год.
Тихий смешок прошелестел по залу, но Бобров, умница, сделал вид, что не слышал и продолжал:
- За полгода мы отправили больше тысячи тонн грузов, несмотря на то, что не имеем своих грузовых самолётов и отправляем его только в багажниках пассажирских машин. Поэтому, учитывая спрос, в перспективе приобретение самолёта Ил-76. Вопрос этот прорабатывается. Но на все эти планы у нас не хватает лётного состава и осенью, после спада работ, резко встанет вопрос переучивания. Предстоит большая работа, товарищи.
« Ну, вот, - подумал секретарь парткома Леднёв, - о всём, что есть хорошее - сказано. Цифры впечатляющие. Сейчас немного самокритики в духе застойных времён - и все. А он боялся, не знал о чём говорить про эту долбанную перестройку. У нас, как ни крути и не перестраивайся, но основная цель остаётся - воздушные перевозки».
- Казалось бы, у нас хорошие показатели, товарищи делегаты, но не стоит на этом успокаиваться. У нас есть и достаточно негативного. Так, возросло количество жалоб пассажиров на культуру обслуживания, мы никак не можем искоренить билеты-двойники. Есть задержки рейсов по несвоевременной подготовке материальной части к вылету.
- Товарищ командир, люди работают день и ночь, - как всегда не выдержал Дрыгало. - Но что можно сделать, если управление не вовремя снабжает запасными частями? Приходится снимать с других самолётов.
- Сергей Максимович, мы потом вам слово дадим, - встал председатель СТК. - Продолжайте, Фёдор Васильевич.
- А я почти закончил. Хочу сказать несколько слов о деятельности администрации и парткома предприятия. Конечно, в их деятельности есть недочёты. Но, как говорится, не ошибается тот, кто ничего не делает, В целом с работой и поставленными задачами люди справляются.
И ещё. Мы начали выполнять международные полёты, чему предшествовала большая и кропотливая работа. Раньше, как вы знаете, все такие полёты выполнялись только из Москвы. И это стало возможно, благодаря перестройке.
Несколько слов о дисциплине. Перестройка, товарищи, требует от нас глубокого анализа этого вопроса. К сожалению, среди личного состава количество нарушений не убавляется и даже растёт. Это тревожная тенденция и в свете новых требований от таких людей мы будем решительно избавляться.
Бобров сделал паузу, отхлебнул глоток воды из стоящего на трибуне стакана и, взяв на полтона ниже, закончил:
- Вот такова, товарищи, обстановка на сегодняшний день.
- Спасибо, Фёдор Васильевич, - снова встал Ильин. - Если не возражаете, - обратился к залу, - мы сделаем так. Сейчас выступит председатель комиссии СТК по проверке деятельности предприятия Анатолий Сергеевич Вадин. А потом уже ему и командиру ОАО будете задавать вопросы. Нет возражений?
Зал ответил дружным согласием и приготовился слушать речь оратора. Комиссия эта была создана впервые, и всем хотелось услышать, что же она «накопала» за две недели работы.
«Вот на этом и кончится партийный сценарий, - с тоской подумал Агеев. - Там бы сейчас в прениях поговорили заранее подготовленные люди, покритиковали бы недостатки, те, которые можно критиковать. Затем слово бы взял он, Агеев. После выступил бы секретарь райкома. И всё! Мероприятие проведено. Но тут, кажется, все дальнейшее будет зависеть от этого Вадина. У них теперь много прав».
Он посмотрел на сидящих рядом секретаря райкома и Леднёва и заметил, что лицо последнего помрачнело. Его же сосед смотрел на Вадина заинтересованно. Вероятно, ему действительно было интересно, что может сказать человек, наделённый коллективом такими полномочиями.
Агеев не знал того, что знал Леднёв. Его агент - один из членов этой комиссии - поведал ему, о чём собирается говорить Вадин. И это его неприятно волновало. Он понимал, что может быть скандал. Вадин даже не пришёл посоветоваться к нему, о чём можно сказать, а что, может быть, стоило бы и опустить ради благополучия и репутации предприятия. А это говорило о том, что ни парткому, ни администрации комиссия не доверяла и собиралась, как говорят, сор из избы выметать полностью. Для этого и был приглашён секретарь райкома и пресса.
Вадин вышел на трибуну с папкой. Раскрыл ее, что-то там полистал и заговорил уверенн и независимо: . - Слушая доклад командира ОАО, у меня создалось впечатление, что мы на партийном собрании конца семидесятых годов. Если бы не упоминание перестройки, я бы так и решил. Но, к счастью, мы не на партийном собрании, партийной дисциплиной и партийной круговой порукой не связаны и будем руководствоваться простой человеческой этикой.
Как вы знаете, товарищи делегаты, по вашему требованию советом трудового коллектива впервые создана комиссия по проверке деятельности предприятия и его администрации. Сразу скажу: нам оказывалось всяческое сопротивление со стороны некоторых служб. Дело доходило до угроз и оскорблений. Нас не пускали, от нас прятали документацию, нам грубили и хамили. Почему? Считаю, что эти люди не хотят понять требований перестройки или не согласны с ней и поэтому намеренно тормозили работу комиссии. Или, если хотите, им есть, чего бояться. А это уже...
Вадин поднял голову и многозначительно оглядел притихший зал.
- Ого! «Это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент!» - процитировал Высоцкого сидящий в девятом ряду Бек и нагнулся к дремавшему рядом Чувилову. - Хватит спать, сейчас интересное начнётся, 37 годом запахло.
- Чего плетёшь? - разлепил глаза Чувилов.
- Слушай, говорю. Тебя, зачем сюда выбрали, чтобы спать?
- А это уже можно расценить как саботаж перестройки и неподчинение её законно действующим органам, - закончил Вадин. - Но это преамбула. Начнём по порядку. Вот командир сказал, что у нас сейчас стало больше самостоятельности и только благодаря ей есть сдвиги к лучшему. Кстати, нам ежедневно твердят и о самофинансировании. Но вот что выяснила наша комиссия: ни о каком самофинансировании и речи быть не может, так как до 80% прибыли у нас забирает управление. Нам же остаются долги по кредитам. Так какой же может быть разговор о самостоятельности, если мы финансово зависим от управления, которое никому из нас с вами не нужно?
- Так и давайте из него выходить! - раздался выкрик из зала. - Довольно кормить эту контору. По закону имеем право выхода.
- Правильно! - поддержали его. - Не нужно нам это промежуточное и бесполезное звено.
Ильин застучал ногтем по микрофону, призывая к порядку.
- Мы имеем право выхода, - подтвердил Вадин, - и это зависит, товарищи делегаты, от вашего решения. Но это ещё тоже преамбула. А вот дальше начинается кое-что интересное. Такое, что ни одна комиссия из того же управления не смогла выявить. Или, не убоюсь этого, не хотела выявлять.
Начнём с грузового склада. Там мы выдержали целую схватку, прежде чем нас туда пустили. И что же выяснилось? Мы взвесили несколько партий коммерческого груза, а потом сверили с сопроводительными документами. Вот, например, привёз заказчик 200 кило помидоров для отправки в приполярный район. При взвешивании оказывается, что там не 200 кило, а 400. Вопрос: сколько рублей не дополучит предприятие за перевозку такого груза? Вот ещё: по документам сдано для перевозки в Уренгой 500 кило скоропортящегося груза - колбасы, которой, кстати, не найти в магазинах города. Она, как вам известно, по карточкам продаётся. При взвешивании этой самой колбасы оказалось 700 килограмм. И подобных фактов только за один день мы обнаружили семь. Забывчивые люди работают на грузовом складе. Их, по их же утверждению, обманули на одну тонну 900 кило. Это за один день. Возникает впечатление, что это отработанная практика. Когда мы начали составлять акты, полились слёзы и упоминания о детях. А теперь внимание, вопрос: зачем это делается?
- И ежу ясно, зачем, - раздался голос из зала.
- Ежу, может, и ясно, а вот нам не совсем, если верить объяснениям сотрудниц склада. Нам говорят, что они не взвешивают груз при приёмке от заказчика, а взвешивают его перед полётом. Это, конечно, чушь, всё взвешивается в присутствии заказчика при сдаче товара на склад. По крайней мере, так делалось в день нашей проверки и всё у них совпадало. Но мы были готовы поверить и в эту чушь — чего не бывает - и попросили акты о взвешивании. Так положено делать, когда возникают подобные разногласия. Ни одного акта нам не представили, зато слёзы полились с новой силой.
Вот вы говорили, товарищ командир, что предприятие перевезло за истекший период более 1000 тонн грузов. Можно смело добавить к ним ещё несколько сот «невидимок». Их нет, они не существуют. Но мы отнюдь не уверены, что на грузовом складе работают бескорыстные люди, отправляющие бесплатно груз за государственный счёт. Деяния такие приводят к перегрузкам самолётов. Чем это опасно вы знаете. Вспомните эпизод Ту-154 в Хабаровске. . .
По залу прошла удивлённо-возмущённая волна ропота. Про подобную деятельность склада по аэропорту ходили кулуарные слухи, но на то они и слухи. В последнее время, каких только слухов не ходит. На них уже просто не обращали внимания. Но вот так официально было сказано впервые.
Агеев снова незаметно взглянул на Леднёва. Тот сидел с каменно непроницаемым лицом, застывшим, словно маска. Секретарь же райкома заинтересованно слушал. А потом наклонился к Леднёву:
- А что произошло в Хабаровске?
- Перегрузили самолет китайским барахлом так, что он не смог оторваться от полосы, выкатился за ее пределы и потерпел аварию. .
- И такое часто бывает?
- Я так скажу: всё чаще это случается. Перестраиваются люди, - улыбнулся невесело, - страх потеряли.
- Судить за это лётчиков надо. .
- Как раз лётчики-то тут виноваты меньше всех. Им на самолёт привозят уже взвешенный груз и документы. И если в документах фальсификация - трудно догадаться. Только опытные лётчики могут почувствовать это по поведению машины на разбеге, когда, как правило, бывает уже поздно. Да и то не всегда.
- Понятно, - кивнул секретарь. - Интересные у вас тут вопросы возникают. На многое могут потянуть.
- Интересные, - вздохнул Леднёв. И впервые подумал о пенсии. А что? Сиди себе на даче и наблюдай, как перестройка переходит во что-то дикое и неуправляемое.
- Вот ещё, - продолжал между тем Вадин. - Неделю назад из Бронска отправили три тонны дефицитной рыбы в Ташкент. Только не говорите мне, что она есть в наших магазинах. По документам, выданным лётчикам, рыба это чудесным образом трансформировалась в... две тонны стеклотары. Чем не чудеса?
В зале раздался весёлый хохот. .
- Ещё при загрузке второй пилот обратил внимание, что упаковка для стеклотары слишком не соответствует. Да и не гремело там ничего. Но документы были в порядке. А в Ташкенте при разгрузке безалаберные грузчики один пакет уронили. Ну и посыпалась оттуда рыба. Экипаж себе набрал, грузчики - тоже. Нельзя? А как докажешь? По документам-то бутылки пустые числились. Не стал командир задержку вылета делать, чтобы разобраться. Приняли тару, сдали тару. А в Ташкенте и не хотели разбираться.
В зале стоял откровенный хохот.
- А я на всякий случай упросил всё-таки экипаж написать докладные записки на имя командира ОАО, Вам их сейчас передать, Фёдор Васильевич?
- Потом, - отмахнулся Бобров. - Потом будем разбираться.
«Уже компромат собирает, - подумал Агеев. - Попробовал бы ты так выступить 10 лет назад. Интересно, кто проворачивает такие дела и знает ли про это командир? Тут неплохими денежками пахнет. А заодно и прокурором. Нет, вряд ли Бобров пойдёт на это. Вывезти лишний стройматериал для дачи — это он может. Да, многого мы не знаем, оказывается, в родном предприятии. Интересно, проверяли ли они ОМТС и автохозяйство?».
- Далее, - продолжал Вадин. - На склад горюче-смазочных материалов (ГСМ) мы вступили с боем. Ну, тут вообще дело тёмное, как их масла. Похоже, что в этой службе нарушаются все инструкции по приёмке, хранению, контрольным замерам и выдаче ГСМ.
Не вдаваясь в подробности, можно сделать вывод: каким-то образом куда-то исчезает бензин. Нам показали акты о проливах. Якобы случайных. Если им верить, то вокруг аэропорта за последние годы должно образоваться озеро из авиационного бензина. Кстати, лётчики с Ан-2 жалуются, что, придя утром на вылет, обнаруживают несоответствие количества топлива в баках количеству, записанному в бортовом журнале самолёта на 100 и более литров. Вопрос: куда оно девается? Испаряется? Всем известно, что на бензине этом прекрасно работают «Жигули», «Волги», «Москвичи».
По залу уже давно начал гулять ехидный смех и откровенный возмущённый ропот. Ильин то и дело призывал к спокойствию, почти беспрерывно колотя по своему микрофону.
- А в отделе материально-технического снабжения нам попросту отказали в проверке, мотивируя тем, что у нас нет допуска к работе с материальными ценностями. Что же, мы постараемся узнать, где и как можно получить этот мифический допуск. Я обещаю вам, господа снабженцы, по вашему не будет. Закон обязателен для всех.
Теперь о жилищно-бытовом секторе. Надо сказать, его никогда и никто по настоящему не проверял. Квартиры распределялись по службам: вам столько-то, а вам - столько-то.
Решайте сами, кто у вас очередник. И, худо-бедно, решали. А вот общее количество квартир знали только несколько человек. Это члены жилищно-бытовой комиссии ОАО. Но они молчаливы, словно рыбы. Тем не менее, мы выяснили, что сын начальника штаба ОАО Шилова чудесным образом в череде очередников из очереди под номером 207 перескочил в очередь 27 и уже живёт в двухкомнатной квартире. Тоже забывчивые люди, нолик пропустили и не заметили. А в службе, где сын работает, его из очередников просто вычеркнули, чему другие обрадовались: до них быстрее очередь дойдёт. Дойдет...
Далее. Мы обнаружили документ, подписанный командиром ОАО Бобровым о предоставлении трёхкомнатной квартиры из так называемого командирского резерва крупному специалисту по теплосетям. Слов нет, нужный спец, не в Сочи живём. Но он проработал у нас всего 7 месяцев и уволился через... две недели после получения квартиры. Это нас заинтересовало. Мы кое-где покопались, и оказалось, что крупный специалист по тепловым сетям с дипломом инженера-нефтяника - родной брат жены командира Боброва.
Идём далее. Вы знаете, что главный бухгалтер у нас женщина. Кстати, она тоже очень сопротивлялась нашей проверке, даже министром грозила. Так вот ей для улучшения тяжёлых условий жизни поменяли двухкомнатную квартиру на трёхкомнатную. В заявлении указано шесть человек. Проживают же там только трое: она, муж и младший сын.
- Она вам что же, ордер показывала? - не выдержал Бек.
- Нет, не показывала. Мы просто позвонили в домоуправление и узнали.
- Почему бы и мне тогда так не сделать? Я в двухкомнатной квартире вчетвером живу.
- А вы попробуйте, - улыбнулся Ильин и постучал по микрофону. - Тише, товарищи!
- И таких фактов, - продолжал Вадин, - мы обнаружили не один. Перечислю только некоторые. Секретарь парткома Леднёв, расширяясь, оставляет старую квартиру семье сына, а сам переезжает в двухкомнатную, где живёт вдвоём с супругой. Такая же ситуация и с нашим командиром Бобровым. Но он не расширился, а сузился. Свою громадную трёхкомнатную квартиру оставил сыну, а сам переехал в двухкомнатную. Начальник ОМТС Андреев - то же самое. Начальник автохозяйства имеет четырёхкомнатную квартиру, где проживают четверо. Этот столько там всего написал, что мы концов не нашли. Даже несуществующего третьего сына вписал. Наверняка по ошибке. Не буду перечислять всех. Скажу только, что ни одного техника, лётчика, диспетчера там нет.
Это, товарищи, шла речь о государственных квартирах. Но у нас есть сданный год назад 72-х квартирный кооперативный дом. Так вот: в 63 квартирах живут работники аэропорта, в остальных люди никогда не имевшие к нему отношения. Как они попали туда - мы не знаем. Документов, подтверждающих долевое участие, мы не нашли. Нам сказали, что очередники отказались из-за отсутствия денег. Это ерунда. Мы спросили очередников, и все они как один сказали, что до них очередь не дошла. Другими словами их просто обманули.
И последнее. Служба спецавтотранспорта. Тут такой, извините, бардак, что мы просто растерялись. Машины «Волга», на которой ездит начальник службы там не числится. Её нет. И наоборот, есть машины, но нет документов на них. Говорят, потеряли. Много техники в неудовлетворительном состоянии, проще говоря, она варварски раскурочена. Что-то списано, а что-то числится, как работающее.
В зале уже давно стоял возмущённый гул. Обсуждали сказанное Вадиным. Ни одна комиссия за всю историю существования ОАО не находила ничего подобного. Особенно всех возмутил вопрос, связанный с жильём. Не помогали призывы Ильина к спокойствию. Он уже не стучал ногтем по микрофону, он стучал микрофоном по столу. Бесполезно. И тогда объявил:
- Перерыв 15 минут.
В перерыве у здания штаба висел возмущённый гул голосов и море дыма. Все возбуждённо обсуждали сказанное Вадиным.
- Это только верхушка айсберга, - говорил начальник смены АТБ.- Они многого ещё не нашли.
- А ты уверен, что всё это правда? - возразили ему.- Почему же до этого компетентные комиссии ничего такого не находили?
- А потому, - отвечали. - Ты мозгой раскинь, какой комиссии придёт в голову взвешивать груз? Или дотошно рыться в бумагах? Они же, эти комиссии, работают три дня. А что за это время успеешь проверить? А видел ты, какие они уезжают и чем нагруженные? Нет?
- Да все знают. Вон в ресторане специальный зал для них. Ешь, пей - не хочу. А домой мёд - каждый по бочонку увозит. Да если бы мёд один. Ха-ха-ха! Я бы тоже ничего не нашёл за это.
- И всё равно не верится. . .
- Так что же, Вадин эти факты выдумал?
- Шучу, шучу. Кстати, откуда коньячок-то в период титанической битвы за трезвость? Мы вот и винные заводы собираемся закрывать. А виноградники уже вырубили.
- Из старых запасов, - улыбнулся Бобров.
- Понятно.
Чиновник прекрасно знал, за каким спецмагазином закреплён Бобров и его семья. В тот же магазин делал заказы и он для себя и своих родственников. По желанию их даже доставляли домой. В магазине было всё, что угодно и работал там вышколенный и проверенный персонал. А цены были ну просто смешные!
В приёмной уже ждали секретарь парткома Леднев и замполит Агеев. Секретарь поздоровался с ними за руку - знал обоих - и прошёл в кабинет Боброва.
- Ольга, чаю нам,- распорядился Бобров, заходя в кабинет последним. - Ко мне никого не пускать.
У понятливой секретарши уже всё было готово. Через минуту она внесла поднос с чашками и вазой, в которой лежали тонко нарезанные ломтики лимона, густо обсыпанные сахаром.
- Ну, рассказывайте, как у вас дела? - снимая лёгкий плащ, обратился к присутствующим секретарь. - Ходят слухи, - улыбнулся он, - что у вас серьёзный СТК, активный и, так сказать, подающий надежды.
- Это кто же вам такое сказал? - спросил Леднёв. - Всё, как обычно, в духе требований времени.
- Кто сказал? Мы обязаны знать, что творится на наших предприятиях, - уклончиво ответил партийный чиновник, интонацией и выражением лица давая понять, что такой вопрос был явно излишен. Есть агентура.
- Тяжело работать стало, - вздохнул Агеев. - Народ неуправляемым становится. Уже и партийное собрание, как по уставу полагается, не провести. Когда такое было!
- А вы перестраивайтесь, - хитро как-то улыбнулся гость, придвигая к себе чашку.
- Как? - спросил Леднёв. - И зачем? Чем старая система была плоха?
- Честно сказать? - поднял глаза секретарь.- Я тоже не знаю, как? И тем более не знаю зачем? Но центр настаивает.
- Неужели там не понимают, что выбивают кресла из-под своих же задниц? – спросил Бобров.
- Не знаю, - отпил гость глоток, - тут большая политика замешана, а мы лишь исполнители. Ему, - кивнул на портрет, - нужен социализм с человеческим лицом. Нужна демократия, которую не стыдно и миру показать.
- Это в нашей-то стране? - удивился Леднёв. - С нашим народом? Будет, простите, только бардак. Ему ещё покажет его перестройка свой оскал.
- Почему будет бардак? Он уже есть. Война в Карабахе, массовые забастовки - это что? Но нам остается только выполнять волю центра...
- ...Или не... выполнять? - докончил Бобров.
- Или делать вид, что выполняем, - с партийной прямолинейностью довёл мысль до логического конца Агеев.
- За саботаж перестройки спросим, - мелькнула двусмысленная улыбка на лице гостя. - Чтобы её саботировать нужно уметь это делать. Но это к слову. Во сколько начало конференции?
- Через три минуты, - ответил Бобров. - Пожалуй, нам надо идти в зал.
Они вышли из кабинета, прошли по длинному коридору и вошли в битком набитый гудящий, словно растревоженный улей, зал, В первом ряду парторг 3-го отряда Агапкин зарезервировал для них места.
В президиум выбрали только Боброва. Никто даже не вспомнил про секретаря райкома, про Агеева и Леднёва. Как будто их и не было в зале.
«Да, дожили, - думал Бобров, занимая место в президиуме. - Раньше бы просто прочитали заранее приготовленный список с именами членов президиума, и все проголосовали бы. А уж вышестоящие чиновники там были бы обязательно».
- Товарищи делегаты, - начал председатель СТК Ильин. - Мы запланировали эту конференцию, чтобы подвести итоги первого полугодия и выработать стратегическую линию на второе полугодие, обсудить выявленные недостатки в работе коллектива в целом и в частности в работе администрации. А также выслушать предложения по дальнейшей перестройке деятельности предприятия и обсудить отчёт командира ОАО и его личные предложения по перестройке в свете требований ЦК КПСС. Кто за эту повестку дня прошу голосовать. Единогласно. Нет возражений, если мы сначала предложим слово командиру? Нет. Прошу вас, Фёдор Васильевич.
Бобров встал и направился к трибуне. Он никогда не делал к своим докладам никаких тезисов, всё, что нужно, держал в голове и выступал без единой бумажки. Это импонировало сидящим в зале, много лет привыкшим видеть своих престарелых вождей с бумажкой в руках при элементарной речи по случаю дня рождения. Начал речь так же, как и много раз на партийных, профсоюзных собраниях и заседаниях партийно-хозяйственного актива. Говорить он умел, хорошо владел голосовыми интонациями с некоторым шармом и артисцизмом, и слушали его всегда охотно и внимательно.
- Уважаемые товарищи делегаты! - начал он- - Мы все осознаём, значительность и масштаб происходящих в стране перемен, хотя не всегда и не все, пожалуй, понимаем, какова же конечная цель этих событий. Какова конечная цель перестройки. А, не имея чёткой цели, без понимания такой цели нельзя работать спокойно и уверенно...
«Ну и дипломат! - подивился Агеев началу выступления. - Одной фразой показал, что он горой за перестройку и тут же посеял сомнение в зале. Я тоже что-то не вижу конечной цели в этом бардаке».
- Видимо, нам предстоит ещё многому поучиться, переосознать смысл происходящих в стране событий и своё отношение к ним, - продолжал Бобров. - И это дело ближайшего будущего. Это, скажем так, стратегия. Сейчас же мне хотелось бы остановиться на наших тактических делах, делах повседневных, требующих внимания и доложить вам, что сделано нашим коллективом и положено в копилку перестройки.
На сегодняшний день, товарищи, в нашем предприятии больше 120 летательных аппаратов. Все они в работе, их не хватает. Ни одного типа. Поэтому в прошлом году мы - а это стоило определённых трудностей - приобрели ещё четыре самолёта Ту-154М. Теперь их у нас четырнадцать. Мы имеем 10 самолётов Ту-134 и 15 самолётов Ан-24. И этого, как я уже сказал, не хватает для удовлетворения спроса населения. Вы сами видите, что делается в летнее время в аэровокзале. На местных линиях региона буквально задыхаются наши Ан-2 и Ан-24. А вы знаете, что все до единого районного центра у нас связаны воздушным сообщением. В девять регионов ежедневно по нескольку рейсов летают Ан-24, в остальные 17 районов - Ан-2. В некоторые районы они выполняют до 10 рейсов в день. Помимо этого Ан-24 летают и по союзным линиям.
Очень тяжёлое положение, товарищи, с самолётами Ан-2 в весенне-летний период. Их не хватает катастрофически. Сейчас на АХР работает в пределах региона 41 наш самолёт. Ещё 14 машин выполняют полёты на местных линиях по перевозке пассажиров, грузов и других видов работ по обслуживанию народного хозяйства, в частности по обслуживанию газо и нефтепроводов и выполнению санитарных заданий. На местных линиях мы имеем самый неудовлетворённый спрос на перевозки. Поэтому в прошлом году приобрели 6 самолётов Ан-28, которые выпускаются в Польше. Они уже летают, и сейчас завершается формирование эскадрильи. Это качественно новые всепогодные и комфортабельные машины, призванные со временем заменить устаревшие Ан-2. У них в два раза больше скорость, они берут большую грузовую и пассажирскую загрузку. Ну и, конечно, имеют большую производительность. Уже начато проектирование 10 новых районных аэродромов с искусственным покрытием для приёма этих самолётов. И тогда днём и ночью они будут связаны с областным центром. И все эти возможности, товарищи, дала нам перестройка, предоставив самостоятельность на местах...
«А вот тут он покривил, - подумал Агеев.- Ни хрена у нас как не было, так и нет никакой самостоятельности. Ну, это уже дипломатия, точнее говоря, лапша на уши. А новую технику мы получали, благодаря связям Боброва с министром. А ещё потому, что он член бюро обкома партии. Это не маловажный фактор для выколачивания ссуды на покупку новой техники».
- Хочу особо остановиться на вертолётной технике, - продолжал командир. - Более 30 вертолетов обслуживают у нас нефтяников, геологов, рыбаков и другие отрасли народного хозяйства. Но их тоже не хватает, несмотря на то, что в прошлом году мы приобрели 4 вертолёта Ми-8 МТ. Поэтому мы вынуждены привлекать Ми-8 и Ан-2 из других регионов.
За первое полугодие нашими самолётами перевезено более 800 тысяч пассажиров на магистральных линиях и около 45 тысяч - на местных. Практика показывает, что второе полугодие даёт ещё больший прирост работ. Поэтому с 1 июля до особого распоряжения мы отменили все отпуска летному составу...
- Ага! Солнце светит и палит - в отпуск едет замполит, - не выдержал кто-то в зале. - У нас так каждый год.
Тихий смешок прошелестел по залу, но Бобров, умница, сделал вид, что не слышал и продолжал:
- За полгода мы отправили больше тысячи тонн грузов, несмотря на то, что не имеем своих грузовых самолётов и отправляем его только в багажниках пассажирских машин. Поэтому, учитывая спрос, в перспективе приобретение самолёта Ил-76. Вопрос этот прорабатывается. Но на все эти планы у нас не хватает лётного состава и осенью, после спада работ, резко встанет вопрос переучивания. Предстоит большая работа, товарищи.
« Ну, вот, - подумал секретарь парткома Леднёв, - о всём, что есть хорошее - сказано. Цифры впечатляющие. Сейчас немного самокритики в духе застойных времён - и все. А он боялся, не знал о чём говорить про эту долбанную перестройку. У нас, как ни крути и не перестраивайся, но основная цель остаётся - воздушные перевозки».
- Казалось бы, у нас хорошие показатели, товарищи делегаты, но не стоит на этом успокаиваться. У нас есть и достаточно негативного. Так, возросло количество жалоб пассажиров на культуру обслуживания, мы никак не можем искоренить билеты-двойники. Есть задержки рейсов по несвоевременной подготовке материальной части к вылету.
- Товарищ командир, люди работают день и ночь, - как всегда не выдержал Дрыгало. - Но что можно сделать, если управление не вовремя снабжает запасными частями? Приходится снимать с других самолётов.
- Сергей Максимович, мы потом вам слово дадим, - встал председатель СТК. - Продолжайте, Фёдор Васильевич.
- А я почти закончил. Хочу сказать несколько слов о деятельности администрации и парткома предприятия. Конечно, в их деятельности есть недочёты. Но, как говорится, не ошибается тот, кто ничего не делает, В целом с работой и поставленными задачами люди справляются.
И ещё. Мы начали выполнять международные полёты, чему предшествовала большая и кропотливая работа. Раньше, как вы знаете, все такие полёты выполнялись только из Москвы. И это стало возможно, благодаря перестройке.
Несколько слов о дисциплине. Перестройка, товарищи, требует от нас глубокого анализа этого вопроса. К сожалению, среди личного состава количество нарушений не убавляется и даже растёт. Это тревожная тенденция и в свете новых требований от таких людей мы будем решительно избавляться.
Бобров сделал паузу, отхлебнул глоток воды из стоящего на трибуне стакана и, взяв на полтона ниже, закончил:
- Вот такова, товарищи, обстановка на сегодняшний день.
- Спасибо, Фёдор Васильевич, - снова встал Ильин. - Если не возражаете, - обратился к залу, - мы сделаем так. Сейчас выступит председатель комиссии СТК по проверке деятельности предприятия Анатолий Сергеевич Вадин. А потом уже ему и командиру ОАО будете задавать вопросы. Нет возражений?
Зал ответил дружным согласием и приготовился слушать речь оратора. Комиссия эта была создана впервые, и всем хотелось услышать, что же она «накопала» за две недели работы.
«Вот на этом и кончится партийный сценарий, - с тоской подумал Агеев. - Там бы сейчас в прениях поговорили заранее подготовленные люди, покритиковали бы недостатки, те, которые можно критиковать. Затем слово бы взял он, Агеев. После выступил бы секретарь райкома. И всё! Мероприятие проведено. Но тут, кажется, все дальнейшее будет зависеть от этого Вадина. У них теперь много прав».
Он посмотрел на сидящих рядом секретаря райкома и Леднёва и заметил, что лицо последнего помрачнело. Его же сосед смотрел на Вадина заинтересованно. Вероятно, ему действительно было интересно, что может сказать человек, наделённый коллективом такими полномочиями.
Агеев не знал того, что знал Леднёв. Его агент - один из членов этой комиссии - поведал ему, о чём собирается говорить Вадин. И это его неприятно волновало. Он понимал, что может быть скандал. Вадин даже не пришёл посоветоваться к нему, о чём можно сказать, а что, может быть, стоило бы и опустить ради благополучия и репутации предприятия. А это говорило о том, что ни парткому, ни администрации комиссия не доверяла и собиралась, как говорят, сор из избы выметать полностью. Для этого и был приглашён секретарь райкома и пресса.
Вадин вышел на трибуну с папкой. Раскрыл ее, что-то там полистал и заговорил уверенн и независимо: . - Слушая доклад командира ОАО, у меня создалось впечатление, что мы на партийном собрании конца семидесятых годов. Если бы не упоминание перестройки, я бы так и решил. Но, к счастью, мы не на партийном собрании, партийной дисциплиной и партийной круговой порукой не связаны и будем руководствоваться простой человеческой этикой.
Как вы знаете, товарищи делегаты, по вашему требованию советом трудового коллектива впервые создана комиссия по проверке деятельности предприятия и его администрации. Сразу скажу: нам оказывалось всяческое сопротивление со стороны некоторых служб. Дело доходило до угроз и оскорблений. Нас не пускали, от нас прятали документацию, нам грубили и хамили. Почему? Считаю, что эти люди не хотят понять требований перестройки или не согласны с ней и поэтому намеренно тормозили работу комиссии. Или, если хотите, им есть, чего бояться. А это уже...
Вадин поднял голову и многозначительно оглядел притихший зал.
- Ого! «Это смутно мне напоминает индо-пакистанский инцидент!» - процитировал Высоцкого сидящий в девятом ряду Бек и нагнулся к дремавшему рядом Чувилову. - Хватит спать, сейчас интересное начнётся, 37 годом запахло.
- Чего плетёшь? - разлепил глаза Чувилов.
- Слушай, говорю. Тебя, зачем сюда выбрали, чтобы спать?
- А это уже можно расценить как саботаж перестройки и неподчинение её законно действующим органам, - закончил Вадин. - Но это преамбула. Начнём по порядку. Вот командир сказал, что у нас сейчас стало больше самостоятельности и только благодаря ей есть сдвиги к лучшему. Кстати, нам ежедневно твердят и о самофинансировании. Но вот что выяснила наша комиссия: ни о каком самофинансировании и речи быть не может, так как до 80% прибыли у нас забирает управление. Нам же остаются долги по кредитам. Так какой же может быть разговор о самостоятельности, если мы финансово зависим от управления, которое никому из нас с вами не нужно?
- Так и давайте из него выходить! - раздался выкрик из зала. - Довольно кормить эту контору. По закону имеем право выхода.
- Правильно! - поддержали его. - Не нужно нам это промежуточное и бесполезное звено.
Ильин застучал ногтем по микрофону, призывая к порядку.
- Мы имеем право выхода, - подтвердил Вадин, - и это зависит, товарищи делегаты, от вашего решения. Но это ещё тоже преамбула. А вот дальше начинается кое-что интересное. Такое, что ни одна комиссия из того же управления не смогла выявить. Или, не убоюсь этого, не хотела выявлять.
Начнём с грузового склада. Там мы выдержали целую схватку, прежде чем нас туда пустили. И что же выяснилось? Мы взвесили несколько партий коммерческого груза, а потом сверили с сопроводительными документами. Вот, например, привёз заказчик 200 кило помидоров для отправки в приполярный район. При взвешивании оказывается, что там не 200 кило, а 400. Вопрос: сколько рублей не дополучит предприятие за перевозку такого груза? Вот ещё: по документам сдано для перевозки в Уренгой 500 кило скоропортящегося груза - колбасы, которой, кстати, не найти в магазинах города. Она, как вам известно, по карточкам продаётся. При взвешивании этой самой колбасы оказалось 700 килограмм. И подобных фактов только за один день мы обнаружили семь. Забывчивые люди работают на грузовом складе. Их, по их же утверждению, обманули на одну тонну 900 кило. Это за один день. Возникает впечатление, что это отработанная практика. Когда мы начали составлять акты, полились слёзы и упоминания о детях. А теперь внимание, вопрос: зачем это делается?
- И ежу ясно, зачем, - раздался голос из зала.
- Ежу, может, и ясно, а вот нам не совсем, если верить объяснениям сотрудниц склада. Нам говорят, что они не взвешивают груз при приёмке от заказчика, а взвешивают его перед полётом. Это, конечно, чушь, всё взвешивается в присутствии заказчика при сдаче товара на склад. По крайней мере, так делалось в день нашей проверки и всё у них совпадало. Но мы были готовы поверить и в эту чушь — чего не бывает - и попросили акты о взвешивании. Так положено делать, когда возникают подобные разногласия. Ни одного акта нам не представили, зато слёзы полились с новой силой.
Вот вы говорили, товарищ командир, что предприятие перевезло за истекший период более 1000 тонн грузов. Можно смело добавить к ним ещё несколько сот «невидимок». Их нет, они не существуют. Но мы отнюдь не уверены, что на грузовом складе работают бескорыстные люди, отправляющие бесплатно груз за государственный счёт. Деяния такие приводят к перегрузкам самолётов. Чем это опасно вы знаете. Вспомните эпизод Ту-154 в Хабаровске. . .
По залу прошла удивлённо-возмущённая волна ропота. Про подобную деятельность склада по аэропорту ходили кулуарные слухи, но на то они и слухи. В последнее время, каких только слухов не ходит. На них уже просто не обращали внимания. Но вот так официально было сказано впервые.
Агеев снова незаметно взглянул на Леднёва. Тот сидел с каменно непроницаемым лицом, застывшим, словно маска. Секретарь же райкома заинтересованно слушал. А потом наклонился к Леднёву:
- А что произошло в Хабаровске?
- Перегрузили самолет китайским барахлом так, что он не смог оторваться от полосы, выкатился за ее пределы и потерпел аварию. .
- И такое часто бывает?
- Я так скажу: всё чаще это случается. Перестраиваются люди, - улыбнулся невесело, - страх потеряли.
- Судить за это лётчиков надо. .
- Как раз лётчики-то тут виноваты меньше всех. Им на самолёт привозят уже взвешенный груз и документы. И если в документах фальсификация - трудно догадаться. Только опытные лётчики могут почувствовать это по поведению машины на разбеге, когда, как правило, бывает уже поздно. Да и то не всегда.
- Понятно, - кивнул секретарь. - Интересные у вас тут вопросы возникают. На многое могут потянуть.
- Интересные, - вздохнул Леднёв. И впервые подумал о пенсии. А что? Сиди себе на даче и наблюдай, как перестройка переходит во что-то дикое и неуправляемое.
- Вот ещё, - продолжал между тем Вадин. - Неделю назад из Бронска отправили три тонны дефицитной рыбы в Ташкент. Только не говорите мне, что она есть в наших магазинах. По документам, выданным лётчикам, рыба это чудесным образом трансформировалась в... две тонны стеклотары. Чем не чудеса?
В зале раздался весёлый хохот. .
- Ещё при загрузке второй пилот обратил внимание, что упаковка для стеклотары слишком не соответствует. Да и не гремело там ничего. Но документы были в порядке. А в Ташкенте при разгрузке безалаберные грузчики один пакет уронили. Ну и посыпалась оттуда рыба. Экипаж себе набрал, грузчики - тоже. Нельзя? А как докажешь? По документам-то бутылки пустые числились. Не стал командир задержку вылета делать, чтобы разобраться. Приняли тару, сдали тару. А в Ташкенте и не хотели разбираться.
В зале стоял откровенный хохот.
- А я на всякий случай упросил всё-таки экипаж написать докладные записки на имя командира ОАО, Вам их сейчас передать, Фёдор Васильевич?
- Потом, - отмахнулся Бобров. - Потом будем разбираться.
«Уже компромат собирает, - подумал Агеев. - Попробовал бы ты так выступить 10 лет назад. Интересно, кто проворачивает такие дела и знает ли про это командир? Тут неплохими денежками пахнет. А заодно и прокурором. Нет, вряд ли Бобров пойдёт на это. Вывезти лишний стройматериал для дачи — это он может. Да, многого мы не знаем, оказывается, в родном предприятии. Интересно, проверяли ли они ОМТС и автохозяйство?».
- Далее, - продолжал Вадин. - На склад горюче-смазочных материалов (ГСМ) мы вступили с боем. Ну, тут вообще дело тёмное, как их масла. Похоже, что в этой службе нарушаются все инструкции по приёмке, хранению, контрольным замерам и выдаче ГСМ.
Не вдаваясь в подробности, можно сделать вывод: каким-то образом куда-то исчезает бензин. Нам показали акты о проливах. Якобы случайных. Если им верить, то вокруг аэропорта за последние годы должно образоваться озеро из авиационного бензина. Кстати, лётчики с Ан-2 жалуются, что, придя утром на вылет, обнаруживают несоответствие количества топлива в баках количеству, записанному в бортовом журнале самолёта на 100 и более литров. Вопрос: куда оно девается? Испаряется? Всем известно, что на бензине этом прекрасно работают «Жигули», «Волги», «Москвичи».
По залу уже давно начал гулять ехидный смех и откровенный возмущённый ропот. Ильин то и дело призывал к спокойствию, почти беспрерывно колотя по своему микрофону.
- А в отделе материально-технического снабжения нам попросту отказали в проверке, мотивируя тем, что у нас нет допуска к работе с материальными ценностями. Что же, мы постараемся узнать, где и как можно получить этот мифический допуск. Я обещаю вам, господа снабженцы, по вашему не будет. Закон обязателен для всех.
Теперь о жилищно-бытовом секторе. Надо сказать, его никогда и никто по настоящему не проверял. Квартиры распределялись по службам: вам столько-то, а вам - столько-то.
Решайте сами, кто у вас очередник. И, худо-бедно, решали. А вот общее количество квартир знали только несколько человек. Это члены жилищно-бытовой комиссии ОАО. Но они молчаливы, словно рыбы. Тем не менее, мы выяснили, что сын начальника штаба ОАО Шилова чудесным образом в череде очередников из очереди под номером 207 перескочил в очередь 27 и уже живёт в двухкомнатной квартире. Тоже забывчивые люди, нолик пропустили и не заметили. А в службе, где сын работает, его из очередников просто вычеркнули, чему другие обрадовались: до них быстрее очередь дойдёт. Дойдет...
Далее. Мы обнаружили документ, подписанный командиром ОАО Бобровым о предоставлении трёхкомнатной квартиры из так называемого командирского резерва крупному специалисту по теплосетям. Слов нет, нужный спец, не в Сочи живём. Но он проработал у нас всего 7 месяцев и уволился через... две недели после получения квартиры. Это нас заинтересовало. Мы кое-где покопались, и оказалось, что крупный специалист по тепловым сетям с дипломом инженера-нефтяника - родной брат жены командира Боброва.
Идём далее. Вы знаете, что главный бухгалтер у нас женщина. Кстати, она тоже очень сопротивлялась нашей проверке, даже министром грозила. Так вот ей для улучшения тяжёлых условий жизни поменяли двухкомнатную квартиру на трёхкомнатную. В заявлении указано шесть человек. Проживают же там только трое: она, муж и младший сын.
- Она вам что же, ордер показывала? - не выдержал Бек.
- Нет, не показывала. Мы просто позвонили в домоуправление и узнали.
- Почему бы и мне тогда так не сделать? Я в двухкомнатной квартире вчетвером живу.
- А вы попробуйте, - улыбнулся Ильин и постучал по микрофону. - Тише, товарищи!
- И таких фактов, - продолжал Вадин, - мы обнаружили не один. Перечислю только некоторые. Секретарь парткома Леднёв, расширяясь, оставляет старую квартиру семье сына, а сам переезжает в двухкомнатную, где живёт вдвоём с супругой. Такая же ситуация и с нашим командиром Бобровым. Но он не расширился, а сузился. Свою громадную трёхкомнатную квартиру оставил сыну, а сам переехал в двухкомнатную. Начальник ОМТС Андреев - то же самое. Начальник автохозяйства имеет четырёхкомнатную квартиру, где проживают четверо. Этот столько там всего написал, что мы концов не нашли. Даже несуществующего третьего сына вписал. Наверняка по ошибке. Не буду перечислять всех. Скажу только, что ни одного техника, лётчика, диспетчера там нет.
Это, товарищи, шла речь о государственных квартирах. Но у нас есть сданный год назад 72-х квартирный кооперативный дом. Так вот: в 63 квартирах живут работники аэропорта, в остальных люди никогда не имевшие к нему отношения. Как они попали туда - мы не знаем. Документов, подтверждающих долевое участие, мы не нашли. Нам сказали, что очередники отказались из-за отсутствия денег. Это ерунда. Мы спросили очередников, и все они как один сказали, что до них очередь не дошла. Другими словами их просто обманули.
И последнее. Служба спецавтотранспорта. Тут такой, извините, бардак, что мы просто растерялись. Машины «Волга», на которой ездит начальник службы там не числится. Её нет. И наоборот, есть машины, но нет документов на них. Говорят, потеряли. Много техники в неудовлетворительном состоянии, проще говоря, она варварски раскурочена. Что-то списано, а что-то числится, как работающее.
В зале уже давно стоял возмущённый гул. Обсуждали сказанное Вадиным. Ни одна комиссия за всю историю существования ОАО не находила ничего подобного. Особенно всех возмутил вопрос, связанный с жильём. Не помогали призывы Ильина к спокойствию. Он уже не стучал ногтем по микрофону, он стучал микрофоном по столу. Бесполезно. И тогда объявил:
- Перерыв 15 минут.
В перерыве у здания штаба висел возмущённый гул голосов и море дыма. Все возбуждённо обсуждали сказанное Вадиным.
- Это только верхушка айсберга, - говорил начальник смены АТБ.- Они многого ещё не нашли.
- А ты уверен, что всё это правда? - возразили ему.- Почему же до этого компетентные комиссии ничего такого не находили?
- А потому, - отвечали. - Ты мозгой раскинь, какой комиссии придёт в голову взвешивать груз? Или дотошно рыться в бумагах? Они же, эти комиссии, работают три дня. А что за это время успеешь проверить? А видел ты, какие они уезжают и чем нагруженные? Нет?
- Да все знают. Вон в ресторане специальный зал для них. Ешь, пей - не хочу. А домой мёд - каждый по бочонку увозит. Да если бы мёд один. Ха-ха-ха! Я бы тоже ничего не нашёл за это.
- И всё равно не верится. . .
- Так что же, Вадин эти факты выдумал?
- Вот именно.Зачем ему это?
- Тоже верно.
- Что верно? Шум на весь мир поднял твой Вадин. Для чего сор из избы выметать? Всё по тихому можно было сделать.
- Ещё один тихушник! Твоя изба битком уже сором забита. Давно выметать надо.
- А ты слышал, штука такая есть, гласностью называется?
- Чихать на неё! Убрать бы вместе с перестройкой к ... ной матери.
- Правильно говоришь! А перестройщиков всех этих - к стенке. Всё опошлили за четыре года. Читаешь газеты и думаешь: а есть ли у нас вообще что-то хорошее в стране? Один негатив. И прессу такую к этой же матери разогнать. Она американские заказы выполняет. Продалась с потрохами. . .
- И тебя вместе с перестройщиками к стенке за подобные речи, - вороном налетел на говорившего Бек. - Ишь, расчирикался! Гласность ему не по душе! Благодаря этому и чирикаешь тут, а не в Воркуте. Газеты, говоришь, читать стал? Забыл, как когда-то выбрасывали их в урны, не читая? Забыл, как силой на «Правду» и другие газеты подписываться заставляли? Снова туда хочешь?
- Не-е, туда я не хочу, - сбавил пыл антиперестройщик.
- Наши руководители поняли перестройку однобоко, - азартно говорил какой-то диспетчер.
- Как это?
- А так! Творить свои делишки безнаказанно, вот как. Раньше-то боялись неотвратимости наказания, сейчас этого нет. Чем больше наворуешь - тем уважаемей станешь.
- Ты хорошо жить хочешь? - спросили его.
- Кто же не хочет! - хихикнул диспетчер.
- Ну вот, ты хочешь, и другой тоже хочет.
- Ага, разница в том, что я хочу, но не могу.
- Ещё неизвестно, сколько ты наворовал, если мог бы... делегат.
- Выбирай выражения. Я что же, не прав?
-Ты-то прав, а у них - больше прав. Потому твоя семья без квартиры, а они уже и о потомстве позаботились. О будущем думают люди.
- Вот потому и говорю, что страха в людях не стало. Отсюда и бардак кругом. Эх, Сталина бы сюда!
- Ещё один затосковал о крепкой руке. ...
- Я по порядку тоскую.
- Ну, зачем нам нужны такие руководители? - возмущались в другой кучке людей. - Гнать их надо в шею и выбирать себе других. Того же Вадина. А что? Закон не запрещает. В других городах уже давно выбирают.
- Выбирала баба мужа! Ты в авиации работаешь, а не на фабрике по пошиву кальсонов. Так и дадут тебе это сделать.
- А мы никого и спрашивать не будем. Раз по закону положено, то и нужно этим пользоваться.
- Да, раскололась наша партия! - вздыхал кто-то из ветеранов. - По разные стороны баррикад разбегаемся: Одни - за перестройку, другие - против. В дурном сне не приснится.
- Это всё происки империализма, - пошутил кто-то.
- А что? Так и есть. А Горбачёв - его поборник.
- Не смешно, - возразил ему Бек. - Думай, что говоришь.
А в это время те же четверо сидели у Боброва в кабинете с довольно мрачными лицами.
- Не ожидал я такого, - сказал, наконец, секретарь райкома. - Похоже, дело у вас далеко зашло. Этот парень, как его?
- Вадин, - подсказал Агеев.
- Да, Вадин. Если всё так, как он сказал, то... тут газетчики, шум поднимут. Их сейчас мёдом не корми - дай сенсацию. Ну а если и прокуратура займётся, - он многозначительно посмотрел на сидящих, - у вас много хлопот будет.
- А прокуратуре нужна такая перестройка? - в упор спросил Агеев.
- Может, и не нужна. - Секретарь посмотрел на часы. -Извините, я должен ехать. Спасибо за чай. У меня ведь не одно ваше предприятие. И везде тихая буза. Но у вас, - он помотал головой, - далеко зашло. Толковый у вас СТК - совет трудового коллектива. Позволю дать рекомендацию: выпускайте пар, сделайте, чтобы дальше зала ничего не ушло. Хотя, - он махнул рукой, - газетчики. Ну и времена пошли!
Через три минуты «Волга» секретаря отъехала от штаба. Он отказался от первоначального намерения выступить на конференции. В сложившейся ситуации его просто никто бы не стал слушать. Да и на вопросы отвечать не хотелось. Никто уже ни во что не верил. Опытный аппаратчик он прекрасно понимал ситуацию. Но не сказал этого своим собеседникам.
- Кажется, он на нас махнул рукой, - произнёс Леднёв.
- Им не до нас, собственные кресла шатаются, - хмуро улыбнулся Агеев. - Сами ратовали за этого мудака, - кивнул на портрет. - Вот и доигрались в демократию. Ну что, пойдём дальше слушать? Или не стоит туда идти?
- Пойдём, пойдём, - встал Леднёв. - Тебе, Фёдор Васильевич, придётся пар выпускать, ты у нас дипломат.
После перерыва делегаты долго не могли успокоиться. Наконец Ильину удалось восстановить тишину. Снова вышел к трибуне Вадин.
-Я заканчиваю. Ничего противозаконного мы не нашли в службе УВД и АТБ. Отчётность здесь не в идеальном порядке, но разобраться можно. Это единственные службы, где нам не ставили палки в колёса, а даже помогали. В АТБ, правда, процветает мелкое воровство, об этом все давно знают. Да это и за воровство-то не считается. Кто горсть шурупов утащит, кто какую-то железку в сад, кто бутылку керосина на лечение любимой тёщи. Одного рабочего даже по статье за это уволили. Поймали на проходной, но... с тремя литрами керосина.
- Ага, нашли всё-таки крайнего! - раздался крик в зале. - Сколько тонн на него списали?
В зале грянул смех. Давно не секретом было, что всё начальство на своих машинах заправлялось на складе ГСМ, как на своей заправке. А начальник ГСМ даже не знал цен на городских АЗС. Ну а уж начальнику автобазы и вовсе сам бог велел не утруждать себя знанием этих цифр. Не утруждал этим бог и ещё многих руководителей, имевших служебные машины. Из их баков бензин легко переливался в баки личных машин. Ах, господи, да кто же не грешил этим?
- Остальные службы мы проверить не успели, - подвёл итог Вадин. - Да и смысла уже не было. Они подчистили там всё. Я закончил, товарищи делегаты.
- Вопросы Вадину будут? - встал Ильин.
- Комиссия эта будет постоянно работать или она разовая? - спросили его.
- Комиссия эта, товарищи, создана по вашему поручению. И будет она работать так, как вы решите. И подотчётна она, кстати, только трудовому коллективу, то есть вам.
- Это хорошо, чаще такие проверки делайте.
- Ещё вопросы? . .
- Всё ясно! - раздалось с мест. - А вот к Боброву вопросы будут.
- Задавайте, - разрешил Ильин.
- Как вы считаете, товарищ командир, доклад Вадина соответствует истине? -спросил начальник одного из цехов АТБ.
«Что же, пора стравливать пар» - подумал Бобров, шагая к трибуне. Он уже наметил, что и как говорить. Нужно сказать полуправду, запутать всех, бросив тем самым тень на объективность расследования комиссии и на её председателя.
- Мне понравилось выступление Вадина, - начал он, сразу сбив с толку многих, сидящих в зале. - Очень хорошо, что создана такая комиссия. Возможно, её бы нужно было создать ещё раньше.
«Что он несёт? - ужаснулся Агеев. - С ума сошёл что ли!».
- Я уже говорил: мы выполняем огромный объём работ и в повседневной суете,товарищи, руки просто до всего не доходят. И такая вот комиссия будет хорошим помощником администрации. Конечно, у нас есть злоупотребления, и мы с ними боремся.
Соответствует ли истине всё изложенное в докладе Вадина? Этого я сказать с полной уверенностью не могу, ибо многое для меня тоже ново. Будем разбираться. Одно могу сказать точно: виновные будут наказаны по всей строгости. Я далёк от мысли, что комиссия эти факты выдумала.
- Ещё вопросы?
- Почему ничего этого не обнаруживали комиссии УГА? Ведь они приезжают к нам каждый квартал.
- У них другой профиль проверок, нацеленный, прежде всего на безопасность полётов, профилактику лётных происшествий и всего, что с этим связано.
- А перегрузка самолётов грузовым складом - это не безопасность полётов? - не выдержал командир Ту-154 Самохин.
- Я уже говорил, разберёмся и накажем, - уверенно пообещал Бобров. - Больно накажем.
- Да что там разбираться, уже разобрались, - закричал кто-то из зала, явно нагнетая обстановку. - В прокуратуру дело передавать нужно. Там лучше разберутся.
- Если будет необходимо - подключим прокуратуру, - кивнул командир.
- Зачем нам нужны такие комиссии, которые находят нарушения только у лётчиков по части знания, а, вернее, не знания не применяемых в практике и потому забытых бумаг, которые они время от времени реанимируют? А настоящую угрозу безопасности не находят, - не унимался Самохин.
- Что я могу сказать по этому поводу? Пока мы находимся в составе управления и вынуждены им подчиняться.
Слова попросил молодой командир Ан-2.
- Я семь лет живу в общежитии и неизвестно, когда получу жильё. Что вы можете сказать о махинациях с квартирами?
- А что он может сказать, если сам в этом замешан? - снова послышался тот же голос из зала.
- Я повторюсь ещё раз, - терпеливо ответил Бобров, сделав вид, что не слышал выкрика, - будем разбираться. Но махинации - это резко сказано. Мы, чтобы ускорить строительство кооперативного дома, вынуждены были выделить несколько квартир людям, от которых многое зависело. Таковы были первоначальные условия. Иначе бы вообще могли ничего не получить. Дом просто отдали бы другому предприятию на таких же условиях. Думаю, вы меня понимаете.
Это было похоже на правду. Такая практика строительства кооперативных домов существовала. Кто и как въезжал в те квартиры - оставалось для всех тайной.
- А что дети начальников - тоже нужные люди? - не унимался парень.
- Они и их семьи жили вместе с родителями. Родители - ветераны труда и имеют право на расширение. Понятно, что в одной квартире две семьи жить не могут.
- Это меня не убедило. Дети начальников, значит, не могут жить вместе с родителями, а почему мы можем жить вообще без квартиры? Вот сын господина Леднёва (так и назвал, похабник) пришёл вместе со мной из училища, а летает уже на Ан-24 и живёт в своей
двухкомнатной квартире. Сын господина Шилова - тоже. Уж не говорю о вашем сыне. Странно как-то. А очередь вроде одна.
В зале неоднократно поднимался шум и Ильин с трудом наводил тишину. Вопросов задавали Боброву много. Он отвечал спокойно, уверенно, не спеша. Хотя внутренне очень негодовал и едва сдерживался. Так с ним ещё никогда не разговаривали. Да ещё эти выкрики из зала. Он понимал, что его тычут в эти факты носом так, как тычут щенка в своё же дерьмо. Но надо выдержать, не сорваться. Надо выпустить из зала излишний пар, стравить избыточное давление. Тогда народ пошумит и разойдётся. Так бывало и прежде на некоторых профсоюзных собраниях, а в последнее время и на партийных.
Но люди не расходились. Снова объявили перерыв.
После перерыва слово предоставили бригадиру водителей перронной механизации.
- Из доклада Вадина видно, что ни администрация, ни партком, ни профсоюз не видят или не хотят видеть, какие беспорядки творятся в нашем предприятии. Вероятно, их этоустраивает. Устраивает это и управление. Иначе как объяснить, что ни одна их так называемая комплексная комиссия не выявила то, что выявила комиссия СТК? Люди хотят реальных, ощутимых перемен, ведь перестройка идёт уже четвёртый год. Мы же ничего пока не ощущаем. Наше руководство не может похвастаться ни перестройкой мышления, ни перестройкой деятельности. Я имею в виду и управление. Не хотят они работать по новому, им перестройка, как кость в горле.
Считаю, что настало время выборов нашего командно-руководящего состава. Ещё в прошлом году мы поднимали этот вопрос, но так и не довели до конца. И администрация делала всё, чтобы выборов не было, понимая, что лишится своих насиженных мест. А профсоюз и партком заняли в этом вопросе тройственную позицию: чтобы начальство не обидеть, себе не навредить и коллектив не разозлить. Товарищи делегаты! Я предлагаю незамедлительно вернуться к вопросу о выборах.
- Правильно! - донеслось с мест. - Давно пора.
- Во многих предприятиях в городе это уже сделали.
- Хватит от нас словами отделываться.:
- Вот командир сказал, что у нас стало больше самостоятельности. В чём? Как были под пятой управления, так и остались, - дождавшись тишины, продолжал оратор. - Скажите, нам оно нужно?
- Не-ет! - раздался хор голосов.
- Оно нам только проблемы создаёт да обирает нас.
- Ага, денежки исправно сосёт.
- Даёшь самостоятельность! .
Выступление бригадира буквально взорвало зал. Желающих выступить всё прибавлялось.
«И когда так успели измениться люди? - слушая выступающих, думал Леднёв. - И почему они изменились? Почему не изменился я, Бобров, Агеев и ещё тысячи людей? И оказались по другую сторону баррикад. Что это, классовое расслоение? Интересно, на какой стороне оказался бы человек, всё это затеявший, будь он не в Кремле, а вот тут, в этом зале на моём месте? Отсюда, из глубинки, вся эта перестроечная чехарда по иному совсем видится. Ведь бардак же начинается, да нет - уже идёт. Конечно, ещё не поздно всё вернуть на круги своя, но кто там, в Москве, на это решится? Правильно этот шофёр сказал: за своё место каждый держится. И я не исключение».
Примерно так же думал Сидящий рядом Агеев. Его мысленные суждения были резки, а в отношении генсека, произнеси он их вслух, звучали бы просто похабно. Но что-то он всё же заронил в народ, раз его поддерживают, несмотря на пустые полки наших магазинов. Не все, но поддерживают. А магазины! В войну столько карточек не было, сколько сейчас. Впрочем, много ли нашему народу надо? Вот пообещал всем жильё к 2000-му году. Это же чистейшей воды авантюризм. За 70 лет не настроили, а тут за десять с небольшим. Ха! А ведь кто-то поверил. Доверчив наш народ, легко его обмануть. Тем более, когда обманываешь безнаказанно. Но ведь так не продержится Горбачёв долго, это ясно. А он ещё и президентом хочет стать. Зачем? Играет в демократию? Но с его характером и нерешительностью он быстро слетит с этого политического Олимпа. Почти наверняка его свергнет какой-нибудь ловкий, нахрапистый, наглый политический авантюрист. Таких-то людей обычно и выплёскивают мутные перестроечные воды. В итоге, как всегда, народ в дураках останется. Это же исторически доказано. А вообще-то любые переделки и перестройки разбивают людей на два лагеря. И если в эти лагеря потихоньку подливать горящего маслица, гражданская война - этот пик коллективного безумства - неизбежна.
Так думал заместитель командира объединённого отряда по политической части, бывший авиационный инженер Матвей Филиппович Агеев.
Конференция продолжалась до десяти часов вечера. Было принято два решения: на осень назначить выборы командно-руководящего состава и начать кампанию по выходу из состава УГА.
На следующий день в прессе появились репортажи о бурной конференции. Авиация всегда приковывала к себе внимание народа. А, может, любопытство. Ведь всё, что в ней делалось, было окружено ореолом таинственности и секретности. Это были первые критические публикации в местной прессе, из которых люди узнали, чем и как живёт
авиация края. . В прокуратуру, всё, что «наскребла» комиссия Вадина, решили не передавать, а ещё раз перепроверить факты. Впоследствии выяснилось, что кто-то, не веря ни администрации, ни СТК и его комиссии, написал в министерство ГА и в прокуратуру длиннющее анонимное письмо о безобразиях, которые выявила комиссия Вадина. Было там и то, что комиссия выявить не смогла. Но это из области слухов. Хотя на пустом месте они зарождаются редко.
Но ни министерство, ни прокуратура официально никак не отреагировали. Аноним, он и есть аноним. Не до этого. И там, и там всюду шатались под всеми кресла, словно при землетрясении. Никто не знал, кем он будет завтра, после повально покатившихся по стране выборов, перемещений, смещений и перестановок.
---------------------------
Они развернулись обратно уже через десять минут полёта. Один за другим. У всех трёх упало давление масла в двигателях до критического минимума. Выполнение запланированного задания стало невозможным. К тому же начала расти температура головок цилиндров. На каждом борту было по четырнадцать человек пассажиров. Командиры докладывали, что, возможно, во избежание пожара придётся производить вынужденную посадку вне аэродрома. Местность, над которой они летели, была сильно пересечённая и лесистая и одному богу известно, чем могли такие посадки закончится.
Терпение и выдержка изменили Боброву, когда ему доложили об этом.
- Да вы что... вашу мать! - вскричал он. - С ума посходили? Три сразу? Один за полгода вернётся - и то целое ЧП. Что это значит, Дрыгало? Почему сразу три? Это невероятно! В одном аэропорту, в одно время! Самолёты с одним двигателем!
- Разберёмся, товарищ командир, - хмуро пообещал тот.
- Конечно, разберётесь, если... долетят. Молитесь, чтобы долетели. Но что, чёрт возьми, может быть? С НЛО они, что ли встретились?
- Есть предположение, что у них недостаточно масла в двигателях.
- У всех трёх? - поразился Бобров. - Я допускаю, если у одного...
- У всех трёх, - вздохнул Дрыгало. - Сгною...
- Пожарные и санитарные машины на полосу! - распорядился командир ОАО. - Спасательному вертолёту - готовность № -1.
- Машины на полосе, экипаж в вертолете, - доложили ему. - Первый самолёт уже видим, заходит на посадку.
- У меня предельная температура, - услышал он через селектор доклад одного из командиров, - и по инструкции я должен выключить двигатель. Но я буду тянуть до аэродрома.
К счастью все три дотянули до полосы и уже на пробеге выключали перегретые двигатели. Буксиры затащили их на стоянку. Недовольных пассажиров увезли в аэровокзал без всяких объяснений, пообещав отправить их позже. Санитарные и пожарные машины укатили в свои боксы. На перрон сбежались перепуганные техники и инженеры. Из кабин вышли озадаченные члены экипажа. Несмотря на перенесённый стресс, многие улыбались. Им не верилось, что одинаковое ЧП случилось сразу у трёх самолётов. Такое и раз в 50 лет не происходит. При виде инспектора Кухарева и командира отряда Байкалова их улыбки угасли, как угасают угли затухающего в ночи костра. Приплыли!
- Все бортовые журналы - ко мне! - прорычал Дрыгало и сразу несколько человек бросились выполнять приказание. - Всех, кто обслуживал эти самолёты вчера и сегодня - ко мне!
Принесли журналы, открыли. Во всех трёх было написано: «Произведена замена масла в двигателях после наработки 100 часов».
- Та-ак! - зловеще протянул начальник АТБ и оглядел стоящих перед ним техников. - Доигрались... вашу мать! Кто вчера сливал масло из двигателей этих машин?
- Я, - подал голос один из техников.
- И я, - ответил другой.
- А кто заливал новое масло?
Ответом ему было молчание.
- Я ещё раз спрашиваю... вашу мать, кто заливал свежее масло?
- Ну, это... выходит - никто, - с дрожью в голосе ответил первый техник.
- Выходит? А кто запись в бортовом журнале сделал, что, наличие масла в двигателях по 70 литров.
- Мы сделали.
- Зачем вы её сделали, болваны?
- Маслозаправщик сломался, обещали другой прислать, но не прислали. Ну а мы, чтобы время не терять, записали в журналы. Но заправщик не приехал до конца смены, и мы домой уехали.
- Лучше бы вы в тюрьму сразу ехали, - посоветовал Дрыгало. - А запись осталась. Почему по смене не передали?
- Забыли.
- Так, с вами всё ясно. Уйдите пока с глаз моих.Утреннюю смену сюда!
Предстала вся смена и выстроилась рядком.
- Кто... вашу мать, выпускал в полёт эти три самолета?
- Я, - сказал один.
- И я, - ответил другой.
- Ага, ещё два красавца. Вы смотрели перед вылетом в маслобак?
- Смотрели, - неуверенно произнёс один.
- И масло в баках было?
Технари молчали.
- Было, спрашиваю?
- Да не смотрели мы. Чего же смотреть, если вечером заменили, а самолёт ещё не летал? Куда бы оно делось? Просто убедились по записи в БЖ (бортовой журнал самолёта).
- А положено вам проверять наличие масла перед вылетом? Вы же в воздух самолёт выпускаете и свою подпись в карте-наряде ставите… вашу мать!
- Положено! Ставим.
- Вот вы в картах написали, что в каждом из двигателей по 70 литров масла. Оттуда эти цифры?
- От балды, - сказал Дрыгало. - Если бы заглянули в баки - не случилось бы такого.
- Ясно, - подвёл итог Кухарев. - Лётчики, подойдите сюда!
Подошли экипажи. Они уже давно не улыбались, волнение, вызванное экстремальной ситуацией, улеглось, и они начали осознавать, во что влипли.
- Вам положено проверять перед вылетом наличие масла?
- Положено, - кивнули командиры.
- Проверяли?
Молчание.
- Так проверяли или нет?
Снова молчание.
- Ясно. Надеялись друг на друга. Вы понимаете, что могли сгореть, погибнуть сами, убить людей?
- Это бы и произошло, если бы было слито полностью всё масло, - сказал Дрыгало. - Но лентяи, - кивнул на техников, - не слили его из радиаторов, вот что вас спасло! Поставьте им по ящику коньяка. А я им тоже поставлю...
- Ваши свидетельства, - протянул инспектор свою громадную лапу к пилотам. - И ваши - тоже, - кивнул техникам.
Затолкав десять документов в карман, приказал:
- А теперь идите, садитесь и пишите всё о своих деяниях. Подробно. На имя Боброва.
Компания молча направилась к техническому домику.
- А остальные чего тут собрались? - прорычал начальник АТБ. - Работы нет? Идите все с глаз моих.
Техники поспешили убраться с глаз разъяренного шефа.
- Ну что, пойдём к Заболотному, - уныло произнес Байкалов, - Однако, денёк выдался...
Дрыгало разобрался с техниками быстро. Уже на второй день вышел приказ. В нём значилось: за халатное отношение к своим обязанностям объявить по строгому выговору и лишить премии по 100%. В счёт частичного погашения ущерба удержать по 50% среднемесячного заработка. От самостоятельной работы отстранить до сдачи зачетов.
Заболотный разбирался с летчиками долго и нудно, хотя они сразу признались, что наличие масла не проверяли, ограничившись просмотром бортового журнала и карты-наряда.
Бобров сразу после посадки спросил Кухарева:
- Никита Петрович, вы будете докладывать в управление о происшествии?
- Положено докладывать, Фёдор Васильевич, сами знаете.
- А если я попрошу вас не делать этого? Ведь в сущности ничего не произошло. Зачем давать лишний повод для злословия? Да и стыдно, честное слово.
- Ну что же, - подумав, сказал инспектор. - Мне терять нечего. Я не буду докладывать. Да и мороки с бумагами меньше будет. Ведь в семи экземплярах на каждый самолёт нужно всё оформлять. Но хочу предупредить: найдутся доброжелатели, которые туда могут позвонить.
- А мне тоже нечего терять, - улыбнулся командир.
Через день он вызвал к себе Заболотного:
- Что решили с этими экипажами?
- Вина их доказана, - сказал зам. по лётной, - да они её и не отрицают. Это грубейшее нарушение. Они отстранены от полётов, я готовлю проект приказа.
- Долго возишься. И каков он?
- Что верно? Шум на весь мир поднял твой Вадин. Для чего сор из избы выметать? Всё по тихому можно было сделать.
- Ещё один тихушник! Твоя изба битком уже сором забита. Давно выметать надо.
- А ты слышал, штука такая есть, гласностью называется?
- Чихать на неё! Убрать бы вместе с перестройкой к ... ной матери.
- Правильно говоришь! А перестройщиков всех этих - к стенке. Всё опошлили за четыре года. Читаешь газеты и думаешь: а есть ли у нас вообще что-то хорошее в стране? Один негатив. И прессу такую к этой же матери разогнать. Она американские заказы выполняет. Продалась с потрохами. . .
- И тебя вместе с перестройщиками к стенке за подобные речи, - вороном налетел на говорившего Бек. - Ишь, расчирикался! Гласность ему не по душе! Благодаря этому и чирикаешь тут, а не в Воркуте. Газеты, говоришь, читать стал? Забыл, как когда-то выбрасывали их в урны, не читая? Забыл, как силой на «Правду» и другие газеты подписываться заставляли? Снова туда хочешь?
- Не-е, туда я не хочу, - сбавил пыл антиперестройщик.
- Наши руководители поняли перестройку однобоко, - азартно говорил какой-то диспетчер.
- Как это?
- А так! Творить свои делишки безнаказанно, вот как. Раньше-то боялись неотвратимости наказания, сейчас этого нет. Чем больше наворуешь - тем уважаемей станешь.
- Ты хорошо жить хочешь? - спросили его.
- Кто же не хочет! - хихикнул диспетчер.
- Ну вот, ты хочешь, и другой тоже хочет.
- Ага, разница в том, что я хочу, но не могу.
- Ещё неизвестно, сколько ты наворовал, если мог бы... делегат.
- Выбирай выражения. Я что же, не прав?
-Ты-то прав, а у них - больше прав. Потому твоя семья без квартиры, а они уже и о потомстве позаботились. О будущем думают люди.
- Вот потому и говорю, что страха в людях не стало. Отсюда и бардак кругом. Эх, Сталина бы сюда!
- Ещё один затосковал о крепкой руке. ...
- Я по порядку тоскую.
- Ну, зачем нам нужны такие руководители? - возмущались в другой кучке людей. - Гнать их надо в шею и выбирать себе других. Того же Вадина. А что? Закон не запрещает. В других городах уже давно выбирают.
- Выбирала баба мужа! Ты в авиации работаешь, а не на фабрике по пошиву кальсонов. Так и дадут тебе это сделать.
- А мы никого и спрашивать не будем. Раз по закону положено, то и нужно этим пользоваться.
- Да, раскололась наша партия! - вздыхал кто-то из ветеранов. - По разные стороны баррикад разбегаемся: Одни - за перестройку, другие - против. В дурном сне не приснится.
- Это всё происки империализма, - пошутил кто-то.
- А что? Так и есть. А Горбачёв - его поборник.
- Не смешно, - возразил ему Бек. - Думай, что говоришь.
А в это время те же четверо сидели у Боброва в кабинете с довольно мрачными лицами.
- Не ожидал я такого, - сказал, наконец, секретарь райкома. - Похоже, дело у вас далеко зашло. Этот парень, как его?
- Вадин, - подсказал Агеев.
- Да, Вадин. Если всё так, как он сказал, то... тут газетчики, шум поднимут. Их сейчас мёдом не корми - дай сенсацию. Ну а если и прокуратура займётся, - он многозначительно посмотрел на сидящих, - у вас много хлопот будет.
- А прокуратуре нужна такая перестройка? - в упор спросил Агеев.
- Может, и не нужна. - Секретарь посмотрел на часы. -Извините, я должен ехать. Спасибо за чай. У меня ведь не одно ваше предприятие. И везде тихая буза. Но у вас, - он помотал головой, - далеко зашло. Толковый у вас СТК - совет трудового коллектива. Позволю дать рекомендацию: выпускайте пар, сделайте, чтобы дальше зала ничего не ушло. Хотя, - он махнул рукой, - газетчики. Ну и времена пошли!
Через три минуты «Волга» секретаря отъехала от штаба. Он отказался от первоначального намерения выступить на конференции. В сложившейся ситуации его просто никто бы не стал слушать. Да и на вопросы отвечать не хотелось. Никто уже ни во что не верил. Опытный аппаратчик он прекрасно понимал ситуацию. Но не сказал этого своим собеседникам.
- Кажется, он на нас махнул рукой, - произнёс Леднёв.
- Им не до нас, собственные кресла шатаются, - хмуро улыбнулся Агеев. - Сами ратовали за этого мудака, - кивнул на портрет. - Вот и доигрались в демократию. Ну что, пойдём дальше слушать? Или не стоит туда идти?
- Пойдём, пойдём, - встал Леднёв. - Тебе, Фёдор Васильевич, придётся пар выпускать, ты у нас дипломат.
После перерыва делегаты долго не могли успокоиться. Наконец Ильину удалось восстановить тишину. Снова вышел к трибуне Вадин.
-Я заканчиваю. Ничего противозаконного мы не нашли в службе УВД и АТБ. Отчётность здесь не в идеальном порядке, но разобраться можно. Это единственные службы, где нам не ставили палки в колёса, а даже помогали. В АТБ, правда, процветает мелкое воровство, об этом все давно знают. Да это и за воровство-то не считается. Кто горсть шурупов утащит, кто какую-то железку в сад, кто бутылку керосина на лечение любимой тёщи. Одного рабочего даже по статье за это уволили. Поймали на проходной, но... с тремя литрами керосина.
- Ага, нашли всё-таки крайнего! - раздался крик в зале. - Сколько тонн на него списали?
В зале грянул смех. Давно не секретом было, что всё начальство на своих машинах заправлялось на складе ГСМ, как на своей заправке. А начальник ГСМ даже не знал цен на городских АЗС. Ну а уж начальнику автобазы и вовсе сам бог велел не утруждать себя знанием этих цифр. Не утруждал этим бог и ещё многих руководителей, имевших служебные машины. Из их баков бензин легко переливался в баки личных машин. Ах, господи, да кто же не грешил этим?
- Остальные службы мы проверить не успели, - подвёл итог Вадин. - Да и смысла уже не было. Они подчистили там всё. Я закончил, товарищи делегаты.
- Вопросы Вадину будут? - встал Ильин.
- Комиссия эта будет постоянно работать или она разовая? - спросили его.
- Комиссия эта, товарищи, создана по вашему поручению. И будет она работать так, как вы решите. И подотчётна она, кстати, только трудовому коллективу, то есть вам.
- Это хорошо, чаще такие проверки делайте.
- Ещё вопросы? . .
- Всё ясно! - раздалось с мест. - А вот к Боброву вопросы будут.
- Задавайте, - разрешил Ильин.
- Как вы считаете, товарищ командир, доклад Вадина соответствует истине? -спросил начальник одного из цехов АТБ.
«Что же, пора стравливать пар» - подумал Бобров, шагая к трибуне. Он уже наметил, что и как говорить. Нужно сказать полуправду, запутать всех, бросив тем самым тень на объективность расследования комиссии и на её председателя.
- Мне понравилось выступление Вадина, - начал он, сразу сбив с толку многих, сидящих в зале. - Очень хорошо, что создана такая комиссия. Возможно, её бы нужно было создать ещё раньше.
«Что он несёт? - ужаснулся Агеев. - С ума сошёл что ли!».
- Я уже говорил: мы выполняем огромный объём работ и в повседневной суете,товарищи, руки просто до всего не доходят. И такая вот комиссия будет хорошим помощником администрации. Конечно, у нас есть злоупотребления, и мы с ними боремся.
Соответствует ли истине всё изложенное в докладе Вадина? Этого я сказать с полной уверенностью не могу, ибо многое для меня тоже ново. Будем разбираться. Одно могу сказать точно: виновные будут наказаны по всей строгости. Я далёк от мысли, что комиссия эти факты выдумала.
- Ещё вопросы?
- Почему ничего этого не обнаруживали комиссии УГА? Ведь они приезжают к нам каждый квартал.
- У них другой профиль проверок, нацеленный, прежде всего на безопасность полётов, профилактику лётных происшествий и всего, что с этим связано.
- А перегрузка самолётов грузовым складом - это не безопасность полётов? - не выдержал командир Ту-154 Самохин.
- Я уже говорил, разберёмся и накажем, - уверенно пообещал Бобров. - Больно накажем.
- Да что там разбираться, уже разобрались, - закричал кто-то из зала, явно нагнетая обстановку. - В прокуратуру дело передавать нужно. Там лучше разберутся.
- Если будет необходимо - подключим прокуратуру, - кивнул командир.
- Зачем нам нужны такие комиссии, которые находят нарушения только у лётчиков по части знания, а, вернее, не знания не применяемых в практике и потому забытых бумаг, которые они время от времени реанимируют? А настоящую угрозу безопасности не находят, - не унимался Самохин.
- Что я могу сказать по этому поводу? Пока мы находимся в составе управления и вынуждены им подчиняться.
Слова попросил молодой командир Ан-2.
- Я семь лет живу в общежитии и неизвестно, когда получу жильё. Что вы можете сказать о махинациях с квартирами?
- А что он может сказать, если сам в этом замешан? - снова послышался тот же голос из зала.
- Я повторюсь ещё раз, - терпеливо ответил Бобров, сделав вид, что не слышал выкрика, - будем разбираться. Но махинации - это резко сказано. Мы, чтобы ускорить строительство кооперативного дома, вынуждены были выделить несколько квартир людям, от которых многое зависело. Таковы были первоначальные условия. Иначе бы вообще могли ничего не получить. Дом просто отдали бы другому предприятию на таких же условиях. Думаю, вы меня понимаете.
Это было похоже на правду. Такая практика строительства кооперативных домов существовала. Кто и как въезжал в те квартиры - оставалось для всех тайной.
- А что дети начальников - тоже нужные люди? - не унимался парень.
- Они и их семьи жили вместе с родителями. Родители - ветераны труда и имеют право на расширение. Понятно, что в одной квартире две семьи жить не могут.
- Это меня не убедило. Дети начальников, значит, не могут жить вместе с родителями, а почему мы можем жить вообще без квартиры? Вот сын господина Леднёва (так и назвал, похабник) пришёл вместе со мной из училища, а летает уже на Ан-24 и живёт в своей
двухкомнатной квартире. Сын господина Шилова - тоже. Уж не говорю о вашем сыне. Странно как-то. А очередь вроде одна.
В зале неоднократно поднимался шум и Ильин с трудом наводил тишину. Вопросов задавали Боброву много. Он отвечал спокойно, уверенно, не спеша. Хотя внутренне очень негодовал и едва сдерживался. Так с ним ещё никогда не разговаривали. Да ещё эти выкрики из зала. Он понимал, что его тычут в эти факты носом так, как тычут щенка в своё же дерьмо. Но надо выдержать, не сорваться. Надо выпустить из зала излишний пар, стравить избыточное давление. Тогда народ пошумит и разойдётся. Так бывало и прежде на некоторых профсоюзных собраниях, а в последнее время и на партийных.
Но люди не расходились. Снова объявили перерыв.
После перерыва слово предоставили бригадиру водителей перронной механизации.
- Из доклада Вадина видно, что ни администрация, ни партком, ни профсоюз не видят или не хотят видеть, какие беспорядки творятся в нашем предприятии. Вероятно, их этоустраивает. Устраивает это и управление. Иначе как объяснить, что ни одна их так называемая комплексная комиссия не выявила то, что выявила комиссия СТК? Люди хотят реальных, ощутимых перемен, ведь перестройка идёт уже четвёртый год. Мы же ничего пока не ощущаем. Наше руководство не может похвастаться ни перестройкой мышления, ни перестройкой деятельности. Я имею в виду и управление. Не хотят они работать по новому, им перестройка, как кость в горле.
Считаю, что настало время выборов нашего командно-руководящего состава. Ещё в прошлом году мы поднимали этот вопрос, но так и не довели до конца. И администрация делала всё, чтобы выборов не было, понимая, что лишится своих насиженных мест. А профсоюз и партком заняли в этом вопросе тройственную позицию: чтобы начальство не обидеть, себе не навредить и коллектив не разозлить. Товарищи делегаты! Я предлагаю незамедлительно вернуться к вопросу о выборах.
- Правильно! - донеслось с мест. - Давно пора.
- Во многих предприятиях в городе это уже сделали.
- Хватит от нас словами отделываться.:
- Вот командир сказал, что у нас стало больше самостоятельности. В чём? Как были под пятой управления, так и остались, - дождавшись тишины, продолжал оратор. - Скажите, нам оно нужно?
- Не-ет! - раздался хор голосов.
- Оно нам только проблемы создаёт да обирает нас.
- Ага, денежки исправно сосёт.
- Даёшь самостоятельность! .
Выступление бригадира буквально взорвало зал. Желающих выступить всё прибавлялось.
«И когда так успели измениться люди? - слушая выступающих, думал Леднёв. - И почему они изменились? Почему не изменился я, Бобров, Агеев и ещё тысячи людей? И оказались по другую сторону баррикад. Что это, классовое расслоение? Интересно, на какой стороне оказался бы человек, всё это затеявший, будь он не в Кремле, а вот тут, в этом зале на моём месте? Отсюда, из глубинки, вся эта перестроечная чехарда по иному совсем видится. Ведь бардак же начинается, да нет - уже идёт. Конечно, ещё не поздно всё вернуть на круги своя, но кто там, в Москве, на это решится? Правильно этот шофёр сказал: за своё место каждый держится. И я не исключение».
Примерно так же думал Сидящий рядом Агеев. Его мысленные суждения были резки, а в отношении генсека, произнеси он их вслух, звучали бы просто похабно. Но что-то он всё же заронил в народ, раз его поддерживают, несмотря на пустые полки наших магазинов. Не все, но поддерживают. А магазины! В войну столько карточек не было, сколько сейчас. Впрочем, много ли нашему народу надо? Вот пообещал всем жильё к 2000-му году. Это же чистейшей воды авантюризм. За 70 лет не настроили, а тут за десять с небольшим. Ха! А ведь кто-то поверил. Доверчив наш народ, легко его обмануть. Тем более, когда обманываешь безнаказанно. Но ведь так не продержится Горбачёв долго, это ясно. А он ещё и президентом хочет стать. Зачем? Играет в демократию? Но с его характером и нерешительностью он быстро слетит с этого политического Олимпа. Почти наверняка его свергнет какой-нибудь ловкий, нахрапистый, наглый политический авантюрист. Таких-то людей обычно и выплёскивают мутные перестроечные воды. В итоге, как всегда, народ в дураках останется. Это же исторически доказано. А вообще-то любые переделки и перестройки разбивают людей на два лагеря. И если в эти лагеря потихоньку подливать горящего маслица, гражданская война - этот пик коллективного безумства - неизбежна.
Так думал заместитель командира объединённого отряда по политической части, бывший авиационный инженер Матвей Филиппович Агеев.
Конференция продолжалась до десяти часов вечера. Было принято два решения: на осень назначить выборы командно-руководящего состава и начать кампанию по выходу из состава УГА.
На следующий день в прессе появились репортажи о бурной конференции. Авиация всегда приковывала к себе внимание народа. А, может, любопытство. Ведь всё, что в ней делалось, было окружено ореолом таинственности и секретности. Это были первые критические публикации в местной прессе, из которых люди узнали, чем и как живёт
авиация края. . В прокуратуру, всё, что «наскребла» комиссия Вадина, решили не передавать, а ещё раз перепроверить факты. Впоследствии выяснилось, что кто-то, не веря ни администрации, ни СТК и его комиссии, написал в министерство ГА и в прокуратуру длиннющее анонимное письмо о безобразиях, которые выявила комиссия Вадина. Было там и то, что комиссия выявить не смогла. Но это из области слухов. Хотя на пустом месте они зарождаются редко.
Но ни министерство, ни прокуратура официально никак не отреагировали. Аноним, он и есть аноним. Не до этого. И там, и там всюду шатались под всеми кресла, словно при землетрясении. Никто не знал, кем он будет завтра, после повально покатившихся по стране выборов, перемещений, смещений и перестановок.
---------------------------
Они развернулись обратно уже через десять минут полёта. Один за другим. У всех трёх упало давление масла в двигателях до критического минимума. Выполнение запланированного задания стало невозможным. К тому же начала расти температура головок цилиндров. На каждом борту было по четырнадцать человек пассажиров. Командиры докладывали, что, возможно, во избежание пожара придётся производить вынужденную посадку вне аэродрома. Местность, над которой они летели, была сильно пересечённая и лесистая и одному богу известно, чем могли такие посадки закончится.
Терпение и выдержка изменили Боброву, когда ему доложили об этом.
- Да вы что... вашу мать! - вскричал он. - С ума посходили? Три сразу? Один за полгода вернётся - и то целое ЧП. Что это значит, Дрыгало? Почему сразу три? Это невероятно! В одном аэропорту, в одно время! Самолёты с одним двигателем!
- Разберёмся, товарищ командир, - хмуро пообещал тот.
- Конечно, разберётесь, если... долетят. Молитесь, чтобы долетели. Но что, чёрт возьми, может быть? С НЛО они, что ли встретились?
- Есть предположение, что у них недостаточно масла в двигателях.
- У всех трёх? - поразился Бобров. - Я допускаю, если у одного...
- У всех трёх, - вздохнул Дрыгало. - Сгною...
- Пожарные и санитарные машины на полосу! - распорядился командир ОАО. - Спасательному вертолёту - готовность № -1.
- Машины на полосе, экипаж в вертолете, - доложили ему. - Первый самолёт уже видим, заходит на посадку.
- У меня предельная температура, - услышал он через селектор доклад одного из командиров, - и по инструкции я должен выключить двигатель. Но я буду тянуть до аэродрома.
К счастью все три дотянули до полосы и уже на пробеге выключали перегретые двигатели. Буксиры затащили их на стоянку. Недовольных пассажиров увезли в аэровокзал без всяких объяснений, пообещав отправить их позже. Санитарные и пожарные машины укатили в свои боксы. На перрон сбежались перепуганные техники и инженеры. Из кабин вышли озадаченные члены экипажа. Несмотря на перенесённый стресс, многие улыбались. Им не верилось, что одинаковое ЧП случилось сразу у трёх самолётов. Такое и раз в 50 лет не происходит. При виде инспектора Кухарева и командира отряда Байкалова их улыбки угасли, как угасают угли затухающего в ночи костра. Приплыли!
- Все бортовые журналы - ко мне! - прорычал Дрыгало и сразу несколько человек бросились выполнять приказание. - Всех, кто обслуживал эти самолёты вчера и сегодня - ко мне!
Принесли журналы, открыли. Во всех трёх было написано: «Произведена замена масла в двигателях после наработки 100 часов».
- Та-ак! - зловеще протянул начальник АТБ и оглядел стоящих перед ним техников. - Доигрались... вашу мать! Кто вчера сливал масло из двигателей этих машин?
- Я, - подал голос один из техников.
- И я, - ответил другой.
- А кто заливал новое масло?
Ответом ему было молчание.
- Я ещё раз спрашиваю... вашу мать, кто заливал свежее масло?
- Ну, это... выходит - никто, - с дрожью в голосе ответил первый техник.
- Выходит? А кто запись в бортовом журнале сделал, что, наличие масла в двигателях по 70 литров.
- Мы сделали.
- Зачем вы её сделали, болваны?
- Маслозаправщик сломался, обещали другой прислать, но не прислали. Ну а мы, чтобы время не терять, записали в журналы. Но заправщик не приехал до конца смены, и мы домой уехали.
- Лучше бы вы в тюрьму сразу ехали, - посоветовал Дрыгало. - А запись осталась. Почему по смене не передали?
- Забыли.
- Так, с вами всё ясно. Уйдите пока с глаз моих.Утреннюю смену сюда!
Предстала вся смена и выстроилась рядком.
- Кто... вашу мать, выпускал в полёт эти три самолета?
- Я, - сказал один.
- И я, - ответил другой.
- Ага, ещё два красавца. Вы смотрели перед вылетом в маслобак?
- Смотрели, - неуверенно произнёс один.
- И масло в баках было?
Технари молчали.
- Было, спрашиваю?
- Да не смотрели мы. Чего же смотреть, если вечером заменили, а самолёт ещё не летал? Куда бы оно делось? Просто убедились по записи в БЖ (бортовой журнал самолёта).
- А положено вам проверять наличие масла перед вылетом? Вы же в воздух самолёт выпускаете и свою подпись в карте-наряде ставите… вашу мать!
- Положено! Ставим.
- Вот вы в картах написали, что в каждом из двигателей по 70 литров масла. Оттуда эти цифры?
- От балды, - сказал Дрыгало. - Если бы заглянули в баки - не случилось бы такого.
- Ясно, - подвёл итог Кухарев. - Лётчики, подойдите сюда!
Подошли экипажи. Они уже давно не улыбались, волнение, вызванное экстремальной ситуацией, улеглось, и они начали осознавать, во что влипли.
- Вам положено проверять перед вылетом наличие масла?
- Положено, - кивнули командиры.
- Проверяли?
Молчание.
- Так проверяли или нет?
Снова молчание.
- Ясно. Надеялись друг на друга. Вы понимаете, что могли сгореть, погибнуть сами, убить людей?
- Это бы и произошло, если бы было слито полностью всё масло, - сказал Дрыгало. - Но лентяи, - кивнул на техников, - не слили его из радиаторов, вот что вас спасло! Поставьте им по ящику коньяка. А я им тоже поставлю...
- Ваши свидетельства, - протянул инспектор свою громадную лапу к пилотам. - И ваши - тоже, - кивнул техникам.
Затолкав десять документов в карман, приказал:
- А теперь идите, садитесь и пишите всё о своих деяниях. Подробно. На имя Боброва.
Компания молча направилась к техническому домику.
- А остальные чего тут собрались? - прорычал начальник АТБ. - Работы нет? Идите все с глаз моих.
Техники поспешили убраться с глаз разъяренного шефа.
- Ну что, пойдём к Заболотному, - уныло произнес Байкалов, - Однако, денёк выдался...
Дрыгало разобрался с техниками быстро. Уже на второй день вышел приказ. В нём значилось: за халатное отношение к своим обязанностям объявить по строгому выговору и лишить премии по 100%. В счёт частичного погашения ущерба удержать по 50% среднемесячного заработка. От самостоятельной работы отстранить до сдачи зачетов.
Заболотный разбирался с летчиками долго и нудно, хотя они сразу признались, что наличие масла не проверяли, ограничившись просмотром бортового журнала и карты-наряда.
Бобров сразу после посадки спросил Кухарева:
- Никита Петрович, вы будете докладывать в управление о происшествии?
- Положено докладывать, Фёдор Васильевич, сами знаете.
- А если я попрошу вас не делать этого? Ведь в сущности ничего не произошло. Зачем давать лишний повод для злословия? Да и стыдно, честное слово.
- Ну что же, - подумав, сказал инспектор. - Мне терять нечего. Я не буду докладывать. Да и мороки с бумагами меньше будет. Ведь в семи экземплярах на каждый самолёт нужно всё оформлять. Но хочу предупредить: найдутся доброжелатели, которые туда могут позвонить.
- А мне тоже нечего терять, - улыбнулся командир.
Через день он вызвал к себе Заболотного:
- Что решили с этими экипажами?
- Вина их доказана, - сказал зам. по лётной, - да они её и не отрицают. Это грубейшее нарушение. Они отстранены от полётов, я готовлю проект приказа.
- Долго возишься. И каков он?
- Всем по строгому выговору. Всех лишить премий и погасить частичные расходы за возврат. Из свидетельств изъять талоны. Командиру эскадрильи Беку - выговор за ослабление контроля.
- Да ты что, чёрт возьми! Сразу шести лётчикам талоны отхватить? Сам-то усидишь на своём кресле? Давно в управлении на ковре не был? Можешь оттуда и рядовым приехать. Думать надо.
Заболотный молчал. Конечно, если резать талоны - лётчики поедут сдавать зачёты в управление. А потом - общий ковёр во главе с ним, начальником летной службы. Нет, Заболотному туда не хотелось. Действительно в свете требований перестройки могут и погоны сорвать с формулировкой «за непрекращающиеся лётные происшествия». И он
молчал. И ждал, что скажет шеф.
- Сделай так, - сказал Бобров.- Оставь там всё, кроме талонов. Экипажи пусть летают. И так их не хватает. Думаю, выводы они на всю жизнь сделали.
- Хорошо, товарищ командир. За вами окончательное решение. Но нас могут неправильно понять в управлении.
- Заболотный, я же говорил, что мы не докладывали туда о происшествии. Значит и копии приказов о наказании не нужно туда высылать. Кстати, это что же, все три экипажа из подразделения Бека?
- Все три. Так совпало.
- За это Бек заслуживает строгача. А Байкалов?
- Замечание.
- Чёрт возьми, у него разваливается дисциплина! Что такое замечание?
- Тогда выговор.
- И ещё вот что, дай распоряжение в расшифровку: все полёты КВС Вадина расшифровывать скурпулёзно. Все. О малейших отклонениях докладывать мне лично.
- Для этого нет причин. Вадин - хороший лётчик.
- Хороший? А эти с Ан-2 были плохие? Как раз такие и приносят неприятности. Он к тебе ещё с проверкой не приходил? Так придёт. Хорошие лётчики летать должны, а не проверками заниматься. Ты меня понял?
- Я всё сделаю, Фёдор Васильевич.
- И не тяни с приказом. Прочитаешь на разборе, а потом... ну спрячь его куда-нибудь от посторонних глаз. Бывает ведь, что документы теряются. Я имею в виду от глаз управленческих. Чувствую, недолго им у нас гулять осталось.
Заболотный вышел.
А после обеда Боброву принесли телеграмму: «На оперативной точке АХР Шанлы Ан-2 столкнулся на пробеге с машиной. Есть повреждения. Экипаж невредим». Уже через час туда вылетела комиссия во главе с Кухаревым и мрачным, словно туча, Байкаловым. Экипаж также оказался из подразделения Бека.
«Ну вот, - подумал Бобров, - и парткому настало время показать работу. Пора туда Бека приглашать для объяснений». А впрочем, теперь можно и без парткома.
----------------------------------------
Где-то далеко в Москве состоялось очередное заседание коллегии министерства гражданской авиации СССР. Слово коллегия происходит от слова коллеги. Коллеги там и собрались. Кто же? Может, рядовые лётчики? Или, быть может, опытные пилоты-инструкторы? Авторитетные, умудрённые опытом командиры воздушных судов? Да ничего подобного.
Собрались там начальники управлений, их заместители, начальники политотделов и всевозможные инспектирующие и надзирающие органы министерства. Как всегда обсуждался один и тот же вопрос: о состоянии безопасности полётов в ГА. Но в духе требований времени обсудили и ещё один вопрос «о коренной перестройке работы руководящих кадров по обеспечению требований ЦК КПСС к её повышению». Правда, смысл как-то с трудом улавливается? Ну да бог с ним, со смыслом. И не такое бывает.
Первый год перестройки об этом ни на каких коллегиях не говорили, были уверены, что перестроечная блажь нового генсека скоро пройдёт. Потом поняли, не пройдёт, это надолго. И вот уже говорят третий год. Говорили и на этой. Тем более, что присутствовал заведующий сектором отдела ЦК КПСС Замотан. Итоги таких заседаний экстренно рассылались по всем предприятиям громадной страны с целью их изучения. Управления их дублировали с резолюциями: «Срочно изучить с личным составом». Для этого собирали специальные разборы, которые летчики терпеть не могли, ибо ничего существенного они не приносили, кроме записи: «Изучено с личным составом». После этого документ благополучно уходил в архив, и вспоминали о нём только проверяющие: изучено ли? В повседневной текучке он забывался почти сразу. Да и сколько их было там лет за 30-35 работы у каждого! И в каждом: халва! Халва!! Халва!!!
Когда вникать во что-то, если и отдыхать толком некогда! После очередного прилёта через 12 часов - снова в полёт. В лётной жизни пилотов ничего не менялось от решений этих коллегий, и они давно уже стали относиться к ним равнодушно.
В актовом зале собрались все руководители служб объединённого отряда. С ними должно изучить материалы коллегии руководство, а уж потом они должны довести это до своих подчинённых. Таков порядок.
В ожидании начальства делились мнениями о предстоящем заседании.
- За свою жизнь я не один десяток материалов этих коллегий прочёл, - говорил начальник АТБ Дрыгало своему соседу - начальнику радиоцентра. - Толку от них - никакого, одни общие фразы, попахивающие демагогией. И так из года в год.
- Материалы коллегии - не приказ, - соглашался собеседник. - Там всё требования: повысить, усилить, ужесточить. А мы строго по приказам работаем. Ну, как я что-то повышу или усилю, когда вся моя деятельность по винтикам расписана? Они же там, в министерстве, всё за меня повысили и усилили. А инициатива, как известно, наказуема.
- Вот именно, - соглашался Дрыгало. - Это они должны повышать работоспособность отрасли с помощью разумных приказов. А от нас требовать разумного выполнения. А как можно усилить и ускорить демократию? Да попробуй мы тут ей заниматься - такое начнётся! Людей сначала обучить этой демократии надо. А то ведь большинство понимает её, как вседозволенность. А это, прежде всего самодисциплина.
- Нам больше понятно слово демократичность, - согласился с начальником АТБ сосед. - Это состояние души, черта характера. Есть демократия индивидуума, а есть демократия общества. Здесь существенная разница. Чтобы общество сделать истинно демократическим, нужны десятки лет упорного труда. В идеале - сотни лет. Мы же из тоталитаризма хотим впрыгнуть в демократию в угоду Западу за несколько лет. Как некоторые страны из феодального общества в социализм в своё время. Это исторически невозможно. Получается дикая мешанина из тоталитарной демократии и социалистического капитализма. Переходные фазы, которые затянутся на десяти лет.
- К демократии нужен и соответствующий подбор кадров, а это, судя по всему, и сам её апологет делать не умеет.
- Ну, кадры-то у нас теперь все выборные будут, - возразил начальник радиоцентра. - Вот и нам скоро предстоит такое. Это и есть истинная демократия. Но социалистического общества, где всё государственное. Вряд ли где-то в Америке владелец завода предложит своим рабочим выбирать сам себя.
- Не верю я, что эти выборы долго продлятся, - усомнился Дрыгало. - Вот увидишь — это задавят.
- Как сказать...
В зал вошёл Бобров. За ним следовали Агеев и Леднёв. Все сидящие встали, приветствуя начальство.
- Садитесь, садитесь, - кивнул залу Бобров, проходя на сцену, где стоял стол президиума и трибуна. За ним следом полезли его помощники и уселись во главе стола.
- Вы уже знаете, товарищи, что в министерстве состоялась очередная коллегия по вопросам безопасности и перестройке стиля работы отрасли, - начал Бобров. - Открывая коллегию, министр Волков сказал, что уровень безопасности не удовлетворяет предъявляемым требованиям.
«За все годы работы не помню, чтобы была другая формулировка, - подумал Сергей Максимович. - Начало не отличается от других коллегий. Меняются министры, но речи говорят одни и те же. Вот сейчас начнется словоблудие из правильных фраз, которые мы уже наизусть выучили».
Бобров начал читать присланный документ:
- «... Предшествующая работа, несмотря на большое количество необходимых мер, сложивших систему работы по повышению безопасности полётов, оказалась неэффективной и, исходя из этого, оценивается неудовлетворительно; для решения задач в этом вопросе, определённом требованиями партии и правительства, необходима принципиальная,
коренная перестройка стиля, методов и форм работы командно-руководящего состава...».
«Вот пришёл новый министр, - думал Дрыгало, - а всё идёт по старому. - Там, наверху, признали нашу работу неудовлетворительной. Они не считают себя в этом виноватыми, мы, мол, всё сделали, но вот на местах исполнители бяками оказались, не справились».
- «Система безопасности полётов складывалась годами, - продолжал читать Бобров, - она впитала в себя мастерство лётного состава, опыт организации этой работы, чёткую научную основу. Сейчас в отрасли разработана и осуществляется целевая программа повышения безопасности полётов. Всё полнее учитываются требования лётного состава по унификации и сокращению количества нормативных документов...».
«А уж вот это полнейшая чушь, - подумал командир первого отряда Шахов. -Ни один документ пока не отменили. А приказы как шли, так и идут полноводным потоком. Ну, тут всё ясно. Писалось для мало чего смыслящего в авиации Замотина».*
* Одно время член ЦК, курирующий транспорт, в т.ч. и авиационный. (прим. автора)
- Может быть, у вас что-нибудь в авиации ПАНХ отменили? - спросил он сидящего рядом Байкалова.
- Да ты что! - удивился тот. - Бумаг ещё больше стало. В этом вся перестройка и заключается. Пока.
- Будем надеяться на изменения к лучшему.
- Боюсь, что долго ждать придётся. Сейчас, кажется, если память не изменяет, начнёт говорить о застойных явлениях, - кивнул на Боброва.
Те временем командир продолжал читать.
- «...Процесс перестройки выявил застойные явления в системе организации безопасности полётов, что не может не вызывать не только обеспокоенности, но и необходимость решительных перемен в организаторской, управленческой, партийно-политической работе как в аппарате министерства, так и на местах. То, что ещё вчера удовлетворяло гражданскую авиацию, сегодня должно вызывать беспокойство, необходимость перестройки. Немало ответственных работников центрального аппарата министерства с завидной энергией говорят о проблемах, а предложить программу по их искоренению не могут. Они так и не определили для себя, что же хотят усовершенствовать в деле организации лётной работы».
«А это что-то новое, - подумал Шахов. - Система соизволила покритиковать сама себя. Без имён, без фактов. Демагогия в духе перестройки. Ах, да, там же был Замотин».
- Послушай, - наклонился он к Байкалову, - как ты угадал про застойные явления?
- У меня хорошая память, - улыбнулся тот. - Такие же фразы были и в материалах прошлой коллегии.
- Да? - изумился Шахов.- Я уже к вечеру эту выспренность забываю.
Ещё минут десять Бобров читал, иногда повторяясь, и часто произносил слово перестройка. Концовка, как всегда, была одинакова: повысить, усилить, потребовать, обязать. Пока командир читал материалы коллегии, в зале кое-кто начал засыпать. За столом президиума, наполовину повернувшись к трибуне и делая вид, что внимательно слушает, спал с открытыми глазами Агеев. На другом конце стола, перекладывал из руки в руку какие-то бумаги Леднёв, стоически борясь с тем, чтобы голова его на виду у всего зала не упала на грудь. Ко всем материалам этих коллегий он был давно и глубоко равнодушен. В душной полудрёме он думал о чём-то своём, и мысли текли лениво и сонно, как течёт по склону застывающая лава.
Он, как никто, понимал, что в стране развернулась невидимая битва сторонников и противников перестройки по Горбачёву. Страна и партия раскололись на два лагеря. Рядовые коммунисты, которым давно осточертели пустые полки магазинов и несбыточные обещания оракулов, были за перестройку: хуже-то уже не будет - некуда хуже, а вдруг, да лучше станет. Те же, кто пристроился в этой системе на хлебных должностях, никакой перестройки не желали: от добра - добра не ищут, не дай бог - хуже будет. Он, Леднёв, тоже, честно говоря, не хотел никаких перемен и не по причине пустоты в магазинах, хотя и не полагалось ему спецраспределителей. Просто было жаль прожитых напрасно лет. Ведь оказывается, что всю жизнь не тем занимались. Вон до того договорились, что, мол, и Победа-то нам не нужна была, лучше бы Гитлер страну завоевал, и жили бы сейчас, как у Христа за пазухой. Как бы не так!
Внутреннее чутьё партийного функционера говорило ему, что всё это скоро кончится. Только вот чем? Этого он не знал, и даже предположений не было на этот счёт. Не хотелось
бы, чтобы гражданской войной. И он решил, что сегодня вечером на запланированном заседании партийного комитета вытащит из стола уже написанное, но без даты - на всякий случай - заявление об освобождении его от должности по состоянию здоровья. Скоро уже шесть десятков исполняется, пора и о рыбалке спокойно подумать Пенсия у него военная, давно оформлена. Дети устроены, работают. Что ещё надо?
Как только Бобров закончил читать материалы коллегии, Агеев мгновенно проснулся и попросил слова:
- Товарищи! - начал он. - Борьба за безопасность полётов является нашей главной и неотъемлемой задачей, определяющим критерием качественного состояния отрасли. Это и основная мысль, звучавшая на коллегии. У нас, товарищи, нимало делается в организационном, методическом и политическом плане для повышения и обеспечения
езопасности полётов, но нужного эффекта не достигнуто. Поэтому особая ответственность на руководящие кадры отрасли за обеспечение безопасности полётов ложится сейчас, в период революционных преобразований в стране, в период перестройки и качественного
обновления общества...
«Ну, началось, - подумал Дрыгало. - Опять словоизлияния. А что ты сделал для нового и качественного? - мысленно спросил Агеева. - Приходил на партсобрания в АТБ раз в год и говорил такие же вот речи, только соответствовавшие духу времени. Попробовал бы при Брежневе про перестройку заикнуться».
- А что сделал лично ты для перестройки, Матвей Филиппович? -неожиданно резко спросил он. Его словно подтолкнул кто-то спросить и Дрыгало даже испугался своего вопроса. Но, увы, воробей уже вылетел.
- Что? - остановился Агеев от неожиданности.
- Я спрашиваю, что ты сделал для перестройки? - переспросил, уже не в силах остановиться, начальник АТБ.
- А что он может сделать, если его рабочий инструмент рот да язык? - с усмешкой в голосе выкрикнул кто-то.
В зале раздался сдержанный смех. Встал Бобров.
- Сергей Максимович, потерпи, пожалуйста, задашь этот вопрос после официальной части.
- Да надоело, товарищ командир, слушать эти призывы и лозунги. Мало их слушали!
- Правильно! - поддержали его. - Если нечего сказать - лучше молчи. Чего трепотнёй заниматься. А призывами к перестройке мы уже по горло сыты.
- Нужно перестраиваться - давайте перестаиваться. Командуйте! Вы же командиры. А нас-то чего призывать. Что скажете - то и будем делать.
- Действительно, сколько же можно воду в ступе толочь?
«Наболело у людей, наболело, - подумал Леднёв. - И что это за привычки у замполитов сплошными лозунгами говорить? Всё дело портят. Живого слова от них не услышишь. Был один - тот, что у Шахова работал, да и то пришёл с рапортом - отпустите. Пришлось, что же сделаешь».
- Всё, всё! Успокойтесь! - постучал по столу Бобров. - Продолжай, Матвей Филиппович.
- Извините, но в такой обстановке я не могу говорить, - произнёс красный от возмущения замполит, демонстративно сошёл со сцены и сел в первый ряд.
- Сергей Максимович, придётся поставить вопрос о твоей дисциплине.
Было непонятно в шутку или всерьёз сказал эту фразу Бобров. Он всегда почти называл его на «ты», это все знали, как и то, что они были друзьями и близкими по внутреннему состоянию и мировоззрению людьми. Но Бобров умело скрывал и сдерживал свои эмоции, а Дрыгало рубил сплеча. Бобров в силу должности выработал в себе дипломатические качества, чего не хватало начальнику АТБ.
- Ну что же, - продолжил командир, как ни в чём не бывало. - Мне кажется, действительно не стоит обсуждать постановления коллегии. Не будем отрывать у себя время, - улыбнулся лукаво. - Давайте лучше поговорим о наших насущных проблемах безопасности. Есть желающие?
Слово взял пилот-инструктор самолётов Ан-24.
- Только что вы нам прочитали призывы коллегии к повышению уровня
профессиональной подготовки, к поиску новых подходов в организации лётно- методической работы. Призывы эти звучат не первый раз. Но в этой работе должна ещё присутствовать и логика.
- Безусловно, - кивнул Бобров.
- А логики в некоторых документах, утверждённых на самом верху, где всё настойчивей требуют перестройку на местах, я не вижу. Об этом мы не раз говорили на методических совещаниях, отсылали свои предложения в управление и лётно-штурманский отдел министерства, но, как сказал баснописец «а воз и ныне там». А вопрос серьёзный, о программе подготовки лётного состава, высочайше утверждённой на самом верху. По ней мы работаем и готовим лётных специалистов. Но как готовим?
Вот приходит с переучивания второй пилот. И что же мы с ним по этой программе делаем? Проводим наземную подготовку. Потом даём тренировку на тренажёре. Тут всё нормально. А вот дальше. Дальше он по этой программе должен летать 200 часов с пилотом-инструктором для приобретения лётных навыков в рейсовых условиях днём и ночью. И он летает. Но как? Без... права взлёта и посадки. То есть мягко держится за управление.
И что же получается? В училище и ШВЛП (школа высшей лётной подготовки) наш пилот летал с левого командирского сидения и навыков полётов с правого сидения не имеет. А мы его здесь, на производстве, посадив в правое кресло, не столько обучаем, сколько отучаем. В течение трёх-четырёх месяцев он лишён права пилотирования на самых важных участках полёта - взлёте и посадке. Ну а в полёте, известно, работает автопилот. И вот после налета этих таких часов его проверяют и закрепляют в постоянный экипаж. Во первых, что же проверять, если человек не научен взлетать и садиться? А во вторых, в авиации не раз были случаи, когда командир терял в полёте работоспособность в силу различных причин: инфаркт, нападение на экипаж и прочее. Вы все знаете эти вещи. Вопрос: может ли такой второй пилот завершить полёт безопасно?
- Ни хрена себе! - воскликнул кто-то в зале из числа наземного состава. - А мы-то летаем с вами, думаем, вы лётчики. А вы и летать-то не все умеете! Вот это да!
- А нам всегда говорят, что нельзя критиковать лётные законы, которые, якобы, написаны кровью, - продолжал инструктор. - Не знаю, чем написан вот этот закон и кто его писал, - потряс он программой лётной подготовки, - но я считаю, что он неграмотен. Мало того - он вреден. И мы вынуждены его нарушать, давая право второму пилоту взлетать и садиться под своим контролем. А как ещё можно научить человека? Я других способов не знаю. Меня ездить на машине учили - сажали за руль, а не рядом.
В зале повисла тишина.
- Так, - произнёс, наконец, Бобров. - Вы правильно делаете, что доверяете людям. Но не во всякой обстановке можно доверять.
- Не во всякой, - согласился инструктор. - Начинаем с простых метеоусловий и потихоньку их усложняем. Но я повторяю: делая это, мы нарушаем не только сам приказ, но и всю технологию работы экипажа. Мы вынуждены на средства полётной информации* начитывать одно, а делать другое. И случись что...
* Для человека не связанного с авиацией понятней т.н. «чёрные ящики». (В,Г,)
- ...то командир будет, несомненно, наказан, - докончил за инструктора сидящий во втором ряду Кухарев. - И многие так делают?
- Так делают те, кто уважает свою профессию.
Кухарев повернулся к Байкалову:
- Валентин Валентинович, ваши лётчики тоже так делают?
- Практикуется, но вы не докажете, - весело улыбнулся Байкалов, - на Ан-2 нет речевой регистрирующей аппаратуры.
Заболотный молчал. Конечно, если резать талоны - лётчики поедут сдавать зачёты в управление. А потом - общий ковёр во главе с ним, начальником летной службы. Нет, Заболотному туда не хотелось. Действительно в свете требований перестройки могут и погоны сорвать с формулировкой «за непрекращающиеся лётные происшествия». И он
молчал. И ждал, что скажет шеф.
- Сделай так, - сказал Бобров.- Оставь там всё, кроме талонов. Экипажи пусть летают. И так их не хватает. Думаю, выводы они на всю жизнь сделали.
- Хорошо, товарищ командир. За вами окончательное решение. Но нас могут неправильно понять в управлении.
- Заболотный, я же говорил, что мы не докладывали туда о происшествии. Значит и копии приказов о наказании не нужно туда высылать. Кстати, это что же, все три экипажа из подразделения Бека?
- Все три. Так совпало.
- За это Бек заслуживает строгача. А Байкалов?
- Замечание.
- Чёрт возьми, у него разваливается дисциплина! Что такое замечание?
- Тогда выговор.
- И ещё вот что, дай распоряжение в расшифровку: все полёты КВС Вадина расшифровывать скурпулёзно. Все. О малейших отклонениях докладывать мне лично.
- Для этого нет причин. Вадин - хороший лётчик.
- Хороший? А эти с Ан-2 были плохие? Как раз такие и приносят неприятности. Он к тебе ещё с проверкой не приходил? Так придёт. Хорошие лётчики летать должны, а не проверками заниматься. Ты меня понял?
- Я всё сделаю, Фёдор Васильевич.
- И не тяни с приказом. Прочитаешь на разборе, а потом... ну спрячь его куда-нибудь от посторонних глаз. Бывает ведь, что документы теряются. Я имею в виду от глаз управленческих. Чувствую, недолго им у нас гулять осталось.
Заболотный вышел.
А после обеда Боброву принесли телеграмму: «На оперативной точке АХР Шанлы Ан-2 столкнулся на пробеге с машиной. Есть повреждения. Экипаж невредим». Уже через час туда вылетела комиссия во главе с Кухаревым и мрачным, словно туча, Байкаловым. Экипаж также оказался из подразделения Бека.
«Ну вот, - подумал Бобров, - и парткому настало время показать работу. Пора туда Бека приглашать для объяснений». А впрочем, теперь можно и без парткома.
----------------------------------------
Где-то далеко в Москве состоялось очередное заседание коллегии министерства гражданской авиации СССР. Слово коллегия происходит от слова коллеги. Коллеги там и собрались. Кто же? Может, рядовые лётчики? Или, быть может, опытные пилоты-инструкторы? Авторитетные, умудрённые опытом командиры воздушных судов? Да ничего подобного.
Собрались там начальники управлений, их заместители, начальники политотделов и всевозможные инспектирующие и надзирающие органы министерства. Как всегда обсуждался один и тот же вопрос: о состоянии безопасности полётов в ГА. Но в духе требований времени обсудили и ещё один вопрос «о коренной перестройке работы руководящих кадров по обеспечению требований ЦК КПСС к её повышению». Правда, смысл как-то с трудом улавливается? Ну да бог с ним, со смыслом. И не такое бывает.
Первый год перестройки об этом ни на каких коллегиях не говорили, были уверены, что перестроечная блажь нового генсека скоро пройдёт. Потом поняли, не пройдёт, это надолго. И вот уже говорят третий год. Говорили и на этой. Тем более, что присутствовал заведующий сектором отдела ЦК КПСС Замотан. Итоги таких заседаний экстренно рассылались по всем предприятиям громадной страны с целью их изучения. Управления их дублировали с резолюциями: «Срочно изучить с личным составом». Для этого собирали специальные разборы, которые летчики терпеть не могли, ибо ничего существенного они не приносили, кроме записи: «Изучено с личным составом». После этого документ благополучно уходил в архив, и вспоминали о нём только проверяющие: изучено ли? В повседневной текучке он забывался почти сразу. Да и сколько их было там лет за 30-35 работы у каждого! И в каждом: халва! Халва!! Халва!!!
Когда вникать во что-то, если и отдыхать толком некогда! После очередного прилёта через 12 часов - снова в полёт. В лётной жизни пилотов ничего не менялось от решений этих коллегий, и они давно уже стали относиться к ним равнодушно.
В актовом зале собрались все руководители служб объединённого отряда. С ними должно изучить материалы коллегии руководство, а уж потом они должны довести это до своих подчинённых. Таков порядок.
В ожидании начальства делились мнениями о предстоящем заседании.
- За свою жизнь я не один десяток материалов этих коллегий прочёл, - говорил начальник АТБ Дрыгало своему соседу - начальнику радиоцентра. - Толку от них - никакого, одни общие фразы, попахивающие демагогией. И так из года в год.
- Материалы коллегии - не приказ, - соглашался собеседник. - Там всё требования: повысить, усилить, ужесточить. А мы строго по приказам работаем. Ну, как я что-то повышу или усилю, когда вся моя деятельность по винтикам расписана? Они же там, в министерстве, всё за меня повысили и усилили. А инициатива, как известно, наказуема.
- Вот именно, - соглашался Дрыгало. - Это они должны повышать работоспособность отрасли с помощью разумных приказов. А от нас требовать разумного выполнения. А как можно усилить и ускорить демократию? Да попробуй мы тут ей заниматься - такое начнётся! Людей сначала обучить этой демократии надо. А то ведь большинство понимает её, как вседозволенность. А это, прежде всего самодисциплина.
- Нам больше понятно слово демократичность, - согласился с начальником АТБ сосед. - Это состояние души, черта характера. Есть демократия индивидуума, а есть демократия общества. Здесь существенная разница. Чтобы общество сделать истинно демократическим, нужны десятки лет упорного труда. В идеале - сотни лет. Мы же из тоталитаризма хотим впрыгнуть в демократию в угоду Западу за несколько лет. Как некоторые страны из феодального общества в социализм в своё время. Это исторически невозможно. Получается дикая мешанина из тоталитарной демократии и социалистического капитализма. Переходные фазы, которые затянутся на десяти лет.
- К демократии нужен и соответствующий подбор кадров, а это, судя по всему, и сам её апологет делать не умеет.
- Ну, кадры-то у нас теперь все выборные будут, - возразил начальник радиоцентра. - Вот и нам скоро предстоит такое. Это и есть истинная демократия. Но социалистического общества, где всё государственное. Вряд ли где-то в Америке владелец завода предложит своим рабочим выбирать сам себя.
- Не верю я, что эти выборы долго продлятся, - усомнился Дрыгало. - Вот увидишь — это задавят.
- Как сказать...
В зал вошёл Бобров. За ним следовали Агеев и Леднёв. Все сидящие встали, приветствуя начальство.
- Садитесь, садитесь, - кивнул залу Бобров, проходя на сцену, где стоял стол президиума и трибуна. За ним следом полезли его помощники и уселись во главе стола.
- Вы уже знаете, товарищи, что в министерстве состоялась очередная коллегия по вопросам безопасности и перестройке стиля работы отрасли, - начал Бобров. - Открывая коллегию, министр Волков сказал, что уровень безопасности не удовлетворяет предъявляемым требованиям.
«За все годы работы не помню, чтобы была другая формулировка, - подумал Сергей Максимович. - Начало не отличается от других коллегий. Меняются министры, но речи говорят одни и те же. Вот сейчас начнется словоблудие из правильных фраз, которые мы уже наизусть выучили».
Бобров начал читать присланный документ:
- «... Предшествующая работа, несмотря на большое количество необходимых мер, сложивших систему работы по повышению безопасности полётов, оказалась неэффективной и, исходя из этого, оценивается неудовлетворительно; для решения задач в этом вопросе, определённом требованиями партии и правительства, необходима принципиальная,
коренная перестройка стиля, методов и форм работы командно-руководящего состава...».
«Вот пришёл новый министр, - думал Дрыгало, - а всё идёт по старому. - Там, наверху, признали нашу работу неудовлетворительной. Они не считают себя в этом виноватыми, мы, мол, всё сделали, но вот на местах исполнители бяками оказались, не справились».
- «Система безопасности полётов складывалась годами, - продолжал читать Бобров, - она впитала в себя мастерство лётного состава, опыт организации этой работы, чёткую научную основу. Сейчас в отрасли разработана и осуществляется целевая программа повышения безопасности полётов. Всё полнее учитываются требования лётного состава по унификации и сокращению количества нормативных документов...».
«А уж вот это полнейшая чушь, - подумал командир первого отряда Шахов. -Ни один документ пока не отменили. А приказы как шли, так и идут полноводным потоком. Ну, тут всё ясно. Писалось для мало чего смыслящего в авиации Замотина».*
* Одно время член ЦК, курирующий транспорт, в т.ч. и авиационный. (прим. автора)
- Может быть, у вас что-нибудь в авиации ПАНХ отменили? - спросил он сидящего рядом Байкалова.
- Да ты что! - удивился тот. - Бумаг ещё больше стало. В этом вся перестройка и заключается. Пока.
- Будем надеяться на изменения к лучшему.
- Боюсь, что долго ждать придётся. Сейчас, кажется, если память не изменяет, начнёт говорить о застойных явлениях, - кивнул на Боброва.
Те временем командир продолжал читать.
- «...Процесс перестройки выявил застойные явления в системе организации безопасности полётов, что не может не вызывать не только обеспокоенности, но и необходимость решительных перемен в организаторской, управленческой, партийно-политической работе как в аппарате министерства, так и на местах. То, что ещё вчера удовлетворяло гражданскую авиацию, сегодня должно вызывать беспокойство, необходимость перестройки. Немало ответственных работников центрального аппарата министерства с завидной энергией говорят о проблемах, а предложить программу по их искоренению не могут. Они так и не определили для себя, что же хотят усовершенствовать в деле организации лётной работы».
«А это что-то новое, - подумал Шахов. - Система соизволила покритиковать сама себя. Без имён, без фактов. Демагогия в духе перестройки. Ах, да, там же был Замотин».
- Послушай, - наклонился он к Байкалову, - как ты угадал про застойные явления?
- У меня хорошая память, - улыбнулся тот. - Такие же фразы были и в материалах прошлой коллегии.
- Да? - изумился Шахов.- Я уже к вечеру эту выспренность забываю.
Ещё минут десять Бобров читал, иногда повторяясь, и часто произносил слово перестройка. Концовка, как всегда, была одинакова: повысить, усилить, потребовать, обязать. Пока командир читал материалы коллегии, в зале кое-кто начал засыпать. За столом президиума, наполовину повернувшись к трибуне и делая вид, что внимательно слушает, спал с открытыми глазами Агеев. На другом конце стола, перекладывал из руки в руку какие-то бумаги Леднёв, стоически борясь с тем, чтобы голова его на виду у всего зала не упала на грудь. Ко всем материалам этих коллегий он был давно и глубоко равнодушен. В душной полудрёме он думал о чём-то своём, и мысли текли лениво и сонно, как течёт по склону застывающая лава.
Он, как никто, понимал, что в стране развернулась невидимая битва сторонников и противников перестройки по Горбачёву. Страна и партия раскололись на два лагеря. Рядовые коммунисты, которым давно осточертели пустые полки магазинов и несбыточные обещания оракулов, были за перестройку: хуже-то уже не будет - некуда хуже, а вдруг, да лучше станет. Те же, кто пристроился в этой системе на хлебных должностях, никакой перестройки не желали: от добра - добра не ищут, не дай бог - хуже будет. Он, Леднёв, тоже, честно говоря, не хотел никаких перемен и не по причине пустоты в магазинах, хотя и не полагалось ему спецраспределителей. Просто было жаль прожитых напрасно лет. Ведь оказывается, что всю жизнь не тем занимались. Вон до того договорились, что, мол, и Победа-то нам не нужна была, лучше бы Гитлер страну завоевал, и жили бы сейчас, как у Христа за пазухой. Как бы не так!
Внутреннее чутьё партийного функционера говорило ему, что всё это скоро кончится. Только вот чем? Этого он не знал, и даже предположений не было на этот счёт. Не хотелось
бы, чтобы гражданской войной. И он решил, что сегодня вечером на запланированном заседании партийного комитета вытащит из стола уже написанное, но без даты - на всякий случай - заявление об освобождении его от должности по состоянию здоровья. Скоро уже шесть десятков исполняется, пора и о рыбалке спокойно подумать Пенсия у него военная, давно оформлена. Дети устроены, работают. Что ещё надо?
Как только Бобров закончил читать материалы коллегии, Агеев мгновенно проснулся и попросил слова:
- Товарищи! - начал он. - Борьба за безопасность полётов является нашей главной и неотъемлемой задачей, определяющим критерием качественного состояния отрасли. Это и основная мысль, звучавшая на коллегии. У нас, товарищи, нимало делается в организационном, методическом и политическом плане для повышения и обеспечения
езопасности полётов, но нужного эффекта не достигнуто. Поэтому особая ответственность на руководящие кадры отрасли за обеспечение безопасности полётов ложится сейчас, в период революционных преобразований в стране, в период перестройки и качественного
обновления общества...
«Ну, началось, - подумал Дрыгало. - Опять словоизлияния. А что ты сделал для нового и качественного? - мысленно спросил Агеева. - Приходил на партсобрания в АТБ раз в год и говорил такие же вот речи, только соответствовавшие духу времени. Попробовал бы при Брежневе про перестройку заикнуться».
- А что сделал лично ты для перестройки, Матвей Филиппович? -неожиданно резко спросил он. Его словно подтолкнул кто-то спросить и Дрыгало даже испугался своего вопроса. Но, увы, воробей уже вылетел.
- Что? - остановился Агеев от неожиданности.
- Я спрашиваю, что ты сделал для перестройки? - переспросил, уже не в силах остановиться, начальник АТБ.
- А что он может сделать, если его рабочий инструмент рот да язык? - с усмешкой в голосе выкрикнул кто-то.
В зале раздался сдержанный смех. Встал Бобров.
- Сергей Максимович, потерпи, пожалуйста, задашь этот вопрос после официальной части.
- Да надоело, товарищ командир, слушать эти призывы и лозунги. Мало их слушали!
- Правильно! - поддержали его. - Если нечего сказать - лучше молчи. Чего трепотнёй заниматься. А призывами к перестройке мы уже по горло сыты.
- Нужно перестраиваться - давайте перестаиваться. Командуйте! Вы же командиры. А нас-то чего призывать. Что скажете - то и будем делать.
- Действительно, сколько же можно воду в ступе толочь?
«Наболело у людей, наболело, - подумал Леднёв. - И что это за привычки у замполитов сплошными лозунгами говорить? Всё дело портят. Живого слова от них не услышишь. Был один - тот, что у Шахова работал, да и то пришёл с рапортом - отпустите. Пришлось, что же сделаешь».
- Всё, всё! Успокойтесь! - постучал по столу Бобров. - Продолжай, Матвей Филиппович.
- Извините, но в такой обстановке я не могу говорить, - произнёс красный от возмущения замполит, демонстративно сошёл со сцены и сел в первый ряд.
- Сергей Максимович, придётся поставить вопрос о твоей дисциплине.
Было непонятно в шутку или всерьёз сказал эту фразу Бобров. Он всегда почти называл его на «ты», это все знали, как и то, что они были друзьями и близкими по внутреннему состоянию и мировоззрению людьми. Но Бобров умело скрывал и сдерживал свои эмоции, а Дрыгало рубил сплеча. Бобров в силу должности выработал в себе дипломатические качества, чего не хватало начальнику АТБ.
- Ну что же, - продолжил командир, как ни в чём не бывало. - Мне кажется, действительно не стоит обсуждать постановления коллегии. Не будем отрывать у себя время, - улыбнулся лукаво. - Давайте лучше поговорим о наших насущных проблемах безопасности. Есть желающие?
Слово взял пилот-инструктор самолётов Ан-24.
- Только что вы нам прочитали призывы коллегии к повышению уровня
профессиональной подготовки, к поиску новых подходов в организации лётно- методической работы. Призывы эти звучат не первый раз. Но в этой работе должна ещё присутствовать и логика.
- Безусловно, - кивнул Бобров.
- А логики в некоторых документах, утверждённых на самом верху, где всё настойчивей требуют перестройку на местах, я не вижу. Об этом мы не раз говорили на методических совещаниях, отсылали свои предложения в управление и лётно-штурманский отдел министерства, но, как сказал баснописец «а воз и ныне там». А вопрос серьёзный, о программе подготовки лётного состава, высочайше утверждённой на самом верху. По ней мы работаем и готовим лётных специалистов. Но как готовим?
Вот приходит с переучивания второй пилот. И что же мы с ним по этой программе делаем? Проводим наземную подготовку. Потом даём тренировку на тренажёре. Тут всё нормально. А вот дальше. Дальше он по этой программе должен летать 200 часов с пилотом-инструктором для приобретения лётных навыков в рейсовых условиях днём и ночью. И он летает. Но как? Без... права взлёта и посадки. То есть мягко держится за управление.
И что же получается? В училище и ШВЛП (школа высшей лётной подготовки) наш пилот летал с левого командирского сидения и навыков полётов с правого сидения не имеет. А мы его здесь, на производстве, посадив в правое кресло, не столько обучаем, сколько отучаем. В течение трёх-четырёх месяцев он лишён права пилотирования на самых важных участках полёта - взлёте и посадке. Ну а в полёте, известно, работает автопилот. И вот после налета этих таких часов его проверяют и закрепляют в постоянный экипаж. Во первых, что же проверять, если человек не научен взлетать и садиться? А во вторых, в авиации не раз были случаи, когда командир терял в полёте работоспособность в силу различных причин: инфаркт, нападение на экипаж и прочее. Вы все знаете эти вещи. Вопрос: может ли такой второй пилот завершить полёт безопасно?
- Ни хрена себе! - воскликнул кто-то в зале из числа наземного состава. - А мы-то летаем с вами, думаем, вы лётчики. А вы и летать-то не все умеете! Вот это да!
- А нам всегда говорят, что нельзя критиковать лётные законы, которые, якобы, написаны кровью, - продолжал инструктор. - Не знаю, чем написан вот этот закон и кто его писал, - потряс он программой лётной подготовки, - но я считаю, что он неграмотен. Мало того - он вреден. И мы вынуждены его нарушать, давая право второму пилоту взлетать и садиться под своим контролем. А как ещё можно научить человека? Я других способов не знаю. Меня ездить на машине учили - сажали за руль, а не рядом.
В зале повисла тишина.
- Так, - произнёс, наконец, Бобров. - Вы правильно делаете, что доверяете людям. Но не во всякой обстановке можно доверять.
- Не во всякой, - согласился инструктор. - Начинаем с простых метеоусловий и потихоньку их усложняем. Но я повторяю: делая это, мы нарушаем не только сам приказ, но и всю технологию работы экипажа. Мы вынуждены на средства полётной информации* начитывать одно, а делать другое. И случись что...
* Для человека не связанного с авиацией понятней т.н. «чёрные ящики». (В,Г,)
- ...то командир будет, несомненно, наказан, - докончил за инструктора сидящий во втором ряду Кухарев. - И многие так делают?
- Так делают те, кто уважает свою профессию.
Кухарев повернулся к Байкалову:
- Валентин Валентинович, ваши лётчики тоже так делают?
- Практикуется, но вы не докажете, - весело улыбнулся Байкалов, - на Ан-2 нет речевой регистрирующей аппаратуры.
-А действительно, как же ещё можно человека научить? - подал голос Бек. - Пока в воду не залезешь - плавать не научишься.
- С тобой мы, Нурислам Хамзиевич, на парткоме сегодня поговорим, - сказал Бобров. - Кто кого там у тебя на точке летать учил при столкновении с машиной.
- Никто никого не учил, - почернел Бек. - Там все научены уже. А виноват водитель машины. Решил срезать путь и поехал через аэродром.
- Это мы уже знаем. Вопрос в том, если у тебя в кабине сидели уже обученные лётчики, то почему на второй круг не ушли? Ну да ладно, с этим потом. Заболотный!
- Я, товарищ командир! - дёрнулся тот.
- Подготовьте предложения по программе подготовки. Скооперируйтесь с другими предприятиями по части совместных предложений. Их там, - кивнул в потолок, - можно убедить только массовостью. У кого ещё что есть?
- Можно, товарищ командир? - встал начальник аэропорта.
- Да, пожалуйста.
- У нас на западной стороне за пятой рулёжной дорожкой отсутствует ограждение...
- Как это отсутствует? - перебил Бобров. - Не может быть!
- То есть, оно было, но его не стало. Кто-то, извините, утащил и столбы и сетку. Сто пятьдесят метров. А это... вот тут говорили о безопасности. Да хоть Овечкиных вспомните.
- Ну, там другое дело, - отмахнулся Бобров. - Угонщики через заборы обычно не лезут. Хотя, в Уфе и такое было.
Овечкины - это иркутский семейный джаз-ансамбль «Семь Симеонов». 8 марта 1988 года эта семейная ждаз-банда, состоящая их семи братьев, двух сестёр и предводительницы мамашки, попыталась угнать иркутский Ту-154 за границу, в Лондон. В полёте этим идиотам сказали, что туда не хватит горючего и предложили сесть в Финляндии. Они согласились, и самолёт пошёл на посадку в один из приграничных военных аэродромов. Соответствующие службы тогда сработали не лучшим образом, при штурме самолёт полностью сгорел, были жертвы среди пассажиров, погибла проводница Тамара Жаркая. А эти выкормыши, поняв, что натворили и их план сорвался, перестреляли друг друга, предварительно ухлопав свою недоделанную мамашу. Из семи братьев застрелились пятеро.
Ну а в Уфе несколько таких же недоделанных солдат решили покататься на украинском Ту-134. Эти просто под покровом дождливой ночи с оружием в руках, перепрыгнули через забор и захватили самолёт, в который уже посадили пассажиров. Там тоже были жертвы. Но очень хорошо сработали проводницы и солдатиков обезвредили.
- В таких местах мы огораживаем территорию не от людей, - сказал Бобров. - Человек, если захочет, пролезет. Это для того, чтобы на взлётную полосу не проник скот. Представляете, что будет, если самолёт на скорости 250 километров в час столкнётся с коровой или лосем? Немедленно заделать брешь. А чтобы у вас там не воровали сетки - не спите, а чаще объезжайте территорию в ночное время.
- Но у нас лимит бензина, и сетки нет.
- Поменьше, чёрт возьми, переливайте его в свои автомобили, - повысил голос Бобров. - Я распоряжусь, сегодня всё будет. Но если опять воров прохлопаете - ответите по полной программе. Ещё вопросы?
Встал начальник радиоцентра.
- Товарищ командир, в районе второй рулёжной дорожки уже больше недели забита ливневая канализация. Во время дождя вода не уходит, а скапливается как раз там, где проходят высокочастотные кабели связи и освещения ВПП (влётно-посадочная полоса). Я несколько раз предупреждал аэродромную службу, но они смеются. Мы, говорят, грозовые облака не умеем разгонять, жалуйся синоптикам. А ведь может произойти замыкание, как в Ростове.
Все, кто знали о случае в Ростове, засмеялись. Бобров насупился.
- Не вижу тут ничего смешного, - скрипучим голосом произнёс он, и все поняли: будет буря.
Начальник службы встал и поёжился, словно ему за воротник сунули холодную гадюку.
- Вы что, хотите повторения ростовского ужаса?
- Сделаем, товарищ командир, - тихим голосом ответил тот.
- Когда?
-За... с-сегодня.
- Для этого что же, нужно было ждать собрания? Вы для чего возглавляете службу? Идите и сейчас же займитесь канализацией. Если необходимо привлекайте другие службы. Лично доложите об окончании работ.
Начальник аэродромной службы на полусогнутых вышел из зала.
А смех вызвал у присутствующих анекдотичный случай, едва не приведший к тяжёлым последствиям. Там виновником отключения всей ростовской зоны от управления воздушным движением стал... туалет. Да, обычный российский туалет, который можно найти только в России.
В этом, извините, отхожем месте больше суток лилась вода. Ну и чёрт с ней, пусть льётся! Что, в Доне воды мало? Нет, конечно, пока хватает, но вода имеет свойство размывать даже бетон. И размыла. И подобралась к высоковольтной шине. И замкнула её. Всё! Приехали! Все навигационные и радиосредства остались без электричества, а без связи больше полусотни самолётов. Но автоматически вступил в работу дизель-генератор. И тут же раздался взрыв. Сработала умная защита, попытавшись снова включить генератор, но снова раздался взрыв. Кабель, идущий от дизеля к распределительному щиту, толщиной в хобот слона, сгорел, как нитка. А всё потому, что основная и аварийная системы были запитаны, простите, от... одного щита. Нельзя! Об этом знает любой школьник, даже двоечник. В Ростове, оказалось, не знали.
И тут уж обесточилось всё. Полностью! Остановились локаторы, погасли экраны, выключилась радиосвязь. Да какая там связь, перестали работать даже телефоны. Аэропорт, словно солдат после близкого взрыва ослеп и оглох. А в его семи секторах (это крупнейшая зона УВД в СССР) самолеты снижались, набирали высоту, следовали транзитом. В том числе и несколько самолётов иностранных. А это, снова извините, международный скандал из-за... ростовского отхожего места, заложником которого оказались более 7000 российских и иностранных пассажиров.
Самолёты сближались с совокупной скоростью почти 50 километров в минуту, курсы их пересекались, а точки разворотов и рубежи очередных снижений и наборов ускользали. Назревала катастрофа. А в зону со стороны Москвы и других городов входили всё новые самолёты и теряли связь, как будто в бермудском треугольнике;
Наконец запустили последнее, что имелось - аккумуляторную станцию. Но она может работать только на одной фиксированной частоте. Вот на ней-то и стал работать 33-х летний начальник смены Толя Ирбе. Вернее, Анатолий Ирбе. Читатель, если ты в то время летел на юг, запомни эту фамилию. Ты-то и не знаешь, кто, возможно, спас тебе жизнь.
Так вот, с помощью одного самолёта, который превратился в ретранслятор, способный почти мгновенно переходить на другие частоты, он и отдавал команды другим бортам. Как? Это долго описывать. Да и не нужно. Но катастрофы удалось избежать. А если бы...
Вот только несколько.
Август 1969г. Над Юхновом столкнулись Ил-14 и Ан-12. Погибли 120 человек, из низ 90 человек - выпускники военного училища.
Опять август, но 1981г. Над Благовещенском столкнулись Ту-16 и Ан-24.
1979 год. Днепродзержинск. Жуткая катастрофа! Столкнулись два Ту-134. Один полностью был забит пионерами, летевшими с отдыха из Анапы. Да, не удивляйтесь, тогда детей возили отдыхать на юг за символическую плату, доступную каждой семье. А второй самолёт имел на борту ташкентскую футбольную команду «Пахтакор». Катастрофа была ужасна! На местный рынок падали люди, чемоданы, фрагменты самолётов. Всё это собирали в радиусе 30 километров.
А вот и перестройка. 1985 год. Львов. Столкнулись Ан-26 и Ту-134.
Но это далеко не полный список. И страницы не хватило бы на всё. Но зачем? Причины-то ясны. И они не в людях, а в бесхозности неба. Кстати, во всех этих случаях туалеты не виноваты и всё работало.
А вот небо, оно, как и всё - ничьё. Оно поделено на куски между заинтересованными ведомствами, как лоскутное одеяло. По крайней мере, так было.
Вот к чему может привести ростовский гальюнный синдром.
- Если больше нет вопросов, будем считать собрание законченным. Ну и поскольку здесь присутствуют почти все члены парткома, есть предложение провести запланированное заседание.
И в этот момент вошёл в зал и несколько сгорбленной, но быстрой походкой направился к столу президиума начальник штаба ОАО Шилов. Лицо его выражало тревогу и озабоченность. Подойдя к командиру, он стал что-то шептать ему на ухо. Лицо Боброва стало тоже принимать тревожное выражение. Уже не в силах сдерживаться, он громко спросил и стоящий рядом микрофон усилил голос:
- Кто командир?
- Самохин.
- Ясно. Товарищи, - обратился командир к залу, - боюсь, что заседание придётся перенести. У нас неприятности. Не может произвести посадку наш борт, вернувшийся из Москвы. У него не выпускается стойка шасси. Всем начальникам служб вернуться на свои места и действовать по аварийному расписанию. Сергей Максимович, - кивнул Дрыгало, - ты со мной на вышку.
Когда выходили из подъезда штаба, мимо пронеслись в предусмотрительно открытые ворота пожарные машины, прибывшие из города и с десяток карет скорой помощи.
- Что предпринимали? - спросил Бобров руководителя полётов, едва поднялись на вышку.
Отсюда с высоты птичьего полёта, как на ладони был виден весь аэропорт. Виден был и аварийный Ту-154, выполняющий полёт по кругу.
- Пока ничего не предпринимали, - ответил РП. - Экипаж доложил, что топлива у него на полтора часа, будет вырабатывать. Сейчас они там, - кивнул на громадное, во всю стену, окно, - разбираются в ситуации.
- Понятно. Что предпринимаем, Сергей Максимович?
- Спросите экипаж, в Москве при уборке шасси ничего необычного не заметили? Может, были скачки давления в гидросистеме или какие-то посторонние звуки?
- В Москве всё нормально было, - услышали в динамике голос Самохина. - Мы сейчас снизимся, пройдём над полосой, пусть специалисты посмотрят, что там у нас.
- Правильное решение, - одобрил Бобров, - больше пока ничего не предпринимайте. - Он передал микрофон диспетчеру. - Быстро на полосу, - кивнул РП и Дрыгало, направляясь к лифту.
Через три минуты они уже стояли на полосе. Сюда подъехали и другие специалисты. В одной из машин технической помощи инженеры лихорадочно разворачивали большой плакат со схемой шасси.
Все переговоры с экипажем можно было вести из машины РП, но пока в этом необходимости не было, и экипаж работал с диспетчером вышки.
- Будем закрывать аэропорт, Фёдор Васильевич? - спросил РП.
- Зачем? Принимайте самолёты на другую полосу. Закрыться никогда не поздно.
На перроне с работающими двигателями рядами выстроились пожарные и санитарные машины, в любое мгновение готовые сорваться с места. Водители их сидели в кабинах. А около машин стояла толпа праздношатающихся зевак из числа местных работников, каковые всегда найдутся в большом аэропорту, где работает не одна тысяча человек.
Самолёт выполнил четвёртый разворот и снижался по невидимой глиссаде.
- 915-й снижаюсь, - доложил командир, - разрешите заход с уходом с пролётом над стартом на высоте 20 метров?
- 915-й, заход разрешаю, - ответил диспетчер.
Перед самым торцом полосы стотонная машина прекратила снижение, и было слышно, как взревели её двигатели. Она нарастала стремительно, закрывая собой всё небо. Все подняли головы вверх, многие заткнули уши. Самолёт с адским грохотом пронёсся над людьми на высоте пятого этажа. За ним пронеслась волна горячего возмущённого воздуха. Стоять на полосе, когда на тебя несётся такая махина просто жутковато. Люди невольно втянули головы в плечи, а некоторые инстинктивно пригнулись. Всего несколько мгновений в поле зрения были видны шасси, но опытным специалистам этого хватило. Передняя и левая стойки были выпущены нормально, а вот правая же висела в полувыпущенном положении. Самолёт за несколько секунд пронёсся над полосой и начал набирать высоту.
- 915-й. на повторный заход, - доложил Самохин.
- Разрешаю, схема свободна.
Служба УВД давала аварийному борту зелёный коридор, заставляя отворачивать в стороны другие самолёты от привычной схемы захода, а некоторые временно задерживала в специальных зонах ожидания.
- Что скажешь, Сергей Максимович? - спросил Бобров, когда затих гул удаляющейся машины.
- Створки шасси открыты нормально и не повреждены. Но шасси по каким-то причинам на замок не встало. Надо попробовать убрать и снова выпустить.
- А если дожать от аварийной гидросистемы? - спросил начальник смены.
- У него же и в основной системе давление нормальное, - возразил Дрыгало. - Разве мало 250 атмосфер? Нет, пока рано. Пусть попробуют убрать. Возможно, оно и не уберётся ещё.
Бобров подошёл к машине и взял микрофон:
-915-й!
- На приёме!
- Значит, так, Николой Николаевич. Со створками у вас всё в порядке. Правая стойка не встала на замок. Попробуйте шасси нормально убрать и снова выпустить от основной гидросистемы. Аварийную не задействуйте. Как поняли?
- Вас понял, - ответил Самохин, - приступаем.
Самолёт уже делал третий круг над аэродромом и сейчас находился на втором развороте. Все члены экипажа выглядели спокойно. На тренажёре не раз проигрывали такие случаи. Но тренажёр - он и есть тренажёр. Там не сгоришь, не взорвёшься, даже шишку не набьёшь при условной катастрофе. Разве что сильно вспотеешь.
Пилотировал в ручном режиме второй лётчик. Командир с бортинженером ещё раз пролистали руководство по лётной эксплуатации.
- Они советуют нам действовать строго по руководству, - сказал Самохин. - Пока...
- Почему - пока? Или ты хочешь дожать шасси перегрузкой? Это опасно. Большой перегрузки мы не создадим, а фюзеляж можем деформировать.
- А если эта ... ная стойка так и не встанет на упор?
- Опасно, - снова произнёс инженер.
- Жить тоже опасно - умереть можешь.
- Ага, - подтвердил штурман. - И, возможно, даже сегодня.
- Не каркай!
В наушниках раздался голос старшей проводницы:
- Командир, что сказать пассажирам? Они волноваться начинают, видели внизу санитарные и пожарные машины.
- Скажи, что у нас возникли сомнения в исправности шасси, и мы это проверяем.
- Поняла, товарищ командир.
- Ну что, приступаем? Взял управление, - сказал Самохин второму пилоту. - Шасси - убрать!
Снизу из-под брюха самолёта раздался глухой удар, характерный для уборки и выпуска шасси. Четыре пары глаз буквально вонзились в прибор. Ах, чёрт, как томительно долго идут секунды.
- Все три нормально убрались, - доложил инженер.
- Давление в системе?
- Тоже нормальное.
- Вот, чёрт! Шасси выпустить!
Снова раздался глухой стук. Ну, когда, когда пройдут эти пятнадцать секунд? Казалось, можно было выкурить не одну сигарету. Загорелась одна зелёная лампа, вторая... Третья не загорелась.
- Всё ясно, - произнёс Самохин. - Бери управление, - кивнул второму и нажал кнопку внешней связи. - Земля, я 915-й. Провели уборку-выпуск, всё без изменений. Разрешите попробовать перегрузкой дожать?
- Запрещаю, - сразу отозвалась земля. - Ваш допуск - полторы единицы. Этого мало. Вы не истребитель. А теперь слушайте. Произведите снова нормальную уборку. А выпуск - от аварийной системы. Как поняли?
- Понял, - отозвался Самохин, - выполняем.
Они прошли над полосой и им подтвердили, что шасси в том же положении, как и было. Снова провели рекомендованные манипуляции, но и аварийная система не дала положительного результата. Да на неё и не рассчитывали. Если шасси исправно, какая разница, как ей выпускаться. Стало ясно: предстоит посадка с невыпущенной стойкой.
- Говорила мамочка, не ходи ты в лётчики, я её не слушался - а ведь зря, дурак! - пропел, слегка побледнев, штурман. - Ох, и напьёмся сегодня!
- Ага, если не сгорим, - мрачно пошутил инженер. - Да и водки нигде ни хрена не найдёшь.
- Сколько топлива осталось, инженер? .
- Никто никого не учил, - почернел Бек. - Там все научены уже. А виноват водитель машины. Решил срезать путь и поехал через аэродром.
- Это мы уже знаем. Вопрос в том, если у тебя в кабине сидели уже обученные лётчики, то почему на второй круг не ушли? Ну да ладно, с этим потом. Заболотный!
- Я, товарищ командир! - дёрнулся тот.
- Подготовьте предложения по программе подготовки. Скооперируйтесь с другими предприятиями по части совместных предложений. Их там, - кивнул в потолок, - можно убедить только массовостью. У кого ещё что есть?
- Можно, товарищ командир? - встал начальник аэропорта.
- Да, пожалуйста.
- У нас на западной стороне за пятой рулёжной дорожкой отсутствует ограждение...
- Как это отсутствует? - перебил Бобров. - Не может быть!
- То есть, оно было, но его не стало. Кто-то, извините, утащил и столбы и сетку. Сто пятьдесят метров. А это... вот тут говорили о безопасности. Да хоть Овечкиных вспомните.
- Ну, там другое дело, - отмахнулся Бобров. - Угонщики через заборы обычно не лезут. Хотя, в Уфе и такое было.
Овечкины - это иркутский семейный джаз-ансамбль «Семь Симеонов». 8 марта 1988 года эта семейная ждаз-банда, состоящая их семи братьев, двух сестёр и предводительницы мамашки, попыталась угнать иркутский Ту-154 за границу, в Лондон. В полёте этим идиотам сказали, что туда не хватит горючего и предложили сесть в Финляндии. Они согласились, и самолёт пошёл на посадку в один из приграничных военных аэродромов. Соответствующие службы тогда сработали не лучшим образом, при штурме самолёт полностью сгорел, были жертвы среди пассажиров, погибла проводница Тамара Жаркая. А эти выкормыши, поняв, что натворили и их план сорвался, перестреляли друг друга, предварительно ухлопав свою недоделанную мамашу. Из семи братьев застрелились пятеро.
Ну а в Уфе несколько таких же недоделанных солдат решили покататься на украинском Ту-134. Эти просто под покровом дождливой ночи с оружием в руках, перепрыгнули через забор и захватили самолёт, в который уже посадили пассажиров. Там тоже были жертвы. Но очень хорошо сработали проводницы и солдатиков обезвредили.
- В таких местах мы огораживаем территорию не от людей, - сказал Бобров. - Человек, если захочет, пролезет. Это для того, чтобы на взлётную полосу не проник скот. Представляете, что будет, если самолёт на скорости 250 километров в час столкнётся с коровой или лосем? Немедленно заделать брешь. А чтобы у вас там не воровали сетки - не спите, а чаще объезжайте территорию в ночное время.
- Но у нас лимит бензина, и сетки нет.
- Поменьше, чёрт возьми, переливайте его в свои автомобили, - повысил голос Бобров. - Я распоряжусь, сегодня всё будет. Но если опять воров прохлопаете - ответите по полной программе. Ещё вопросы?
Встал начальник радиоцентра.
- Товарищ командир, в районе второй рулёжной дорожки уже больше недели забита ливневая канализация. Во время дождя вода не уходит, а скапливается как раз там, где проходят высокочастотные кабели связи и освещения ВПП (влётно-посадочная полоса). Я несколько раз предупреждал аэродромную службу, но они смеются. Мы, говорят, грозовые облака не умеем разгонять, жалуйся синоптикам. А ведь может произойти замыкание, как в Ростове.
Все, кто знали о случае в Ростове, засмеялись. Бобров насупился.
- Не вижу тут ничего смешного, - скрипучим голосом произнёс он, и все поняли: будет буря.
Начальник службы встал и поёжился, словно ему за воротник сунули холодную гадюку.
- Вы что, хотите повторения ростовского ужаса?
- Сделаем, товарищ командир, - тихим голосом ответил тот.
- Когда?
-За... с-сегодня.
- Для этого что же, нужно было ждать собрания? Вы для чего возглавляете службу? Идите и сейчас же займитесь канализацией. Если необходимо привлекайте другие службы. Лично доложите об окончании работ.
Начальник аэродромной службы на полусогнутых вышел из зала.
А смех вызвал у присутствующих анекдотичный случай, едва не приведший к тяжёлым последствиям. Там виновником отключения всей ростовской зоны от управления воздушным движением стал... туалет. Да, обычный российский туалет, который можно найти только в России.
В этом, извините, отхожем месте больше суток лилась вода. Ну и чёрт с ней, пусть льётся! Что, в Доне воды мало? Нет, конечно, пока хватает, но вода имеет свойство размывать даже бетон. И размыла. И подобралась к высоковольтной шине. И замкнула её. Всё! Приехали! Все навигационные и радиосредства остались без электричества, а без связи больше полусотни самолётов. Но автоматически вступил в работу дизель-генератор. И тут же раздался взрыв. Сработала умная защита, попытавшись снова включить генератор, но снова раздался взрыв. Кабель, идущий от дизеля к распределительному щиту, толщиной в хобот слона, сгорел, как нитка. А всё потому, что основная и аварийная системы были запитаны, простите, от... одного щита. Нельзя! Об этом знает любой школьник, даже двоечник. В Ростове, оказалось, не знали.
И тут уж обесточилось всё. Полностью! Остановились локаторы, погасли экраны, выключилась радиосвязь. Да какая там связь, перестали работать даже телефоны. Аэропорт, словно солдат после близкого взрыва ослеп и оглох. А в его семи секторах (это крупнейшая зона УВД в СССР) самолеты снижались, набирали высоту, следовали транзитом. В том числе и несколько самолётов иностранных. А это, снова извините, международный скандал из-за... ростовского отхожего места, заложником которого оказались более 7000 российских и иностранных пассажиров.
Самолёты сближались с совокупной скоростью почти 50 километров в минуту, курсы их пересекались, а точки разворотов и рубежи очередных снижений и наборов ускользали. Назревала катастрофа. А в зону со стороны Москвы и других городов входили всё новые самолёты и теряли связь, как будто в бермудском треугольнике;
Наконец запустили последнее, что имелось - аккумуляторную станцию. Но она может работать только на одной фиксированной частоте. Вот на ней-то и стал работать 33-х летний начальник смены Толя Ирбе. Вернее, Анатолий Ирбе. Читатель, если ты в то время летел на юг, запомни эту фамилию. Ты-то и не знаешь, кто, возможно, спас тебе жизнь.
Так вот, с помощью одного самолёта, который превратился в ретранслятор, способный почти мгновенно переходить на другие частоты, он и отдавал команды другим бортам. Как? Это долго описывать. Да и не нужно. Но катастрофы удалось избежать. А если бы...
Вот только несколько.
Август 1969г. Над Юхновом столкнулись Ил-14 и Ан-12. Погибли 120 человек, из низ 90 человек - выпускники военного училища.
Опять август, но 1981г. Над Благовещенском столкнулись Ту-16 и Ан-24.
1979 год. Днепродзержинск. Жуткая катастрофа! Столкнулись два Ту-134. Один полностью был забит пионерами, летевшими с отдыха из Анапы. Да, не удивляйтесь, тогда детей возили отдыхать на юг за символическую плату, доступную каждой семье. А второй самолёт имел на борту ташкентскую футбольную команду «Пахтакор». Катастрофа была ужасна! На местный рынок падали люди, чемоданы, фрагменты самолётов. Всё это собирали в радиусе 30 километров.
А вот и перестройка. 1985 год. Львов. Столкнулись Ан-26 и Ту-134.
Но это далеко не полный список. И страницы не хватило бы на всё. Но зачем? Причины-то ясны. И они не в людях, а в бесхозности неба. Кстати, во всех этих случаях туалеты не виноваты и всё работало.
А вот небо, оно, как и всё - ничьё. Оно поделено на куски между заинтересованными ведомствами, как лоскутное одеяло. По крайней мере, так было.
Вот к чему может привести ростовский гальюнный синдром.
- Если больше нет вопросов, будем считать собрание законченным. Ну и поскольку здесь присутствуют почти все члены парткома, есть предложение провести запланированное заседание.
И в этот момент вошёл в зал и несколько сгорбленной, но быстрой походкой направился к столу президиума начальник штаба ОАО Шилов. Лицо его выражало тревогу и озабоченность. Подойдя к командиру, он стал что-то шептать ему на ухо. Лицо Боброва стало тоже принимать тревожное выражение. Уже не в силах сдерживаться, он громко спросил и стоящий рядом микрофон усилил голос:
- Кто командир?
- Самохин.
- Ясно. Товарищи, - обратился командир к залу, - боюсь, что заседание придётся перенести. У нас неприятности. Не может произвести посадку наш борт, вернувшийся из Москвы. У него не выпускается стойка шасси. Всем начальникам служб вернуться на свои места и действовать по аварийному расписанию. Сергей Максимович, - кивнул Дрыгало, - ты со мной на вышку.
Когда выходили из подъезда штаба, мимо пронеслись в предусмотрительно открытые ворота пожарные машины, прибывшие из города и с десяток карет скорой помощи.
- Что предпринимали? - спросил Бобров руководителя полётов, едва поднялись на вышку.
Отсюда с высоты птичьего полёта, как на ладони был виден весь аэропорт. Виден был и аварийный Ту-154, выполняющий полёт по кругу.
- Пока ничего не предпринимали, - ответил РП. - Экипаж доложил, что топлива у него на полтора часа, будет вырабатывать. Сейчас они там, - кивнул на громадное, во всю стену, окно, - разбираются в ситуации.
- Понятно. Что предпринимаем, Сергей Максимович?
- Спросите экипаж, в Москве при уборке шасси ничего необычного не заметили? Может, были скачки давления в гидросистеме или какие-то посторонние звуки?
- В Москве всё нормально было, - услышали в динамике голос Самохина. - Мы сейчас снизимся, пройдём над полосой, пусть специалисты посмотрят, что там у нас.
- Правильное решение, - одобрил Бобров, - больше пока ничего не предпринимайте. - Он передал микрофон диспетчеру. - Быстро на полосу, - кивнул РП и Дрыгало, направляясь к лифту.
Через три минуты они уже стояли на полосе. Сюда подъехали и другие специалисты. В одной из машин технической помощи инженеры лихорадочно разворачивали большой плакат со схемой шасси.
Все переговоры с экипажем можно было вести из машины РП, но пока в этом необходимости не было, и экипаж работал с диспетчером вышки.
- Будем закрывать аэропорт, Фёдор Васильевич? - спросил РП.
- Зачем? Принимайте самолёты на другую полосу. Закрыться никогда не поздно.
На перроне с работающими двигателями рядами выстроились пожарные и санитарные машины, в любое мгновение готовые сорваться с места. Водители их сидели в кабинах. А около машин стояла толпа праздношатающихся зевак из числа местных работников, каковые всегда найдутся в большом аэропорту, где работает не одна тысяча человек.
Самолёт выполнил четвёртый разворот и снижался по невидимой глиссаде.
- 915-й снижаюсь, - доложил командир, - разрешите заход с уходом с пролётом над стартом на высоте 20 метров?
- 915-й, заход разрешаю, - ответил диспетчер.
Перед самым торцом полосы стотонная машина прекратила снижение, и было слышно, как взревели её двигатели. Она нарастала стремительно, закрывая собой всё небо. Все подняли головы вверх, многие заткнули уши. Самолёт с адским грохотом пронёсся над людьми на высоте пятого этажа. За ним пронеслась волна горячего возмущённого воздуха. Стоять на полосе, когда на тебя несётся такая махина просто жутковато. Люди невольно втянули головы в плечи, а некоторые инстинктивно пригнулись. Всего несколько мгновений в поле зрения были видны шасси, но опытным специалистам этого хватило. Передняя и левая стойки были выпущены нормально, а вот правая же висела в полувыпущенном положении. Самолёт за несколько секунд пронёсся над полосой и начал набирать высоту.
- 915-й. на повторный заход, - доложил Самохин.
- Разрешаю, схема свободна.
Служба УВД давала аварийному борту зелёный коридор, заставляя отворачивать в стороны другие самолёты от привычной схемы захода, а некоторые временно задерживала в специальных зонах ожидания.
- Что скажешь, Сергей Максимович? - спросил Бобров, когда затих гул удаляющейся машины.
- Створки шасси открыты нормально и не повреждены. Но шасси по каким-то причинам на замок не встало. Надо попробовать убрать и снова выпустить.
- А если дожать от аварийной гидросистемы? - спросил начальник смены.
- У него же и в основной системе давление нормальное, - возразил Дрыгало. - Разве мало 250 атмосфер? Нет, пока рано. Пусть попробуют убрать. Возможно, оно и не уберётся ещё.
Бобров подошёл к машине и взял микрофон:
-915-й!
- На приёме!
- Значит, так, Николой Николаевич. Со створками у вас всё в порядке. Правая стойка не встала на замок. Попробуйте шасси нормально убрать и снова выпустить от основной гидросистемы. Аварийную не задействуйте. Как поняли?
- Вас понял, - ответил Самохин, - приступаем.
Самолёт уже делал третий круг над аэродромом и сейчас находился на втором развороте. Все члены экипажа выглядели спокойно. На тренажёре не раз проигрывали такие случаи. Но тренажёр - он и есть тренажёр. Там не сгоришь, не взорвёшься, даже шишку не набьёшь при условной катастрофе. Разве что сильно вспотеешь.
Пилотировал в ручном режиме второй лётчик. Командир с бортинженером ещё раз пролистали руководство по лётной эксплуатации.
- Они советуют нам действовать строго по руководству, - сказал Самохин. - Пока...
- Почему - пока? Или ты хочешь дожать шасси перегрузкой? Это опасно. Большой перегрузки мы не создадим, а фюзеляж можем деформировать.
- А если эта ... ная стойка так и не встанет на упор?
- Опасно, - снова произнёс инженер.
- Жить тоже опасно - умереть можешь.
- Ага, - подтвердил штурман. - И, возможно, даже сегодня.
- Не каркай!
В наушниках раздался голос старшей проводницы:
- Командир, что сказать пассажирам? Они волноваться начинают, видели внизу санитарные и пожарные машины.
- Скажи, что у нас возникли сомнения в исправности шасси, и мы это проверяем.
- Поняла, товарищ командир.
- Ну что, приступаем? Взял управление, - сказал Самохин второму пилоту. - Шасси - убрать!
Снизу из-под брюха самолёта раздался глухой удар, характерный для уборки и выпуска шасси. Четыре пары глаз буквально вонзились в прибор. Ах, чёрт, как томительно долго идут секунды.
- Все три нормально убрались, - доложил инженер.
- Давление в системе?
- Тоже нормальное.
- Вот, чёрт! Шасси выпустить!
Снова раздался глухой стук. Ну, когда, когда пройдут эти пятнадцать секунд? Казалось, можно было выкурить не одну сигарету. Загорелась одна зелёная лампа, вторая... Третья не загорелась.
- Всё ясно, - произнёс Самохин. - Бери управление, - кивнул второму и нажал кнопку внешней связи. - Земля, я 915-й. Провели уборку-выпуск, всё без изменений. Разрешите попробовать перегрузкой дожать?
- Запрещаю, - сразу отозвалась земля. - Ваш допуск - полторы единицы. Этого мало. Вы не истребитель. А теперь слушайте. Произведите снова нормальную уборку. А выпуск - от аварийной системы. Как поняли?
- Понял, - отозвался Самохин, - выполняем.
Они прошли над полосой и им подтвердили, что шасси в том же положении, как и было. Снова провели рекомендованные манипуляции, но и аварийная система не дала положительного результата. Да на неё и не рассчитывали. Если шасси исправно, какая разница, как ей выпускаться. Стало ясно: предстоит посадка с невыпущенной стойкой.
- Говорила мамочка, не ходи ты в лётчики, я её не слушался - а ведь зря, дурак! - пропел, слегка побледнев, штурман. - Ох, и напьёмся сегодня!
- Ага, если не сгорим, - мрачно пошутил инженер. - Да и водки нигде ни хрена не найдёшь.
- Сколько топлива осталось, инженер? .
- Ещё заход сделаем, а потом садиться надо.
Командир нажал кнопку вызова проводников:
- Объявите пассажирам: садиться будем с убранной правой стойкой шасси. Все действия - по аварийному расписанию. После посадки быть готовыми к немедленной эвакуации.
- Поняла, товарищ командир, - осевшим голосом ответила старшая. – Мы… готовы.
- Внимание, экипаж! - Самохин нажал кнопку внутренней связи. - У нас не выпускается правая стойка шасси. Все возможности её выпуска исчерпаны....
Всё это командир говорил для будущей комиссии, которая будет дотошно и скурпулёзно не раз прослушивать их слова независимо оттого, останутся они живые и невредимые или погибнут. Чёрные ящики сохранят их голоса, интонацию, тембр.
-... и я принял решение сажать самолёт на две выпущенные стойки. Пилотирую я, второй пилот ведёт связь, выдерживает скорость. Выключение двигателей по моей команде. Быть готовыми к тому, что нас после приземления выбросит с полосы вправо. Приземляемся с левым креном и удерживаем элеронами правое крыло столько, сколько будет возможно. После касания крыла о бетон убираем руки со штурвала, - взглянул на второго пилота. Штурвал после касания о бетон крыла работает, как мясорубка.
- Понятно, - кивнул тот.
- После остановки приступаем к немедленной эвакуации. А сейчас - контроль по карте перед посадкой.
- А как отвечать на пункт шасси? - с угрюмым юмором спросил второй пилот.
- Положено отвечать: выпущены, зелёные горят, давление в норме, - подсказал инженер. - Ты что забыл?
- Но у нас же оно того, не выпущено, а полувыпущено.
-Так и говори.
Даже в такой обстановке их не покидал юмор.
Магнитофоны записывали каждое их слово, но сейчас на это уже не обращали внимания. Это в штатной ситуации могут «отодрать» за одно лишнее слово, а тут для бодрости можно и отступить от правил фразеологии. Да, возможно, и наказывать некого будет. Хотя, практика показывает, что в такой ситуации люди выживают. Но кто знает...
Самолёт выполнил четвёртый разворот и пошёл на посадку.
На земле понимали, что помочь экипажу уже ничем нельзя. Всё будет зависеть только от мастерства пилотов и в первую очередь командира. Через четыре минуты всё кончится. Или начнётся финал. Каким он будет?
Только что пожарные машины залили предполагаемое место касания пеной, чтобы снизить вероятность возгорания. Осталось только ждать. Самолет подходил к дальнему приводу со скоростью 280 километров. Почти на этой скорости и произойдет приземление.
- 915-й вошёл в глиссаду, шасси... выпущены, к посадке готовы, - доложили на землю.
- 915-й, посадку разрешаю, - ответила земля.
Со стороны казалось, что всё идёт, как обычно. Самолёт подошёл к торцу полосы, выровнялся, гася скорость, коснулся левой тележкой шасси о бетон, резина заскрипела, испустив облачко дыма. Потом также скрипнула носовая стойка, и машина на двух опорах понеслась по полосе. За ней, взревев двигателями, погнались пожарные и санитарные машины. Уже в конце пробега самолёт начал проседать правой стороной к бетону. Затем раздался противный скрежет металла, их медленно развернуло и некоторое время тащило крылом вперёд. Тут уж от экипажа ничего не зависело, а только от сил инерции.
Самолёт даже не выбросило с полосы, не было никаких сильных толчков. Просто ощущалось быстрое торможение. К ним подкатило десятка два разных машин. Второй пилот открыл форточку и наполовину высунулся из неё.
- Не горим, ребята! Что-то там дымится на конце крыла, но нет, это пар. Пожарные крыло уже обливают на всякий случай.
- Тогда закуривай, мужики, - вытирая лившийся с него пот, сказал Самохин.
Второй замахал руками, показывая на микрофоны «Марса», мол, запишет крамолу.
- Да я их уже выключил. - Самохин щёлкнул зажигалкой, глубоко затянулся, подвигался в кресле. - Иногда бывает невероятно приятен вкус сигареты. Вот только сидеть неудобно с креном.
При эвакуации один пассажир сказал:
- Чего же нас так напугали? Если бы не развернулись, да не накренились - я бы и не понял ничего.
Они вышли из самолёта последними.
- Молодец, Николай Николаевич, молодец! - пожимал Бобров руки членам экипажа. - Самолёт практически цел. Будем ходатайствовать о награждении.
- Рановато, - улыбнулся Самохин. - Комиссия чего-нибудь да найдёт. Хотя бы наши не литературные выражения.
- Это ерунда, - улыбался Дрыгало. Он от исхода этого полёта ждал более значительных повреждений. - Ювелирная посадка. Я не помню, чтобы в таких ситуациях выражались изысканным литературным языком.
Тут же крутились инспектор Кухарев и Заболотный. Ждали своего часа.
- Объяснительные записки будете писать сейчас, так сказать, по свежим следам? - спросил он Самохина.
Тот посмотрел на него каким-то отсутствующим взглядом, то ли вопроса не понял, то ли проигнорировал и отвернулся.
- Послушай ... твою мать! - огорошил его Дрыгало. - Им сейчас по 200 грамм срочно нужно для снятия стресса. Они мне даже самолет не сломали. А ты со своими бумажками лезешь.
- Да, да, - Бобров повернулся к своему водителю. - Отвези ребят в ресторан, скажи, что я разрешил. И чтобы никаких денег. Всё остальное - завтра. Завтра, Заболотный. Вы уж извините, Никита Петрович. Занимайся эвакуацией самолёта, - сказал он Дрыгало. - Нам тут уже делать нечего.
Через два часа самолёт специальным оборудованием подняли и оттащили к зданию АТБ, где исследованием шасси займётся комиссия. Ей предстоит выяснить причину происшедшего. И выяснит. На земле это сделать несложно.
Из ресторана был прекрасный обзор на лётное поле и персонал его, прильнув к окнам, наблюдал аварийную посадку. А когда приехал экипаж, они и без указаний притащили и коньяк, и водки, и закуски. Тем более, что в экипаже Самохина под стать ему были красавцы мужчины.
---------------------------------
Вечером Бобров разговаривал с начальником управления. Доложил ему о происшествии, кратко описал обстановку в отряде.
- Как дела с планом? - спросил тот.
- Объявите пассажирам: садиться будем с убранной правой стойкой шасси. Все действия - по аварийному расписанию. После посадки быть готовыми к немедленной эвакуации.
- Поняла, товарищ командир, - осевшим голосом ответила старшая. – Мы… готовы.
- Внимание, экипаж! - Самохин нажал кнопку внутренней связи. - У нас не выпускается правая стойка шасси. Все возможности её выпуска исчерпаны....
Всё это командир говорил для будущей комиссии, которая будет дотошно и скурпулёзно не раз прослушивать их слова независимо оттого, останутся они живые и невредимые или погибнут. Чёрные ящики сохранят их голоса, интонацию, тембр.
-... и я принял решение сажать самолёт на две выпущенные стойки. Пилотирую я, второй пилот ведёт связь, выдерживает скорость. Выключение двигателей по моей команде. Быть готовыми к тому, что нас после приземления выбросит с полосы вправо. Приземляемся с левым креном и удерживаем элеронами правое крыло столько, сколько будет возможно. После касания крыла о бетон убираем руки со штурвала, - взглянул на второго пилота. Штурвал после касания о бетон крыла работает, как мясорубка.
- Понятно, - кивнул тот.
- После остановки приступаем к немедленной эвакуации. А сейчас - контроль по карте перед посадкой.
- А как отвечать на пункт шасси? - с угрюмым юмором спросил второй пилот.
- Положено отвечать: выпущены, зелёные горят, давление в норме, - подсказал инженер. - Ты что забыл?
- Но у нас же оно того, не выпущено, а полувыпущено.
-Так и говори.
Даже в такой обстановке их не покидал юмор.
Магнитофоны записывали каждое их слово, но сейчас на это уже не обращали внимания. Это в штатной ситуации могут «отодрать» за одно лишнее слово, а тут для бодрости можно и отступить от правил фразеологии. Да, возможно, и наказывать некого будет. Хотя, практика показывает, что в такой ситуации люди выживают. Но кто знает...
Самолёт выполнил четвёртый разворот и пошёл на посадку.
На земле понимали, что помочь экипажу уже ничем нельзя. Всё будет зависеть только от мастерства пилотов и в первую очередь командира. Через четыре минуты всё кончится. Или начнётся финал. Каким он будет?
Только что пожарные машины залили предполагаемое место касания пеной, чтобы снизить вероятность возгорания. Осталось только ждать. Самолет подходил к дальнему приводу со скоростью 280 километров. Почти на этой скорости и произойдет приземление.
- 915-й вошёл в глиссаду, шасси... выпущены, к посадке готовы, - доложили на землю.
- 915-й, посадку разрешаю, - ответила земля.
Со стороны казалось, что всё идёт, как обычно. Самолёт подошёл к торцу полосы, выровнялся, гася скорость, коснулся левой тележкой шасси о бетон, резина заскрипела, испустив облачко дыма. Потом также скрипнула носовая стойка, и машина на двух опорах понеслась по полосе. За ней, взревев двигателями, погнались пожарные и санитарные машины. Уже в конце пробега самолёт начал проседать правой стороной к бетону. Затем раздался противный скрежет металла, их медленно развернуло и некоторое время тащило крылом вперёд. Тут уж от экипажа ничего не зависело, а только от сил инерции.
Самолёт даже не выбросило с полосы, не было никаких сильных толчков. Просто ощущалось быстрое торможение. К ним подкатило десятка два разных машин. Второй пилот открыл форточку и наполовину высунулся из неё.
- Не горим, ребята! Что-то там дымится на конце крыла, но нет, это пар. Пожарные крыло уже обливают на всякий случай.
- Тогда закуривай, мужики, - вытирая лившийся с него пот, сказал Самохин.
Второй замахал руками, показывая на микрофоны «Марса», мол, запишет крамолу.
- Да я их уже выключил. - Самохин щёлкнул зажигалкой, глубоко затянулся, подвигался в кресле. - Иногда бывает невероятно приятен вкус сигареты. Вот только сидеть неудобно с креном.
При эвакуации один пассажир сказал:
- Чего же нас так напугали? Если бы не развернулись, да не накренились - я бы и не понял ничего.
Они вышли из самолёта последними.
- Молодец, Николай Николаевич, молодец! - пожимал Бобров руки членам экипажа. - Самолёт практически цел. Будем ходатайствовать о награждении.
- Рановато, - улыбнулся Самохин. - Комиссия чего-нибудь да найдёт. Хотя бы наши не литературные выражения.
- Это ерунда, - улыбался Дрыгало. Он от исхода этого полёта ждал более значительных повреждений. - Ювелирная посадка. Я не помню, чтобы в таких ситуациях выражались изысканным литературным языком.
Тут же крутились инспектор Кухарев и Заболотный. Ждали своего часа.
- Объяснительные записки будете писать сейчас, так сказать, по свежим следам? - спросил он Самохина.
Тот посмотрел на него каким-то отсутствующим взглядом, то ли вопроса не понял, то ли проигнорировал и отвернулся.
- Послушай ... твою мать! - огорошил его Дрыгало. - Им сейчас по 200 грамм срочно нужно для снятия стресса. Они мне даже самолет не сломали. А ты со своими бумажками лезешь.
- Да, да, - Бобров повернулся к своему водителю. - Отвези ребят в ресторан, скажи, что я разрешил. И чтобы никаких денег. Всё остальное - завтра. Завтра, Заболотный. Вы уж извините, Никита Петрович. Занимайся эвакуацией самолёта, - сказал он Дрыгало. - Нам тут уже делать нечего.
Через два часа самолёт специальным оборудованием подняли и оттащили к зданию АТБ, где исследованием шасси займётся комиссия. Ей предстоит выяснить причину происшедшего. И выяснит. На земле это сделать несложно.
Из ресторана был прекрасный обзор на лётное поле и персонал его, прильнув к окнам, наблюдал аварийную посадку. А когда приехал экипаж, они и без указаний притащили и коньяк, и водки, и закуски. Тем более, что в экипаже Самохина под стать ему были красавцы мужчины.
---------------------------------
Вечером Бобров разговаривал с начальником управления. Доложил ему о происшествии, кратко описал обстановку в отряде.
- Как дела с планом? - спросил тот.
- Вытянем план, но беда - самолетов не хватает. Не подкинешь какой-нибудь завалящий?
- Не гневи бога, Фёдор. Их нигде не хватает. Ты по сравнению с другими лучше выглядишь.
- Зато и план самый большой в управлении, - возразил Бобров.
- Не спорю, - согласился далёкий собеседник. - Я хотел у тебя ещё самолёт забрать, да теперь ты сам без машины остался. Ремонт большой нужен?
- Если заводчики не подведут - дней через 10 самолёт будет в строю. Повреждения минимальные. Хорошо сработал Самохин.
- Представь к награде. Да, комиссия по расследованию завтра прибудет, но чтобы дело ускорить, пусть там Дрыгало начинает разборку и определяется. Сложного-то ничего нет. Как химики твои, больше не бастуют?
- Они и не бастовали, так, пытались только.
- А до меня дошли слухи, - закряхтела трубка. - Решил все вопросы?
- Решил, - усмехнулся Бобров. - Как же иначе. Кстати, как в других отрядах работают?
- Молча, - вздохнул начальник управления. - Это ты можешь взять на себя смелость приказы министра отменять. Но, смотри, Фёдор, министр-то сейчас новый, а старые приказы никто не отменял. Случись что, сам знаешь!
- А нам уже поздно бояться, - снова усмехнулся в трубку командир. - Своё отбоялись.
- Чего это ты так заговорил, Фёдор? Никак, на покой собрался? Это никогда не поздно. Работай, пока работается.
- Ты знаешь, скоро наш СТК примет решение о выходе из управления и назначит выборы командира.
- Это не так-то просто, Фёдор.
- У нас серьёзно за это взялись.
Трубка долго молчала. Затем раздался неуверенный голос начальника управления:
- Ничего определённого, Фёдор, сказать тебе сейчас не могу. Другие отряды пока об этом не помышляют. Доживём до осени - видно будет. Ещё есть ко мне что-нибудь? Нет? Ну, тогда будь здоров!
Едва он положил трубку, как вошёл начальник штаба Шилов. В руке его была одна единственная бумага. .
- Что-то ты сегодня на документы скромен, Василий Васильевич?
- Да вот, ещё сразу после конференции СТК написал, - протянул тот бумагу.
- Что это?
- Рапорт. Отпусти, Фёдор.
Бобров прочитал и встал из-за стола.
- Так! - заходил он по кабинету. - Старые опытные крысы бегут с корабля первыми?
- Мне уже седьмой десяток. Пора на покой. Да и работать тяжело стало. Всякие СТК, комиссии. Дисциплина падает. В наше время этого не было.
- Мне и Агеев сегодня после собрания заявил, что подумывает уйти. Вы что, сговорились?
- Да нет. Я же говорю, тяжело работать стало.
- Я понял тебя, Василий Васильевич. Квартиру легче дать, чем потом её отобрать. Конечно, с ноликом ты нехорошо сделал. А я утверждал, не вникая. Не так надо было.
- Бес попутал. Прости, Фёдор. Не дай бог, думаю, отдам концы, так и без жилья сын останется. Своё-то, сам знаешь...
- Понятно, - закурил Бобров. - Может, передумаешь?
- Нет, Фёдор. Подпиши. Неудобно мне теперь. Я отработаю две недели, как положено.
- Придётся. Кого вместо себя предлагаешь?
- Думаю, бывшего командира эскадрильи Храмова.
- Которого в своё время сняли за плохую дисциплину в подразделении?
- Сняли за то, что сгорел его Ан-24 в Саратове. Ну а если уж быть точным - он сам написал рапорт. Как сегодня сказали бы, пострадал за излишний демократизм.
- Не знаю, сработаемся ли мы с ним? - Бобров закашлялся и загасил сигарету.
- Сработаетесь. Он демократ, сейчас же такие люди нужны.
- Зато я консерватор, - улыбнулся Бобров. - Нас уже поздно перестраивать.
- Это точно. Но ты, зато, дипломат, Фёдор. Так, подпиши...
- Чем заниматься будешь Василий Васильевич? Ты же прирождённый штабист. Пропадёшь без работы.
- На даче работы много.
- Да, на даче много работы. Я вот всё никак свою не дострою.
Дача у Боброва, как и у Шилова, была. Но оба оставили их сыновьям, а с началом перестройки, когда землю получить стало значительно легче и отменили идиотские ограничения в строительстве, приступили к строительству новых. Это уже были особняки. Боброву почти ежедневно выделяли несколько строителей из местного РСУ, но дело шло медленно из-за нехватки нужных материалов. Всё было дефицитом, в магазине и гвоздя не купить. Хорошо, что ещё можно что-то выписать для нужд аэропорта. Ну а отсюда забрать и перевести потом на дачу - не проблема. Краску, кирпич и другую мелочь ему уже завезли. На неделе начальник РСУ обещал завезти кровельный материал. Сейчас вот делают рамы и двери. Надо, надо до осени всё закончить. До этих чёртовых выборов.
- Ну что же, - подвинул он к себе рапорт, - раз решил уходить - держать нельзя. - И размашисто расписался. - Завтра приводи Храмова на стажировку. И ещё. Не будем нарушать традицию. Подготовь приказ: за многолетнюю и безупречную... ну сам знаешь, как лучше. Благодарность и денежную премию.
- На кого?
- На себя.
- Сам на себя?
- На себя. Не я же этим буду заниматься. Пока ты ещё начальник штаба. По закону, целых две недели. А я подписывать буду приказ.
- Понял. Спасибо, Фёдор.
И Шилов, сутулясь, вышел из кабинета.
------------------------------
Командир эскадрильи Бек произвёл посадку на 6 минут позже захода солнца. Какой-то умник написал в НПП (наставление по производству полётов), что производственные полёты ночью на самолёте Ая-2 выполнять нельзя. Разрешены только тренировочные, аварийно-спасательные и полеты по санитарным заданиям. Всё! Бек же летал по патрулированию нефтепровода, а этот вид работ не попадал под разрешённый. Утром на оперативке об этом доложил Боброву начальник УВД, который давно имел зуб на Бека за его своенравность. Вспомнить хотя бы его посадку с подбором около самой полосы. Как тогда ни косились на него диспетчеры, но сделать ничего не могли. Они перетряхнули все документы, но так нигде и не нашли запрета садиться с подбором там, где пожелает экипаж.
Летом от захода солнца до наступления темноты проходит около часа, и никакой опасности посадка Бека не представляла. По сути, был ещё день. Да если бы была и самая черная ночь, он успешно бы закончил полёт, так как имел допуск и налетал ночью не одну сотню часов.
Но есть нелепый документ, и есть формальное нарушение его требований. В Аэрофлоте это более, чем достаточно, чтобы расправиться с неугодным или как следует потрепать нервы. В другое время Бобров посчитал бы ниже своего достоинства даже обсуждать такой мелочный вопрос, но фамилия Бека в последнее время звучала часто. Три экипажа, взлетевшие без масла - его. Весной на стоянках устроил представление — Бек. Того позора он не может забыть до сих пор. На оперативной точке столкновение с машиной - экипаж Бека. И вот теперь опять Бек. Помнится, зимой он что-то там учудил и был конфликт со службой движения. Хотя, В УВД ещё те буквоеды сидят! Да оно и понятно. С них выполнение плана не спрашивают. Чем меньше полётов - тем им лучше.
Нет, с Беком пора разобраться. И он вызвал Заболотного. Его он терпеть не мог, как не терпел всех этих академических выскочек. Но всё же приходилось терпеть. И терпел исключительно за исполнительность. Руками Заболотного он мог с любым лётчиком сделать всё, что угодно. Этот парень рогами и копытами будет рыть землю, чтобы удержаться на своей должности.
- Вот что, Заболотный, - сказал он, когда тот вошёл и подобострастно вытянулся у стола. - С Беком надо что-то делать. Вчера у него опять было нарушение.
- Его же хотели пригласить на партком?
- Хотели, но зачем? В его эскадрилье цепь нарушений, а теперь и сам лично нарушил. Мне кажется, он слишком прямолинейно понял перестройку и демократию. Я думал, что он сделает выводы после тех трёх возвратов, но, увы, ошибся. Что ты об этом думаешь?
- Да, я думал об этом, товарищ командир. Да и Никита Петрович как-то интересовался у меня состоянием дел в подразделении Бека. Думаю, не напрасно. Он тоже обеспокоен. Но лётчики его любят и если будут выборы...
- ...То его снова выберут? А кто его утвердит, если у него выговор? Небось, в совокупности всех нарушений на строгач тянет. Простой-то у него уже есть. Должность командира эскадрильи беспокойная, энергии требует, а он уже человек немолодой. Подумай над этим. Кажется, у тебя там есть вакантная должность командира транспортного звена?
- Я всё понял, товарищ командир! - и Заболотный удалился.
«Ну, этот нароет компромата, - подумал, глядя вслед уходящему заму Бобров. - С училищных лет все припомнит. Буквоед ещё тот, с академическим образованием. Наверняка и на моё место мечтает пролезть. Не дай бог! Всё развалит без всякой перестройки. Точнее, все разбегутся от него сами».
А зимой с Беком произошёл случай можно сказать юмористический, могущий произойти только в авиации.
В тот день он возвращался из полета по санитарному заданию в сложных метеоусловиях. У земли дул порывистый ветер, была сильная метель, но, что самое неприятное, синоптики давали видимость на старте 900 метров. А это хуже минимума для посадки на 100 метров.
Его предупредили об этом и советовали идти на запасной аэродром, но все запасные имели не намного лучшую погоду, и одному богу было известно, какая там станет погода к моменту его прилёта. К тому же в салоне на носилках лежал больной, нуждающийся в срочной операции. И Бек упрямо пробивался сквозь метель к базовому аэродрому, надеясь, что уж какие-то несчастные сто метров не будут помехой для посадки. Санитарные самолёты, случалось, принимали при подобной погоде. Уж диспетчер-то его поймет и в последний момент даст 1000 метров.
Но диспетчер посадки его не понял и порекомендовал уходить на запасной. Он, как и Бек, был большой любитель поговорить. И они разговорились, благо никаких других бортов в зоне посадки не было, никто не мешал. Бек летал над стартом без снижения, не желая уходить на запасной. Топлива у него было ещё много, и за это он не волновался. Самовольно же сесть не решался, хотя прекрасно видел полосу сверху, о чём и сказал диспетчеру посадки.
- Я тоже вижу 1000 метров, - ответил диспетчер, - но вот тут рядом сидит девочка, синоптик-наблюдатель, она не видит. А официальные данные - это данные синоптиков. Поэтому посадку я вам разрешить не могу, - поучал диспетчер Бека тоном, каким поучают неразумного ребёнка. - Так что следуйте на запасной аэродром.
- Но возможно у девочки плохое зрение, - выдвинул аргумент Бек.
- Возможно, - отвечали с земли. — Но этого я не знаю.
- У меня на борту тяжело больной человек, - продолжал командир эскадрильи, - и я имею право сесть при погоде ниже минимума.
- Раз имеете право - садитесь.
- Так вы же не разрешаете!
- Не разрешаю потому, что, в отличие от вас, не имею права разрешать посадку ниже минимума.
- Да что там у тебя за девочка слепая! - возмутился Бек. - Ты ей объясни, что видимость гораздо больше. - Пусть посмотрит в противоположную сторону. Туда тоже 900 метров видно. В итоге - 1800 метров. Да пускай она хоть тысячу увидит.
Диспетчер молчал. Вероятно, объяснял это девочке. Потом сказал:
- Она не понимает. Она говорит, что смотреть нужно только в одну сторону.
Бек с досады так тряхнул штурвал, что больной едва не слетел с носилок и тихонько заскулил, решив, что самолёт падает. Он сделал ещё два круга, но девочка так и не увидела недостающие ему сто метров. Это возмутило опытного лётчика до глубины души. Он, пилот первого класса, пролетавший более тридцати лет из-за какой-то слепой зассыхи должен уходить на запасной аэродром, когда в аэропорту ждёт больного карета скорой помощи. Да ведь умрёт, чёрт возьми, больной! И кто будет виноват? Да никто. Погода? Нет, он, пилот первого класса Бек будет считать себя виноватым. Ну, блин, и документы у нас! Он единственный, кто берёт на себя ответственность за спасение человека и может это сделать, но ему не дают. .
И его осенило. А зачем ему нужно разрешение диспетчера? Если нельзя сесть на полосу, то можно сесть рядом с полосой. Ему, имеющему богатейший подбор посадочных площадок с воздуха, это не стоило никакого труда. Только два часа назад, когда в пурге пробивался к забытой богом деревеньке, он садился не в таких, а в гораздо худших условиях. Это он и объяснил диспетчеру. Тот растерялся. Ни в одном документе он не читал, что этого делать нельзя. Да и кто же это будет делать, если рядом полоса. Чиновники такого просто не могли представить, иначе бы точно запретили. Но иногда жизнь бывает разнообразнее самых изощрённых фантазий.
- Ты несёшь ответственность за мою посадку на полосу. А если я сяду рядом с подбором - ты не виноват, ибо за подбор и определение погоды уже несу ответственность полностью только я один, - объяснил он диспетчеру и, несмотря на его слабые протесты, преспокойно сел на ровное колхозное поле, на территории которого, собственно, и была взлётная полоса. Самолёт был на лыжах, и никакой опасности посадка не представляла. После этого он на глазах изумлённого диспетчера подрулил к полосе и с ехидством в голосе спросил:
- Пересечь полосу-то разрешишь?
- Разрешаю, - пробурчал диспетчер.
И Бек преспокойно зарулил на стоянку. Больного, сверкая мигалкой и повизгивая сиреной, увезла машина. А командира встретил донельзя разгневанный руководитель полётов.
- Ты что же это позволяешь себе, командир? - вскричал он. - Какие примеры подаёшь рядовым лётчикам? Это же явное нарушение минимума погоды!
Бек был не менее разъярен не ласковым приёмом.
- Что, уже успел доложить? - почернел он. - Я на его полосу не садился.
- Но видимость-то не позволяла садиться, - бушевал РП.
- Это почему? - удивился Бек. - У меня есть право подбора. А там я имею право сам определять и длину полосы, и видимость для посадки, и состояние полосы без всяких вчерашних школьниц, которых вы насажали рядом с диспетчером. Слепых, кстати.
- Но видимость была 900 метров!
- У вас что же, на колхозном поле тоже наблюдатели сидят? - ехидно осведомился командир эскадрильи.
- Не строй из меня идиота! - ещё яростней заорал РП. - Я сейчас же напишу рапорт Боброву и в инспекцию о твоём нарушении.
- Пиши хоть министру и господу богу, - разрешил он. - Но лучше пиши председателю колхоза. Это на его поле я садился, а не на твою полосу. Можешь даже плёнку магнитофонную снять, там есть подтверждение, куда я садился. Кстати, я жизнь человеку спас.
РП оказался в интересной ситуации и понимал, что юридически доказать ничего не сможет. Ну, сел Бек с подбором, ну и что же, у него есть такое право. А что сел рядом с аэродромом, так нигде не написано, что этого делать нельзя.
Разъяренный РП сел в машину и уехал. Но плёнку всё же приказал снять и сделать выписку. В ней нашли нарушения фразеологии, как со стороны диспетчера, так и со стороны Бека. Даже буквоед Заболотный не нашёл достаточных оснований для наказания, хотя два дня перетряхивал все нормативные документы. Выходило, что сев рядом с полосой умышленно, Бек ничего не нарушил. А вот если бы он заходил на полосу, а сел рядом - это было бы грубейшее нарушение. Интересная страна авиация!
Но всё же тогда и ему и диспетчеру за злостные нарушения фразеологии объявили по выговору. Не знаю, как у других, но в авиации, если захотели по какой-то причине кого-то «съесть» - съедали. Тут система сбоев не давала. Хотя уже и не действовал устав о дисциплине. Что такое суд и адвокат, тогда ещё лётчики и не знали. Не принято было. Да и сейчас они этим пользуются очень редко. А зря иногда.
Та система, которая была в советские времена, во многом осталась и перешла в третье тысячелетие. А конфликтовать с системой - себе дороже. .
За непрекращающиеся нарушения в эскадрилье Беку объявили строгий выговор, освободили от занимаемой должности и перевели на должность командира транспортного звена. Как он это переживал, знали только дома.
Секретарь партийной организации 3-го лётного отряда Агапкин Александр Михайлович несколько дней не мог провести запланированное партийное собрание - не было кворума. Агапкин упрашивал лётчиков прийти, они морщились, обещали и... не являлись. Тогда командир отряда Байкалов предложил совместить мероприятие с разбором полётов. Пусть попробуют сюда не явится. Явились все.
- Ты только перерыв не объявляй после разбора, - напутствовал командира парторг, - иначе разбегутся, как тараканы.
На повестке дня стояло два вопроса: неудовлетворительная уплата членских взносов и приём в члены КПСС. В последнее время многие коммунисты - ранее невозможное дело -перестали платить членские взносы, как их не упрашивал Агапкин погасить задолженность.
Командир эскадрильи Глотов уходил в отпуск, и ему с учётом всех выплат начислили этих взносов больше 30 рублей.
- Нет, вы только посмотрите! - нешуточно страдал он. - За что и кому такие деньги? За них же три дня вкалывать нужно. А тут - возьми и отдай!
- А вы не платите, командир, - видя страдания Глотова, посоветовал беспартийный Митрошкин. - Хватит подкармливать вдохновительницу всех наших побед. Зажралась она, родная.
- Тебе легко говорить, тебя к Агееву на ковёр не потянут, - огрызнулся Глотов.
- Не потянут, - согласился Митрошкин. - А за что? Дисциплины я не нарушаю. Вот отлетал месячную санитарную норму за двадцать дней - это нарушение. Её положено за месяц налётывать. Но партия требует - и я пошёл ей навстречу. Помочь в её титанической борьбе за повышение урожайности - пожалуйста, но подкармливать её - извините.
Был день аванса и Глотов гнал своих лётчиков к Агапкину платить членские взносы.
- Не могу приказывать, но советую заплатить, чтобы потом на собрании не краснеть.
- Ага, пол аванса отдать дядям на икорку, - возразил кто-то. - В магазинах ничего нет, а на рынке цены кусаются. С чего бы я такой партии должен потом заработанные денежки отдавать? Мы так не договаривались. Она вон страну без войны до талонов довела.
- Ай-ай-ай, какой несознательный коммунист, - осуждающе замотал головой Митрошкин. - И как таких несознательных людей ещё в партии держат! Кстати, ты ей не только на икорку отдаёшь, но ещё и на коньячок остаётся.
Никто к Агапкину не пошёл. В последнее время многие не платили членские взносы, надеясь, что за неуплату выйдут из партии автоматически, как написано в уставе. Партийная дисциплина в стране катастрофически падала, никто уже не боялся исключения. По телевидению показывали и писали в газетах, что кое-где люди демонстративно выбрасывают и даже сжигают свои партийные билеты. Но это рабочие, пролетариат, которому, как известно, кроме цепей, нечего терять. А вот чтобы в авиации...
Сразу же после разбора на трибуну взобрался Агапкин.
- Товарищи, прошу остаться только членов партии и кандидатов. Собрание будет закрытым. Остальные свободны.
В зале было душно, и народ с нетерпением рванулся к выходу. Улизнули под шумок и некоторые коммунисты. Выбрали президиум.
- На повестке дня два вопроса, - сказал Агапкин. - Начнём с первого. В последние месяцы в отряде сложилась нетерпимая обстановка с уплатой членских взносов. Поймите, что с меня за это спрашивают. Вольно, нет ли, но я стал козлом отпущения. Некоторые, - он заглянул в список, - не платят взносы уже по пол года. Я не буду говорить фамилии, каждый знает свои долги. Давайте, товарищи коммунисты, что-то решать. Так продолжаться дальше не может.
- А сколько может продолжаться безобразие в стране? - встал один из лётчиков. - Четвёртый год идёт так называемая перестройка, а что перестроили в лучшую сторону? С каждым месяцем всё хуже становится. Или не знаете, что в народе про партию говорят? А говорят, что до ручки довела страну наша вдохновительница. Вот мне, например, стыдно, что я состою в такой партии.
- Правильно, - загудели в зале. - Зачем нам такая партия.
- Где обещанный коммунизм?
- Ты в нем уже живёшь. Не ощущаешь?
- Ощущаю «очередные временные трудности». Известная сказка про белого бычка. Куда придём с такой партией?
- Зато и план самый большой в управлении, - возразил Бобров.
- Не спорю, - согласился далёкий собеседник. - Я хотел у тебя ещё самолёт забрать, да теперь ты сам без машины остался. Ремонт большой нужен?
- Если заводчики не подведут - дней через 10 самолёт будет в строю. Повреждения минимальные. Хорошо сработал Самохин.
- Представь к награде. Да, комиссия по расследованию завтра прибудет, но чтобы дело ускорить, пусть там Дрыгало начинает разборку и определяется. Сложного-то ничего нет. Как химики твои, больше не бастуют?
- Они и не бастовали, так, пытались только.
- А до меня дошли слухи, - закряхтела трубка. - Решил все вопросы?
- Решил, - усмехнулся Бобров. - Как же иначе. Кстати, как в других отрядах работают?
- Молча, - вздохнул начальник управления. - Это ты можешь взять на себя смелость приказы министра отменять. Но, смотри, Фёдор, министр-то сейчас новый, а старые приказы никто не отменял. Случись что, сам знаешь!
- А нам уже поздно бояться, - снова усмехнулся в трубку командир. - Своё отбоялись.
- Чего это ты так заговорил, Фёдор? Никак, на покой собрался? Это никогда не поздно. Работай, пока работается.
- Ты знаешь, скоро наш СТК примет решение о выходе из управления и назначит выборы командира.
- Это не так-то просто, Фёдор.
- У нас серьёзно за это взялись.
Трубка долго молчала. Затем раздался неуверенный голос начальника управления:
- Ничего определённого, Фёдор, сказать тебе сейчас не могу. Другие отряды пока об этом не помышляют. Доживём до осени - видно будет. Ещё есть ко мне что-нибудь? Нет? Ну, тогда будь здоров!
Едва он положил трубку, как вошёл начальник штаба Шилов. В руке его была одна единственная бумага. .
- Что-то ты сегодня на документы скромен, Василий Васильевич?
- Да вот, ещё сразу после конференции СТК написал, - протянул тот бумагу.
- Что это?
- Рапорт. Отпусти, Фёдор.
Бобров прочитал и встал из-за стола.
- Так! - заходил он по кабинету. - Старые опытные крысы бегут с корабля первыми?
- Мне уже седьмой десяток. Пора на покой. Да и работать тяжело стало. Всякие СТК, комиссии. Дисциплина падает. В наше время этого не было.
- Мне и Агеев сегодня после собрания заявил, что подумывает уйти. Вы что, сговорились?
- Да нет. Я же говорю, тяжело работать стало.
- Я понял тебя, Василий Васильевич. Квартиру легче дать, чем потом её отобрать. Конечно, с ноликом ты нехорошо сделал. А я утверждал, не вникая. Не так надо было.
- Бес попутал. Прости, Фёдор. Не дай бог, думаю, отдам концы, так и без жилья сын останется. Своё-то, сам знаешь...
- Понятно, - закурил Бобров. - Может, передумаешь?
- Нет, Фёдор. Подпиши. Неудобно мне теперь. Я отработаю две недели, как положено.
- Придётся. Кого вместо себя предлагаешь?
- Думаю, бывшего командира эскадрильи Храмова.
- Которого в своё время сняли за плохую дисциплину в подразделении?
- Сняли за то, что сгорел его Ан-24 в Саратове. Ну а если уж быть точным - он сам написал рапорт. Как сегодня сказали бы, пострадал за излишний демократизм.
- Не знаю, сработаемся ли мы с ним? - Бобров закашлялся и загасил сигарету.
- Сработаетесь. Он демократ, сейчас же такие люди нужны.
- Зато я консерватор, - улыбнулся Бобров. - Нас уже поздно перестраивать.
- Это точно. Но ты, зато, дипломат, Фёдор. Так, подпиши...
- Чем заниматься будешь Василий Васильевич? Ты же прирождённый штабист. Пропадёшь без работы.
- На даче работы много.
- Да, на даче много работы. Я вот всё никак свою не дострою.
Дача у Боброва, как и у Шилова, была. Но оба оставили их сыновьям, а с началом перестройки, когда землю получить стало значительно легче и отменили идиотские ограничения в строительстве, приступили к строительству новых. Это уже были особняки. Боброву почти ежедневно выделяли несколько строителей из местного РСУ, но дело шло медленно из-за нехватки нужных материалов. Всё было дефицитом, в магазине и гвоздя не купить. Хорошо, что ещё можно что-то выписать для нужд аэропорта. Ну а отсюда забрать и перевести потом на дачу - не проблема. Краску, кирпич и другую мелочь ему уже завезли. На неделе начальник РСУ обещал завезти кровельный материал. Сейчас вот делают рамы и двери. Надо, надо до осени всё закончить. До этих чёртовых выборов.
- Ну что же, - подвинул он к себе рапорт, - раз решил уходить - держать нельзя. - И размашисто расписался. - Завтра приводи Храмова на стажировку. И ещё. Не будем нарушать традицию. Подготовь приказ: за многолетнюю и безупречную... ну сам знаешь, как лучше. Благодарность и денежную премию.
- На кого?
- На себя.
- Сам на себя?
- На себя. Не я же этим буду заниматься. Пока ты ещё начальник штаба. По закону, целых две недели. А я подписывать буду приказ.
- Понял. Спасибо, Фёдор.
И Шилов, сутулясь, вышел из кабинета.
------------------------------
Командир эскадрильи Бек произвёл посадку на 6 минут позже захода солнца. Какой-то умник написал в НПП (наставление по производству полётов), что производственные полёты ночью на самолёте Ая-2 выполнять нельзя. Разрешены только тренировочные, аварийно-спасательные и полеты по санитарным заданиям. Всё! Бек же летал по патрулированию нефтепровода, а этот вид работ не попадал под разрешённый. Утром на оперативке об этом доложил Боброву начальник УВД, который давно имел зуб на Бека за его своенравность. Вспомнить хотя бы его посадку с подбором около самой полосы. Как тогда ни косились на него диспетчеры, но сделать ничего не могли. Они перетряхнули все документы, но так нигде и не нашли запрета садиться с подбором там, где пожелает экипаж.
Летом от захода солнца до наступления темноты проходит около часа, и никакой опасности посадка Бека не представляла. По сути, был ещё день. Да если бы была и самая черная ночь, он успешно бы закончил полёт, так как имел допуск и налетал ночью не одну сотню часов.
Но есть нелепый документ, и есть формальное нарушение его требований. В Аэрофлоте это более, чем достаточно, чтобы расправиться с неугодным или как следует потрепать нервы. В другое время Бобров посчитал бы ниже своего достоинства даже обсуждать такой мелочный вопрос, но фамилия Бека в последнее время звучала часто. Три экипажа, взлетевшие без масла - его. Весной на стоянках устроил представление — Бек. Того позора он не может забыть до сих пор. На оперативной точке столкновение с машиной - экипаж Бека. И вот теперь опять Бек. Помнится, зимой он что-то там учудил и был конфликт со службой движения. Хотя, В УВД ещё те буквоеды сидят! Да оно и понятно. С них выполнение плана не спрашивают. Чем меньше полётов - тем им лучше.
Нет, с Беком пора разобраться. И он вызвал Заболотного. Его он терпеть не мог, как не терпел всех этих академических выскочек. Но всё же приходилось терпеть. И терпел исключительно за исполнительность. Руками Заболотного он мог с любым лётчиком сделать всё, что угодно. Этот парень рогами и копытами будет рыть землю, чтобы удержаться на своей должности.
- Вот что, Заболотный, - сказал он, когда тот вошёл и подобострастно вытянулся у стола. - С Беком надо что-то делать. Вчера у него опять было нарушение.
- Его же хотели пригласить на партком?
- Хотели, но зачем? В его эскадрилье цепь нарушений, а теперь и сам лично нарушил. Мне кажется, он слишком прямолинейно понял перестройку и демократию. Я думал, что он сделает выводы после тех трёх возвратов, но, увы, ошибся. Что ты об этом думаешь?
- Да, я думал об этом, товарищ командир. Да и Никита Петрович как-то интересовался у меня состоянием дел в подразделении Бека. Думаю, не напрасно. Он тоже обеспокоен. Но лётчики его любят и если будут выборы...
- ...То его снова выберут? А кто его утвердит, если у него выговор? Небось, в совокупности всех нарушений на строгач тянет. Простой-то у него уже есть. Должность командира эскадрильи беспокойная, энергии требует, а он уже человек немолодой. Подумай над этим. Кажется, у тебя там есть вакантная должность командира транспортного звена?
- Я всё понял, товарищ командир! - и Заболотный удалился.
«Ну, этот нароет компромата, - подумал, глядя вслед уходящему заму Бобров. - С училищных лет все припомнит. Буквоед ещё тот, с академическим образованием. Наверняка и на моё место мечтает пролезть. Не дай бог! Всё развалит без всякой перестройки. Точнее, все разбегутся от него сами».
А зимой с Беком произошёл случай можно сказать юмористический, могущий произойти только в авиации.
В тот день он возвращался из полета по санитарному заданию в сложных метеоусловиях. У земли дул порывистый ветер, была сильная метель, но, что самое неприятное, синоптики давали видимость на старте 900 метров. А это хуже минимума для посадки на 100 метров.
Его предупредили об этом и советовали идти на запасной аэродром, но все запасные имели не намного лучшую погоду, и одному богу было известно, какая там станет погода к моменту его прилёта. К тому же в салоне на носилках лежал больной, нуждающийся в срочной операции. И Бек упрямо пробивался сквозь метель к базовому аэродрому, надеясь, что уж какие-то несчастные сто метров не будут помехой для посадки. Санитарные самолёты, случалось, принимали при подобной погоде. Уж диспетчер-то его поймет и в последний момент даст 1000 метров.
Но диспетчер посадки его не понял и порекомендовал уходить на запасной. Он, как и Бек, был большой любитель поговорить. И они разговорились, благо никаких других бортов в зоне посадки не было, никто не мешал. Бек летал над стартом без снижения, не желая уходить на запасной. Топлива у него было ещё много, и за это он не волновался. Самовольно же сесть не решался, хотя прекрасно видел полосу сверху, о чём и сказал диспетчеру посадки.
- Я тоже вижу 1000 метров, - ответил диспетчер, - но вот тут рядом сидит девочка, синоптик-наблюдатель, она не видит. А официальные данные - это данные синоптиков. Поэтому посадку я вам разрешить не могу, - поучал диспетчер Бека тоном, каким поучают неразумного ребёнка. - Так что следуйте на запасной аэродром.
- Но возможно у девочки плохое зрение, - выдвинул аргумент Бек.
- Возможно, - отвечали с земли. — Но этого я не знаю.
- У меня на борту тяжело больной человек, - продолжал командир эскадрильи, - и я имею право сесть при погоде ниже минимума.
- Раз имеете право - садитесь.
- Так вы же не разрешаете!
- Не разрешаю потому, что, в отличие от вас, не имею права разрешать посадку ниже минимума.
- Да что там у тебя за девочка слепая! - возмутился Бек. - Ты ей объясни, что видимость гораздо больше. - Пусть посмотрит в противоположную сторону. Туда тоже 900 метров видно. В итоге - 1800 метров. Да пускай она хоть тысячу увидит.
Диспетчер молчал. Вероятно, объяснял это девочке. Потом сказал:
- Она не понимает. Она говорит, что смотреть нужно только в одну сторону.
Бек с досады так тряхнул штурвал, что больной едва не слетел с носилок и тихонько заскулил, решив, что самолёт падает. Он сделал ещё два круга, но девочка так и не увидела недостающие ему сто метров. Это возмутило опытного лётчика до глубины души. Он, пилот первого класса, пролетавший более тридцати лет из-за какой-то слепой зассыхи должен уходить на запасной аэродром, когда в аэропорту ждёт больного карета скорой помощи. Да ведь умрёт, чёрт возьми, больной! И кто будет виноват? Да никто. Погода? Нет, он, пилот первого класса Бек будет считать себя виноватым. Ну, блин, и документы у нас! Он единственный, кто берёт на себя ответственность за спасение человека и может это сделать, но ему не дают. .
И его осенило. А зачем ему нужно разрешение диспетчера? Если нельзя сесть на полосу, то можно сесть рядом с полосой. Ему, имеющему богатейший подбор посадочных площадок с воздуха, это не стоило никакого труда. Только два часа назад, когда в пурге пробивался к забытой богом деревеньке, он садился не в таких, а в гораздо худших условиях. Это он и объяснил диспетчеру. Тот растерялся. Ни в одном документе он не читал, что этого делать нельзя. Да и кто же это будет делать, если рядом полоса. Чиновники такого просто не могли представить, иначе бы точно запретили. Но иногда жизнь бывает разнообразнее самых изощрённых фантазий.
- Ты несёшь ответственность за мою посадку на полосу. А если я сяду рядом с подбором - ты не виноват, ибо за подбор и определение погоды уже несу ответственность полностью только я один, - объяснил он диспетчеру и, несмотря на его слабые протесты, преспокойно сел на ровное колхозное поле, на территории которого, собственно, и была взлётная полоса. Самолёт был на лыжах, и никакой опасности посадка не представляла. После этого он на глазах изумлённого диспетчера подрулил к полосе и с ехидством в голосе спросил:
- Пересечь полосу-то разрешишь?
- Разрешаю, - пробурчал диспетчер.
И Бек преспокойно зарулил на стоянку. Больного, сверкая мигалкой и повизгивая сиреной, увезла машина. А командира встретил донельзя разгневанный руководитель полётов.
- Ты что же это позволяешь себе, командир? - вскричал он. - Какие примеры подаёшь рядовым лётчикам? Это же явное нарушение минимума погоды!
Бек был не менее разъярен не ласковым приёмом.
- Что, уже успел доложить? - почернел он. - Я на его полосу не садился.
- Но видимость-то не позволяла садиться, - бушевал РП.
- Это почему? - удивился Бек. - У меня есть право подбора. А там я имею право сам определять и длину полосы, и видимость для посадки, и состояние полосы без всяких вчерашних школьниц, которых вы насажали рядом с диспетчером. Слепых, кстати.
- Но видимость была 900 метров!
- У вас что же, на колхозном поле тоже наблюдатели сидят? - ехидно осведомился командир эскадрильи.
- Не строй из меня идиота! - ещё яростней заорал РП. - Я сейчас же напишу рапорт Боброву и в инспекцию о твоём нарушении.
- Пиши хоть министру и господу богу, - разрешил он. - Но лучше пиши председателю колхоза. Это на его поле я садился, а не на твою полосу. Можешь даже плёнку магнитофонную снять, там есть подтверждение, куда я садился. Кстати, я жизнь человеку спас.
РП оказался в интересной ситуации и понимал, что юридически доказать ничего не сможет. Ну, сел Бек с подбором, ну и что же, у него есть такое право. А что сел рядом с аэродромом, так нигде не написано, что этого делать нельзя.
Разъяренный РП сел в машину и уехал. Но плёнку всё же приказал снять и сделать выписку. В ней нашли нарушения фразеологии, как со стороны диспетчера, так и со стороны Бека. Даже буквоед Заболотный не нашёл достаточных оснований для наказания, хотя два дня перетряхивал все нормативные документы. Выходило, что сев рядом с полосой умышленно, Бек ничего не нарушил. А вот если бы он заходил на полосу, а сел рядом - это было бы грубейшее нарушение. Интересная страна авиация!
Но всё же тогда и ему и диспетчеру за злостные нарушения фразеологии объявили по выговору. Не знаю, как у других, но в авиации, если захотели по какой-то причине кого-то «съесть» - съедали. Тут система сбоев не давала. Хотя уже и не действовал устав о дисциплине. Что такое суд и адвокат, тогда ещё лётчики и не знали. Не принято было. Да и сейчас они этим пользуются очень редко. А зря иногда.
Та система, которая была в советские времена, во многом осталась и перешла в третье тысячелетие. А конфликтовать с системой - себе дороже. .
За непрекращающиеся нарушения в эскадрилье Беку объявили строгий выговор, освободили от занимаемой должности и перевели на должность командира транспортного звена. Как он это переживал, знали только дома.
Секретарь партийной организации 3-го лётного отряда Агапкин Александр Михайлович несколько дней не мог провести запланированное партийное собрание - не было кворума. Агапкин упрашивал лётчиков прийти, они морщились, обещали и... не являлись. Тогда командир отряда Байкалов предложил совместить мероприятие с разбором полётов. Пусть попробуют сюда не явится. Явились все.
- Ты только перерыв не объявляй после разбора, - напутствовал командира парторг, - иначе разбегутся, как тараканы.
На повестке дня стояло два вопроса: неудовлетворительная уплата членских взносов и приём в члены КПСС. В последнее время многие коммунисты - ранее невозможное дело -перестали платить членские взносы, как их не упрашивал Агапкин погасить задолженность.
Командир эскадрильи Глотов уходил в отпуск, и ему с учётом всех выплат начислили этих взносов больше 30 рублей.
- Нет, вы только посмотрите! - нешуточно страдал он. - За что и кому такие деньги? За них же три дня вкалывать нужно. А тут - возьми и отдай!
- А вы не платите, командир, - видя страдания Глотова, посоветовал беспартийный Митрошкин. - Хватит подкармливать вдохновительницу всех наших побед. Зажралась она, родная.
- Тебе легко говорить, тебя к Агееву на ковёр не потянут, - огрызнулся Глотов.
- Не потянут, - согласился Митрошкин. - А за что? Дисциплины я не нарушаю. Вот отлетал месячную санитарную норму за двадцать дней - это нарушение. Её положено за месяц налётывать. Но партия требует - и я пошёл ей навстречу. Помочь в её титанической борьбе за повышение урожайности - пожалуйста, но подкармливать её - извините.
Был день аванса и Глотов гнал своих лётчиков к Агапкину платить членские взносы.
- Не могу приказывать, но советую заплатить, чтобы потом на собрании не краснеть.
- Ага, пол аванса отдать дядям на икорку, - возразил кто-то. - В магазинах ничего нет, а на рынке цены кусаются. С чего бы я такой партии должен потом заработанные денежки отдавать? Мы так не договаривались. Она вон страну без войны до талонов довела.
- Ай-ай-ай, какой несознательный коммунист, - осуждающе замотал головой Митрошкин. - И как таких несознательных людей ещё в партии держат! Кстати, ты ей не только на икорку отдаёшь, но ещё и на коньячок остаётся.
Никто к Агапкину не пошёл. В последнее время многие не платили членские взносы, надеясь, что за неуплату выйдут из партии автоматически, как написано в уставе. Партийная дисциплина в стране катастрофически падала, никто уже не боялся исключения. По телевидению показывали и писали в газетах, что кое-где люди демонстративно выбрасывают и даже сжигают свои партийные билеты. Но это рабочие, пролетариат, которому, как известно, кроме цепей, нечего терять. А вот чтобы в авиации...
Сразу же после разбора на трибуну взобрался Агапкин.
- Товарищи, прошу остаться только членов партии и кандидатов. Собрание будет закрытым. Остальные свободны.
В зале было душно, и народ с нетерпением рванулся к выходу. Улизнули под шумок и некоторые коммунисты. Выбрали президиум.
- На повестке дня два вопроса, - сказал Агапкин. - Начнём с первого. В последние месяцы в отряде сложилась нетерпимая обстановка с уплатой членских взносов. Поймите, что с меня за это спрашивают. Вольно, нет ли, но я стал козлом отпущения. Некоторые, - он заглянул в список, - не платят взносы уже по пол года. Я не буду говорить фамилии, каждый знает свои долги. Давайте, товарищи коммунисты, что-то решать. Так продолжаться дальше не может.
- А сколько может продолжаться безобразие в стране? - встал один из лётчиков. - Четвёртый год идёт так называемая перестройка, а что перестроили в лучшую сторону? С каждым месяцем всё хуже становится. Или не знаете, что в народе про партию говорят? А говорят, что до ручки довела страну наша вдохновительница. Вот мне, например, стыдно, что я состою в такой партии.
- Правильно, - загудели в зале. - Зачем нам такая партия.
- Где обещанный коммунизм?
- Ты в нем уже живёшь. Не ощущаешь?
- Ощущаю «очередные временные трудности». Известная сказка про белого бычка. Куда придём с такой партией?
- К победе коммунизма, дурачок.
- Тихо! - пытался призвать к порядку Агапкин.
Но народ не успокаивался. Встал ещё один оратор.
- А если я не хочу больше состоять в такой партии? - спросил он. - Почему я ей должен платить? Если взялась рулить - то с умом надо было рулить. А она куда приехала? В пустоту на полках магазинов. Не хочу я быть в такой партии, потому что я хочу есть. У меня и моей семьи нет спецмагазина.
У этого парня было три сына, все школьники и больная жена. Его можно было понять. В зале установилась тишина. Байкалов, сидящий в президиуме, потянулся к микрофону.
- Кто не хочет быть в партии - может писать заявление. Никого не держим. Но учтите, что кандидатов на переучивание утверждает партийное бюро отряда. И я, как командир, такому человеку рапорт не подпишу.
Зря это сказал командир, зря. Зал загудел, словно растревоженный улей.
- Не то время, чтобы угрожать!
- А нам не нужен такой командир.
- На пенсию ему нужно.
- Нужно другого командира себе выбирать.
- Вот завтра и принесём все заявления, пускай один летает.
Встал один из летчиков, кое-как успокоил зал.
- Когда-то нас принуждали вступать в партию, - сказал он. - Но наступило время, когда каждый может решать, быть ему в этой партии или нет. Дело это добровольное и зря вы, товарищ командир, нам угрожаете. У нас ведь тут не строевое собрание. Вы с нас за работу спрашивайте, а не за членство в партии. Что же касается меня, я сегодня же напишу заявление о выходе. Думаю, одинок не буду. Надо признаться честно, что партия не смогла правильно использовать большой потенциал народных масс в то время, когда ей верили и за ней шли. А сейчас народ загнан в тупик. Его много лет кормили идеями марксизма-ленинизма. И перекормили, наступила отрыжка. Кредит доверия к ней кончился. Началась её агония, ей уже не поможешь никакими взносами. Так зачем же, спрашивается, мне состоять в такой партии? Для чего?
И снова в зале установилась тишина. В курилках говорилось кое-что и похлеще. Но вот так открыто, на партийном собрании коммунисты говорили впервые. Некоторое время все сидели молча, словно испугались сказанного. Но вот встал очередной оратор.
- Я согласен с предыдущим товарищем. Да, мы вступили в партию ради карьерного роста, когда нам прямо заявляли, да и сейчас вот командир заявил, что никакого переучивания и ввода в строй командиром самолёта беспартийным не будет. Но это время, слава богу, прошло. Как вы не заметили, товарищ командир? Я никогда не был согласен с политикой партии, заведшей громадную страну в тупиковый лабиринт. Что она сделала из страны? Военный лагерь. Две подводные лодки каждый квартал, ежедневно – шесть танков, ракет – этих десятки в день. Мы что же собираемся воевать со всем миром? А в магазинах – пусто. Ни обуться, ни одеться, ни пожрать. Зачем мне такая партия? Медленно подыхать можно и беспартийным. Я тоже сегодня напишу заявление о выходе.
- И я тоже…
- Ты-то куда? Тебе ещё командиром вводиться.
- Не введут - не надо. Но в такой партии состоять не желаю. Обещали ускорение, а получается - торможение. Ну да это ладно. Но вот за что моего деда эта партия в лагерях сгноила? За какие идеалы мой брат в Афгане погиб? За что мой одноклассник - военный лётчик - под Кандагаром сгорел? За светлое будущее? Хватит, нанюхались! Я не желаю подкармливать своими взносами зажравшихся кремлёвских маразматиков, потерявших чувство реальности. Мои геополитические интересы с их интересами не совпадают, Не по пути нам.
- Правильно, - одобрили его. - Молодец! У меня тоже деда расстреляли. А старший брат в Чехословакии погиб во время её оккупации.
- Они и сейчас прикажут войскам по народу стрелять.
- Уже стреляют...
Собрание стало полностью неуправляемым. Агапкин не пытался останавливать ораторов и призывать к порядку.
«Хорошо, что нет на собрании ни Агеева, ни Леднёва, - думал он. - При них ребята не осмелились бы так выступать. Хотя, пожалуй, сейчас уже никто им не авторитет. Сам бы, честно говоря, выбросил этот билет. Надоели они со своим марксизмом-ленинизмом, до самых печёнок достали. Но. как всё-таки быстро меняются люди! Ещё год назад никто не решился бы на подобные поступки. Да его бы, отступника, заклеймили, как еретика, анафеме бы публично предали. А сейчас вон что делается на собрании. Хотя, какое это собрание? Это митинг. Да, перегорела перестройка. С кем же генеральный секретарь будет перестраиваться, ведь так скоро все коммунисты билеты выбросят. А, может быть, поэтому он и хочет президентство себе сделать?».
Пока все шумели, Байкалов неожиданно встал и вышел из зала. Его уход заметили и потихоньку начали успокаиваться.
- Командир за подмогой пошёл, - пошутил кто-то.
Агапкин решил продолжать собрание.
- Все выговорились? - спросил он. - Но впредь я прошу вас думать, прежде чем произносить речи. Всё-таки вы на собрании, а не в курилке. Оставим пока вопрос о взносах открытым. У нас есть ещё вопрос - это приём в члены КПСС.
- У меня самоотвод, - вскочил сразу один из кандидатов. - Уж извините, Александр Михайлович.
- И у меня - тоже, - встал второй.
-И у меня…
-Да... вы что! Все отказываетесь?
Ответом ему было молчание. Этого он и боялся, хотя понимал, что после всего, что тут наговорили, и сам поступил бы точно также.
- Так! - Агапкин забарабанил по столу пальцами. - Бунт на корабле?
- Михалыч, сейчас из партии уходят, а мы - туда. Зачем? Какой смысл?
Тихий и неприметный замполит отряда, пришедший на эту работу из комсомольского бюро ОАО, встал и на цыпочках, пригнувшись, вышел из зала. На это обратили внимание Агапкин и Бек. Оба поняли, куда он пошёл. Бек выразительно посмотрел на Агапкина, тот так же выразительно кивнул.
- А теперь послушайте меня, ветерана партии, - встал Бек. - Я состою в ней больше 30 лет...
- Уже автомобиль партии подарил, - сострил кто-то.
-...и вступил в неё не ради карьеры. В те годы мы действительно верили обещаниям, ведь делалось очень многое, и мы это видели.
- Ага, при Хрущёве хлеб кукурузный жрали, а магазины так же пусты были, - возразил кто-то.
- С кукурузой был перекос, - согласился Бек. - А что были магазины пусты - это был саботаж хрущёвской оттепели. Такой же саботаж идёт сейчас и перестройке. Может это не ясно вам, молодым, а мне ясно. Но всё когда-то кончится. А КПСС была и останется. Я обращаюсь к кандидатам: не делаете ли вы ошибки? Ваш демонстрационный отказ от вступления может оказаться несмываемым пятном на всю вашу жизнь.
- А может пятно - это вступление в такую партию, Нурислам Хамзиевич?
- Вот как? - почернел Бек. - С вами трудно говорить. Сейчас придёт сюда Агеев, вот вы с ним и поговорите.
- Во... бля... только его и не хватало!
- Да пошёл он козе под хвост!
- Сейчас и спросим, сколько до коммунизма осталось?
- Ага, кто ещё не уплатил за икру?
- Его надо дружно подальше послать!
- И пошлём!
- Пошлём, пошлём!
Из первых рядов встал Глотов.
- А ну, тихо! Чего разорались! - прокричал он. - Александр Михайлович, собрание нужно закрыть! Это не собрание, это...
-Да, да! - поддержал его заместитель Байкалова Токарев. - Пусть люди подумают над словами Бека. Эмоции не должны застилать разум.
- Вот перевыберем тебя, тогда и об эмоциях поговорим, - раздалось из зала.
В зале раздался смех. Все помнили: когда-то на разборе Токарев сказал: кто не с нами... тот не будет командиром самолёта.
- Вот пускай сам и полетает, а чего ж...
- А кто с ним полетит-то? Один что ли в кабину сядет?
- У нас много таких первоклассных...
- И полетит... с партийным билетом!
-Только куда?
- Агапкин! Нужно срочно закрыть собрание, - на полусогнутых подошёл к трибуне Глотов. - Чего резину тянуть? Сейчас придёт Агеев - что будет?
- Да, да. Товарищи коммунисты, в сложившейся обстановке считаю, что собрание проводить не целесообразно. Кто - за?
Дружно взметнулся лес рук. Многие вскочили со своих мест, не дожидаясь объявления о закрытии.
Агеев на собрание не успел. Он заглянул в пустующий зал, где ещё не выветрился запах пота - жара была под тридцать - и спустился на первый этаж, где располагался кабинет секретаря парткома ОАО Леднёва. Тот сидел за своим столом и с мрачным видом разговаривал с кем-то по телефону. Закончив разговор, резко брякнул трубку на рычаг.
- Знаешь! - встал он, здороваясь с замполитом, - в АТБ несколько техников принесли заявление о выходе из партии. Только что Дрыгало звонил. Ну и времена, чёрт возьми! С чем ко мне пришёл?
- Пришёл, - пробурчал Агеев. - А ты знаешь, что в третьем отряде было партийное собрание?
- Нет, не знаю. В плане оно должно пройти. Агапкин меня уже и в известность не ставит. Ну, времена!
- Так вот, коммунисты на собрании отказались платить членские взносы, кандидаты отказались вступать в партию, а несколько человек сейчас пишут заявления о выходе из КПСС.
- Что? И лётчики? - побледнел секретарь парткома. - Да... мать! Это скандал! Доигрались! Надя! - заорал в открытую дверь секретарше. - Надя! Пригласи ко мне штурмана Агапкина из 3-го отряда и командира Байкалова! Дай закурить, Филипыч?
- Я никогда не курил. .
- А, чёрт! Вот бросаю курить, да бросишь тут! Где Бобров сегодня?
- Улетел в управление на совещание.
- Досовещаются там…
- Управление ликвидируют, будет объединение.
- Хрен от редьки знаешь, чем отличается? – криво улыбнулся Леднёв.
- Как назовёшь - так и будет.
- Вот именно. Вывески у нас хорошо научились менять. Надя, где, чёрт возьми, Агапкин?
- Сказал, что сейчас придёт! - обиженным голосом отозвалась секретарша.
- Падает, падает дисциплина, проскрипел секретарь парткома, - А управлению не вывески нужно менять, а весь профиль работы. И переходить на двухзвенную систему контроля. Да где эти...
В этот момент в дверь постучали.
- Входи! - проворчал Леднёв, - не к министру...
Вошли Агапкин с Байкаловым, поздоровались.
- Садитесь! - хмуро кивнул секретарь парткома, указав на ряд стульев, стоящих вдоль стены. - Рассказывайте!
Агапкин коротко обрисовал ситуацию.
- Ясно. Собрание сорвано?
- Можно сказать, что так, - кивнул Агапкин.
- И что же ты, секретарь, в протоколе напишешь?
- Я не буду писать никаких протоколов.
- То есть, как это не будешь?
- А так, не было собрания - и всё!
- А что дальше?
- Дальше? - Агапкин посмотрел на Байкалова. - Не знаю, что дальше. Вот, может, командир знает...
- И командир не знает, - на удивление спокойно отозвался Байкалов.
- Ага... мать! Никто не знает! - зловеще улыбнулся Леднёв. - А вот я знаю! - резко повысил он голос. - Знаю! Если подобный бардак у вас в отряде повторится - ответите по всей строгости партийных законов! Развели в отряде демократию! Партбилетов хотите лишиться?
Зря он это сказал, зря.
- Я, между прочим, лётчик, а не духовный пастырь, - возразил Байкалов. - Правильно на собрании сказали: вступление и выход из партии - личное дело каждого.
- Личное дело каждого, говоришь? - грохнул по столу секретарь парткома. - На ковре в райкоме партии не были? Вам туда захотелось? Там вам покажут - личное дело!
- Не кричите, - жёстко, но спокойно произнёс Байкалов. - Ни на какие ковры я не поеду, достаточно наездился. А если вам мой билет нужен - пожалуйста.
Он извлёк из нагрудного кармана красную книжицу с профилем Ленина и положил на стол.
У Леднёва вытянулось лицо.
- Успокойтесь! - после некоторого замешательства произнёс Агеев. - Валентин Валентинович, что вы себе позволяете? Вы же командир отряда! Заберите, заберите билет! - замахал он на Байкалова руками, словно на прокажённого. - Заберите!
- А я не мальчик, чтобы меня пугать, - сбавляя тон, ответил командир отряда. - И не собираюсь быть козлом отпущения. Не я в стране бардак разводил. У нас лишь зеркальное отображение бардака, идущего из Кремля.
- Да чего страшного-то случилось? - подал голос Агапкин. - Ну не примем 10 человек в партию - что изменится?
- Ничего! - по бабьи взмахнул руками Леднёв. - Ничего! А склонять нас будут до самой Москвы. Что? Ваши фамилии там не знают, а вот Боброва, Агеева, Леднёва знают. Ещё как знают. У нас крупнейший в Союзе регион. Вы поедете туда на ковёр? А. ч-чёрт! Идите! - устало махнул он рукой.- Да возьми ты билет свой, Байкалов.
Командир с секретарём партийного комитета отряда молча направились к двери.
- Стой, Агапкин! Дай-ка сигарету. Бросишь тут курить.
Некурящий Байкалов вышел за дверь, Агапкин остановился, вытряхивая из пачки сигарету. Достал из кармана зажигалку, щёлкнул несколько раз - бесполезно, огонь не вспыхивал.
- Для некурящих и не загорается, - улыбнулся Агапкин.
- Давай! - нетерпеливо потряс сигаретой Леднёв. - Я сорок лет курил. Эх, бросить бы всё к чёртовой матери!
Уже к вечеру у секретаря партийной организации 3-го лётного отряда было больше десяти заявлений по выходу из рядов КПСС. Началась цепная реакция.
На следующий день, узнав о бурном собрании в третьем отряде и массовом выходе из рядов партии, начали писать заявления и вертолётчики из соседнего отряда. Заработная плата их была намного больше, чем пилотов самолётов, и партийные взносы их, соответственно, были больше. Но не во взносах дело. Не из-за денег лётчики уходили из партии. Таких людей, может быть, были единицы. Уходили потому, что не видели смысла в этой партии. Вернее, перестали видеть в ней смысл.
Докатилась волна и до первого летного отряда. Тут народ был старше годами, и потому всё происходило спокойно, без излишних эмоций и накала страстей. Сначала люди писали заявления с просьбой о выходе. А потом писать перестали. Просто приносили билеты секретарю партийной организации и тихонько, кто со смущённой улыбкой, а кто и с юмором, клали на стол. Многие приносили и клали без слов. А чего говорить, и так всё ясно. Такое повторялось ежедневно. Скоро уже никто определённо не мог сказать, какова же численность партийной организации не только в объединённом отряде, но даже в отдельных службах.
А многие ничего не приносили. Просто оставляли билеты с профилем Ленина себе на память. Да их никто и не отбирал. А кому они нужны?
Ах, ты, господи! Да что же это делается? Нет, нет на них Берии с незабвенным Иосифом Виссарионычем.
Через месяц некогда мощная партийная организация Бронского ОАО прекратила своё существование. И прав был Агапкин: ничего не случилось. Тихо ушёл на пенсию Леднёв. Никто его и не вспоминал, будто и не работал человек в аэропорту многие годы.
Ещё тише и незаметней исчез Агеев. О нём даже скучали некоторое время, вспоминая, как он спал на собраниях в президиуме с открытыми глазами. А как говорил! Надо отдать ему должное, говорить он умел. Если бы из речей можно было строить плотины, только из одних его выросла бы не одна Днепровская плотина. Или Суэцкий канал. Обещать партия умела. С огоньком врала, с задором. Сейчас хоть, ладно, не обещают. Да и не поверит никто. Перевелись что ли на Руси дураки?
Но, наверное, нет. Кто-то из знаменитых сказал: дураков на свете всегда было больше, чем мошенников. Если бы было наоборот - перевелись бы мошенники. На Руси и тех и других всегда было много. А уж мошенники-то в неё слетались, как мухи на свежий мёд.
- Подождите! Придёт время - КГБ (комитет государственной безопасности) всё вам припомнит, - грозил отступникам Бек и продолжал платить членские взносы... сам себе.
Таких упёртых, как Бек, среди почти тысячи человек лётного состава всех отрядов набралось человек десять. Они выбрали себе секретаря, и некоторое время сдавали членские взносы ему. А когда произошла нелепая попытка смещения Горбачёва ГКЧПистами во главе с трясущимся с похмелья и от испуга за содеянное, Янаевым, окончательно разочаровались в президенте, в перестройке в... такой партии, во всём на свете и собранные взносы пропили в ресторане аэропорта. Тогда там ещё продавался спирт «Рояль» западного производства. Для протирки стёкол. И в стране ещё шла борьба за трезвость.
Виноградники повсюду уже были вырублены. С ума сойти!
Из ресторана долго слышалось пение патриотических песен.
-------------
Но народ не успокаивался. Встал ещё один оратор.
- А если я не хочу больше состоять в такой партии? - спросил он. - Почему я ей должен платить? Если взялась рулить - то с умом надо было рулить. А она куда приехала? В пустоту на полках магазинов. Не хочу я быть в такой партии, потому что я хочу есть. У меня и моей семьи нет спецмагазина.
У этого парня было три сына, все школьники и больная жена. Его можно было понять. В зале установилась тишина. Байкалов, сидящий в президиуме, потянулся к микрофону.
- Кто не хочет быть в партии - может писать заявление. Никого не держим. Но учтите, что кандидатов на переучивание утверждает партийное бюро отряда. И я, как командир, такому человеку рапорт не подпишу.
Зря это сказал командир, зря. Зал загудел, словно растревоженный улей.
- Не то время, чтобы угрожать!
- А нам не нужен такой командир.
- На пенсию ему нужно.
- Нужно другого командира себе выбирать.
- Вот завтра и принесём все заявления, пускай один летает.
Встал один из летчиков, кое-как успокоил зал.
- Когда-то нас принуждали вступать в партию, - сказал он. - Но наступило время, когда каждый может решать, быть ему в этой партии или нет. Дело это добровольное и зря вы, товарищ командир, нам угрожаете. У нас ведь тут не строевое собрание. Вы с нас за работу спрашивайте, а не за членство в партии. Что же касается меня, я сегодня же напишу заявление о выходе. Думаю, одинок не буду. Надо признаться честно, что партия не смогла правильно использовать большой потенциал народных масс в то время, когда ей верили и за ней шли. А сейчас народ загнан в тупик. Его много лет кормили идеями марксизма-ленинизма. И перекормили, наступила отрыжка. Кредит доверия к ней кончился. Началась её агония, ей уже не поможешь никакими взносами. Так зачем же, спрашивается, мне состоять в такой партии? Для чего?
И снова в зале установилась тишина. В курилках говорилось кое-что и похлеще. Но вот так открыто, на партийном собрании коммунисты говорили впервые. Некоторое время все сидели молча, словно испугались сказанного. Но вот встал очередной оратор.
- Я согласен с предыдущим товарищем. Да, мы вступили в партию ради карьерного роста, когда нам прямо заявляли, да и сейчас вот командир заявил, что никакого переучивания и ввода в строй командиром самолёта беспартийным не будет. Но это время, слава богу, прошло. Как вы не заметили, товарищ командир? Я никогда не был согласен с политикой партии, заведшей громадную страну в тупиковый лабиринт. Что она сделала из страны? Военный лагерь. Две подводные лодки каждый квартал, ежедневно – шесть танков, ракет – этих десятки в день. Мы что же собираемся воевать со всем миром? А в магазинах – пусто. Ни обуться, ни одеться, ни пожрать. Зачем мне такая партия? Медленно подыхать можно и беспартийным. Я тоже сегодня напишу заявление о выходе.
- И я тоже…
- Ты-то куда? Тебе ещё командиром вводиться.
- Не введут - не надо. Но в такой партии состоять не желаю. Обещали ускорение, а получается - торможение. Ну да это ладно. Но вот за что моего деда эта партия в лагерях сгноила? За какие идеалы мой брат в Афгане погиб? За что мой одноклассник - военный лётчик - под Кандагаром сгорел? За светлое будущее? Хватит, нанюхались! Я не желаю подкармливать своими взносами зажравшихся кремлёвских маразматиков, потерявших чувство реальности. Мои геополитические интересы с их интересами не совпадают, Не по пути нам.
- Правильно, - одобрили его. - Молодец! У меня тоже деда расстреляли. А старший брат в Чехословакии погиб во время её оккупации.
- Они и сейчас прикажут войскам по народу стрелять.
- Уже стреляют...
Собрание стало полностью неуправляемым. Агапкин не пытался останавливать ораторов и призывать к порядку.
«Хорошо, что нет на собрании ни Агеева, ни Леднёва, - думал он. - При них ребята не осмелились бы так выступать. Хотя, пожалуй, сейчас уже никто им не авторитет. Сам бы, честно говоря, выбросил этот билет. Надоели они со своим марксизмом-ленинизмом, до самых печёнок достали. Но. как всё-таки быстро меняются люди! Ещё год назад никто не решился бы на подобные поступки. Да его бы, отступника, заклеймили, как еретика, анафеме бы публично предали. А сейчас вон что делается на собрании. Хотя, какое это собрание? Это митинг. Да, перегорела перестройка. С кем же генеральный секретарь будет перестраиваться, ведь так скоро все коммунисты билеты выбросят. А, может быть, поэтому он и хочет президентство себе сделать?».
Пока все шумели, Байкалов неожиданно встал и вышел из зала. Его уход заметили и потихоньку начали успокаиваться.
- Командир за подмогой пошёл, - пошутил кто-то.
Агапкин решил продолжать собрание.
- Все выговорились? - спросил он. - Но впредь я прошу вас думать, прежде чем произносить речи. Всё-таки вы на собрании, а не в курилке. Оставим пока вопрос о взносах открытым. У нас есть ещё вопрос - это приём в члены КПСС.
- У меня самоотвод, - вскочил сразу один из кандидатов. - Уж извините, Александр Михайлович.
- И у меня - тоже, - встал второй.
-И у меня…
-Да... вы что! Все отказываетесь?
Ответом ему было молчание. Этого он и боялся, хотя понимал, что после всего, что тут наговорили, и сам поступил бы точно также.
- Так! - Агапкин забарабанил по столу пальцами. - Бунт на корабле?
- Михалыч, сейчас из партии уходят, а мы - туда. Зачем? Какой смысл?
Тихий и неприметный замполит отряда, пришедший на эту работу из комсомольского бюро ОАО, встал и на цыпочках, пригнувшись, вышел из зала. На это обратили внимание Агапкин и Бек. Оба поняли, куда он пошёл. Бек выразительно посмотрел на Агапкина, тот так же выразительно кивнул.
- А теперь послушайте меня, ветерана партии, - встал Бек. - Я состою в ней больше 30 лет...
- Уже автомобиль партии подарил, - сострил кто-то.
-...и вступил в неё не ради карьеры. В те годы мы действительно верили обещаниям, ведь делалось очень многое, и мы это видели.
- Ага, при Хрущёве хлеб кукурузный жрали, а магазины так же пусты были, - возразил кто-то.
- С кукурузой был перекос, - согласился Бек. - А что были магазины пусты - это был саботаж хрущёвской оттепели. Такой же саботаж идёт сейчас и перестройке. Может это не ясно вам, молодым, а мне ясно. Но всё когда-то кончится. А КПСС была и останется. Я обращаюсь к кандидатам: не делаете ли вы ошибки? Ваш демонстрационный отказ от вступления может оказаться несмываемым пятном на всю вашу жизнь.
- А может пятно - это вступление в такую партию, Нурислам Хамзиевич?
- Вот как? - почернел Бек. - С вами трудно говорить. Сейчас придёт сюда Агеев, вот вы с ним и поговорите.
- Во... бля... только его и не хватало!
- Да пошёл он козе под хвост!
- Сейчас и спросим, сколько до коммунизма осталось?
- Ага, кто ещё не уплатил за икру?
- Его надо дружно подальше послать!
- И пошлём!
- Пошлём, пошлём!
Из первых рядов встал Глотов.
- А ну, тихо! Чего разорались! - прокричал он. - Александр Михайлович, собрание нужно закрыть! Это не собрание, это...
-Да, да! - поддержал его заместитель Байкалова Токарев. - Пусть люди подумают над словами Бека. Эмоции не должны застилать разум.
- Вот перевыберем тебя, тогда и об эмоциях поговорим, - раздалось из зала.
В зале раздался смех. Все помнили: когда-то на разборе Токарев сказал: кто не с нами... тот не будет командиром самолёта.
- Вот пускай сам и полетает, а чего ж...
- А кто с ним полетит-то? Один что ли в кабину сядет?
- У нас много таких первоклассных...
- И полетит... с партийным билетом!
-Только куда?
- Агапкин! Нужно срочно закрыть собрание, - на полусогнутых подошёл к трибуне Глотов. - Чего резину тянуть? Сейчас придёт Агеев - что будет?
- Да, да. Товарищи коммунисты, в сложившейся обстановке считаю, что собрание проводить не целесообразно. Кто - за?
Дружно взметнулся лес рук. Многие вскочили со своих мест, не дожидаясь объявления о закрытии.
Агеев на собрание не успел. Он заглянул в пустующий зал, где ещё не выветрился запах пота - жара была под тридцать - и спустился на первый этаж, где располагался кабинет секретаря парткома ОАО Леднёва. Тот сидел за своим столом и с мрачным видом разговаривал с кем-то по телефону. Закончив разговор, резко брякнул трубку на рычаг.
- Знаешь! - встал он, здороваясь с замполитом, - в АТБ несколько техников принесли заявление о выходе из партии. Только что Дрыгало звонил. Ну и времена, чёрт возьми! С чем ко мне пришёл?
- Пришёл, - пробурчал Агеев. - А ты знаешь, что в третьем отряде было партийное собрание?
- Нет, не знаю. В плане оно должно пройти. Агапкин меня уже и в известность не ставит. Ну, времена!
- Так вот, коммунисты на собрании отказались платить членские взносы, кандидаты отказались вступать в партию, а несколько человек сейчас пишут заявления о выходе из КПСС.
- Что? И лётчики? - побледнел секретарь парткома. - Да... мать! Это скандал! Доигрались! Надя! - заорал в открытую дверь секретарше. - Надя! Пригласи ко мне штурмана Агапкина из 3-го отряда и командира Байкалова! Дай закурить, Филипыч?
- Я никогда не курил. .
- А, чёрт! Вот бросаю курить, да бросишь тут! Где Бобров сегодня?
- Улетел в управление на совещание.
- Досовещаются там…
- Управление ликвидируют, будет объединение.
- Хрен от редьки знаешь, чем отличается? – криво улыбнулся Леднёв.
- Как назовёшь - так и будет.
- Вот именно. Вывески у нас хорошо научились менять. Надя, где, чёрт возьми, Агапкин?
- Сказал, что сейчас придёт! - обиженным голосом отозвалась секретарша.
- Падает, падает дисциплина, проскрипел секретарь парткома, - А управлению не вывески нужно менять, а весь профиль работы. И переходить на двухзвенную систему контроля. Да где эти...
В этот момент в дверь постучали.
- Входи! - проворчал Леднёв, - не к министру...
Вошли Агапкин с Байкаловым, поздоровались.
- Садитесь! - хмуро кивнул секретарь парткома, указав на ряд стульев, стоящих вдоль стены. - Рассказывайте!
Агапкин коротко обрисовал ситуацию.
- Ясно. Собрание сорвано?
- Можно сказать, что так, - кивнул Агапкин.
- И что же ты, секретарь, в протоколе напишешь?
- Я не буду писать никаких протоколов.
- То есть, как это не будешь?
- А так, не было собрания - и всё!
- А что дальше?
- Дальше? - Агапкин посмотрел на Байкалова. - Не знаю, что дальше. Вот, может, командир знает...
- И командир не знает, - на удивление спокойно отозвался Байкалов.
- Ага... мать! Никто не знает! - зловеще улыбнулся Леднёв. - А вот я знаю! - резко повысил он голос. - Знаю! Если подобный бардак у вас в отряде повторится - ответите по всей строгости партийных законов! Развели в отряде демократию! Партбилетов хотите лишиться?
Зря он это сказал, зря.
- Я, между прочим, лётчик, а не духовный пастырь, - возразил Байкалов. - Правильно на собрании сказали: вступление и выход из партии - личное дело каждого.
- Личное дело каждого, говоришь? - грохнул по столу секретарь парткома. - На ковре в райкоме партии не были? Вам туда захотелось? Там вам покажут - личное дело!
- Не кричите, - жёстко, но спокойно произнёс Байкалов. - Ни на какие ковры я не поеду, достаточно наездился. А если вам мой билет нужен - пожалуйста.
Он извлёк из нагрудного кармана красную книжицу с профилем Ленина и положил на стол.
У Леднёва вытянулось лицо.
- Успокойтесь! - после некоторого замешательства произнёс Агеев. - Валентин Валентинович, что вы себе позволяете? Вы же командир отряда! Заберите, заберите билет! - замахал он на Байкалова руками, словно на прокажённого. - Заберите!
- А я не мальчик, чтобы меня пугать, - сбавляя тон, ответил командир отряда. - И не собираюсь быть козлом отпущения. Не я в стране бардак разводил. У нас лишь зеркальное отображение бардака, идущего из Кремля.
- Да чего страшного-то случилось? - подал голос Агапкин. - Ну не примем 10 человек в партию - что изменится?
- Ничего! - по бабьи взмахнул руками Леднёв. - Ничего! А склонять нас будут до самой Москвы. Что? Ваши фамилии там не знают, а вот Боброва, Агеева, Леднёва знают. Ещё как знают. У нас крупнейший в Союзе регион. Вы поедете туда на ковёр? А. ч-чёрт! Идите! - устало махнул он рукой.- Да возьми ты билет свой, Байкалов.
Командир с секретарём партийного комитета отряда молча направились к двери.
- Стой, Агапкин! Дай-ка сигарету. Бросишь тут курить.
Некурящий Байкалов вышел за дверь, Агапкин остановился, вытряхивая из пачки сигарету. Достал из кармана зажигалку, щёлкнул несколько раз - бесполезно, огонь не вспыхивал.
- Для некурящих и не загорается, - улыбнулся Агапкин.
- Давай! - нетерпеливо потряс сигаретой Леднёв. - Я сорок лет курил. Эх, бросить бы всё к чёртовой матери!
Уже к вечеру у секретаря партийной организации 3-го лётного отряда было больше десяти заявлений по выходу из рядов КПСС. Началась цепная реакция.
На следующий день, узнав о бурном собрании в третьем отряде и массовом выходе из рядов партии, начали писать заявления и вертолётчики из соседнего отряда. Заработная плата их была намного больше, чем пилотов самолётов, и партийные взносы их, соответственно, были больше. Но не во взносах дело. Не из-за денег лётчики уходили из партии. Таких людей, может быть, были единицы. Уходили потому, что не видели смысла в этой партии. Вернее, перестали видеть в ней смысл.
Докатилась волна и до первого летного отряда. Тут народ был старше годами, и потому всё происходило спокойно, без излишних эмоций и накала страстей. Сначала люди писали заявления с просьбой о выходе. А потом писать перестали. Просто приносили билеты секретарю партийной организации и тихонько, кто со смущённой улыбкой, а кто и с юмором, клали на стол. Многие приносили и клали без слов. А чего говорить, и так всё ясно. Такое повторялось ежедневно. Скоро уже никто определённо не мог сказать, какова же численность партийной организации не только в объединённом отряде, но даже в отдельных службах.
А многие ничего не приносили. Просто оставляли билеты с профилем Ленина себе на память. Да их никто и не отбирал. А кому они нужны?
Ах, ты, господи! Да что же это делается? Нет, нет на них Берии с незабвенным Иосифом Виссарионычем.
Через месяц некогда мощная партийная организация Бронского ОАО прекратила своё существование. И прав был Агапкин: ничего не случилось. Тихо ушёл на пенсию Леднёв. Никто его и не вспоминал, будто и не работал человек в аэропорту многие годы.
Ещё тише и незаметней исчез Агеев. О нём даже скучали некоторое время, вспоминая, как он спал на собраниях в президиуме с открытыми глазами. А как говорил! Надо отдать ему должное, говорить он умел. Если бы из речей можно было строить плотины, только из одних его выросла бы не одна Днепровская плотина. Или Суэцкий канал. Обещать партия умела. С огоньком врала, с задором. Сейчас хоть, ладно, не обещают. Да и не поверит никто. Перевелись что ли на Руси дураки?
Но, наверное, нет. Кто-то из знаменитых сказал: дураков на свете всегда было больше, чем мошенников. Если бы было наоборот - перевелись бы мошенники. На Руси и тех и других всегда было много. А уж мошенники-то в неё слетались, как мухи на свежий мёд.
- Подождите! Придёт время - КГБ (комитет государственной безопасности) всё вам припомнит, - грозил отступникам Бек и продолжал платить членские взносы... сам себе.
Таких упёртых, как Бек, среди почти тысячи человек лётного состава всех отрядов набралось человек десять. Они выбрали себе секретаря, и некоторое время сдавали членские взносы ему. А когда произошла нелепая попытка смещения Горбачёва ГКЧПистами во главе с трясущимся с похмелья и от испуга за содеянное, Янаевым, окончательно разочаровались в президенте, в перестройке в... такой партии, во всём на свете и собранные взносы пропили в ресторане аэропорта. Тогда там ещё продавался спирт «Рояль» западного производства. Для протирки стёкол. И в стране ещё шла борьба за трезвость.
Виноградники повсюду уже были вырублены. С ума сойти!
Из ресторана долго слышалось пение патриотических песен.
-------------
продолжение
А когда очень жарко
К нам приходят доярки
И приносят они молоко...
А под юбками бёдра,
Что молочные вёдра,
А до вечера так далеко...
Песня авиационных химиков.
Они успели набрать всего сто метров. Это не высота в создавшихся условиях. Если нет катапульты, с такой высоты не выпрыгнешь даже с высоты девятиэтажного дома. Барометр показывал 700 метров, но это над уровнем моря, а истинная высота была метров 200 не больше. А иногда и меньше, в зависимости от подстилающей местности. Так и показывал радиовысотомер. Но никто из них никогда не катапультировался – всё же не военные лётчики. Про такие чудесные средства по спасению лётчиков они знали только теоретически. Да и обычных-то парашютов у них не было.
Несколько минут Клёнов держал самолёт в горизонтальном полёте, но скоро понял: могут свалиться в штопор. Расход рулей не позволял вывести самолёт в режим такого полёта. Положение усугубляла болтанка и подвешенная под брюхом самолёта аппаратура, отнимавшая 20 километров скорости. А скорость - это жизнь. Это больше, чем жизнь.
- Створки капотов закрой! - проорал Гошка Долголетову. - Двигатель переохладится - совсем выключится.
- Уже закрываю! Старайся держать высоту, внизу даже приткнуться негде - сплошной лес, ямы и бугры.
Несколько раз Григорий менял режим работы двигателя, надеясь, что тряска закончится, но всё бесполезно. Его устойчиво трясло на всех режимах. Трясло, но двигатель не выключался и они худо-бедно, но летели, хотя мощность упала ощутимо.
- Что же может быть? - спросил побледневший Кутузов и посмотрел через боковой блистер вниз, а потом на температуру двигателя. Она падала.
Там, под самолётом, всюду была сильно пересечённая местность. О вынужденной посадке и думать нечего. Разве уж, если остановится двигатель.
- Что может быть - тебя спросить надо, - прокричал Клёнов, не отрываясь от управления. - Ты пока ещё за двигатель отвечаешь... полководец.
Кутузов молчал, сказать было нечего. Самолёт медленно снижался. Клёнов прикинул: продержаться в воздухе можно ещё минут шесть-семь, а потом встреча с землёй неизбежна. Если, конечно, двигатель выдержит такую вибрацию и не начнёт разваливаться в воздухе.
- Долго не продержимся, - сказал он Долголетову, - Что будем делать?
- А ни х... не сделаешь. Ты крути, пока летим! Лёша, уйди из кабины, не мешайся. Раньше надо было дёргаться. Ну, б... подожди, живыми останемся - поговорим.
Кутузов втянул голову в плечи и испарился из кабины.
Командир звена вглядывался вперёд по курсу. Там, километрах в пятнадцати, гряда холмов резко заканчивалась, около какой-то безымянной речушки была видна деревня. В голове Долголетова, словно в компьютере, промелькнуло: когда-то он здесь химичил. Рядом с этой деревней была и посадочная площадка. Дотянуть бы!
- Туда тянуть надо! - ткнул он пальцем в лобовое стекло. - Доверни! У той деревни есть заброшенный химический аэродром. Вернее, был когда-то.
Они потеряли триста метров высоты. Это ерунда для истребителя, но у них-то другая специфика. Для них иногда и десять метров - вопрос жизни и смерти.
К деревне подлетали, буквально свалившись с холмов, на высоте 70-80 метров. Минута лёту, может, чуть больше. Двигатель работал, но тяга падала.
- Резко не газуй! - предупредил Григорий, видя, что Клёнов потянулся к рычагам управления двигателем. - Захлебнёмся!
- Где этот аэродром? Я ничего не вижу! - проорал Клёнов.
- Левее держи, Жорка, левее! Я его вижу. Но он наполовину распахан. Нужно сесть с прямой. Подворачивай!
Теперь площадку увидел и Клёнов. Но какой к чёрту это аэродром! Это была лужайка метров триста. Маловато. Но деваться некуда.
- Закрылки выпускаем перед самым приземлением, - предупредил Долголетов. - Иначе не дотянем.
Дотянули на последних метрах. Повезло! Им просто повезло. Не сели, а плюхнулись на эту лужайку, применив интенсивное торможение. Ещё до касания Григорий выключил двигатель, он был уже не нужен. Всё равно не уйти на второй круг, не вытянет, только хуже будет. Теперь лишь бы не было ям по курсу пробега. Или каких-нибудь сельскохозяйственных железяк, которые колхозные механизаторы привыкли бросать где попало.
К счастью, ничего не было. Остановились. Двигатель уже не работал, только змеиное шипение воздуха в тормозной системе нарушало непривычную тишину кабины.
- Интересная тряска! — сказал Долголетов, вытирая потный лоб. - Ты говорил, до этого потряхивало?
- Было раза два. - Клёнов никак не мог прикурить сигарету. Спички ломались и крошились. - Нужно передать на базу о вынужденной посадке.
- Подождём. Минут десять у нас есть. Ты будь на связи, если вызовут - говори, что подлетаем к новой точке. Кутузов, быстро вытаскивай стремянку и проверь двигатель. Успеешь?
- Постараюсь.
От испуга техник проявил невиданную прыть. В суете совсем забыли про второго пилота. А тот сидел в фюзеляже на откидном сидении и неуверенными руками отстёгивал привязные ремни. И никак не мог отстегнуть.
- Дима, не волнуйся, - сказал Долголетов, - мы уже прилетели.
- Куда? Ничего себе, прилетели! - наконец-то отстегнул второй пилот ремни. – Повезло Лёвке Муромцеву. Это он тут сейчас должен сидеть.
Лёва Муромцев первоначально был назначен в экипаж Клёнова, но за неделю до вылета умудрился сломать ногу, стоя на автобусной остановке в ожидании транспорта в аэропорт. Нога соскользнула с бордюрного камня, и что-то хрустнуло в ступне.
Тем временем Кутузов поднял капоты двигателя и, не ожидая, когда остынет, по пояс скрылся в его недрах. Торчали только ноги, нелепо упирающиеся в последнюю перекладину стремянки. Не прошло и трёх минут, как он обрадовано заорал:
- Нашёл, командир! Нашёл, ... его мать! На девятом цилиндре слетел со свечи провод зажигания. Да как же это?
- Кутузов, тебе голову оторвать мало! Как ты за двигателем смотришь? Молись богу, что сюда дотянули. А если бы нет?
- Есть бог, есть! - закрестился тот. - Но как этот провод мог слететь?
- Десятки посадок за день делаем. И не то слететь может. Хорошо там всё проверил? Запускаем!
Запустили. Никакой тряски. Несколько раз прогоняли на всех режимах - работал безупречно.
- Всё ясно! - с угрозой в голосе сказал Долголетов. - Разворачиваемся и взлетаем, иначе скоро нас искать начнут. Прилетим - убью! - поводил он мерзкого вида кулаком перед носом техника. Кутузов второй раз за день втянул голову в плечи.
Со стороны деревни к ним уже бежала ватага детей.
-Быстрее, Жорка! Они нам взлететь не дадут. Закрылки - полностью! Взлётный режим!
Пробежав по мягкому грунту метров двести пятьдесят, самолет тяжело оторвался и на мгновение, казалось, завис в воздухе. Они со страшным рёвом пронеслись над крышами деревни, набирая скорость и высоту. А скоро приземлились на новой точке, о чём и доложили на базу. Диспетчер не спросил, почему расчетное время посадки не совпало с фактическим временем почти на 15 минут. Такое в авиации ПАНХ бывает. Иногда они минут 10 кружатся над посадочной площадкой и осматривают её, прежде, чем произвести посадку.
О вынужденной посадке на базу не доложили. За самовольный вылет они бы поплатились талонами нарушений, ну а уж командир звена Долголетов наверняка лишился бы своей должности. Но всё, кажется, обошлось. .
- Кутузов, ты представляешь, что бы было, не дотяни мы до этого заброшенного аэродрома? - спросил вечером Григорий. - Ты же, гад, в рубашке родился. Да и мы тоже.
- Вину осознаю, - понуро произнёс техник. - Искуплю. - Он помахал куском картона на сделанный из кирпичей мангал, где на шампурах из толстой проволоки жарился бараний
шашлык.
- Такую вину трудно искупить, Алексей Иванович. Ты доверие к себе подорвал. Как после этого принимать у тебя самолёт и летать на нём? В залог жизни оставлять? Не дорого?
- Не надо ничего оставлять, командир. Говорю же, больше такого не повторится.
- Слышал, Клёнов? Прими к сведению. .
- Принял, - улыбнулся тот. - Если бы мы передали на базу о вынужденной посадке, прилетела бы комиссия и так же быстро определила бы причину. Вина полностью твоя,
Лёша. А за это могли бы и под суд отдать.
- Так уж и под суд? - усомнился Кутузов. - Материального ущерба-то нет. Попробуй, - протянул шампур. - Готов?
- Годится, - сняв пробу, кивнул Клёнов.
Они расположились во дворе деревенской гостиницы, довольно неплохо обустроенной, с телевизором, газовой плитой и холодильником. Остальные удобства во дворе, но к таким вещам они давно привыкли.
В трёх комнатах здания стояло с десяток кроватей, В период уборочной страды. Здесь жили шофёры автомашин, командированных сюда для перевозки зерна. Сейчас же гостиница пустовала.
- Приходилось жить в кошарах, в клубах, в красных уголках, в передвижных вагончиках, - заправляя свежим бельём кровать, говорил Клёнов. - А вот так, с телевизором и холодильником - редко.
- Да уж, только женщины не хватает, - соглашался Кутузов.
- Да вот и женщины, - сказал Малышев, глядя в окно. Челюсть его отвисла. - Ни хрена себе! К нам гости!
Во двор входил агроном, встретивший их днём на аэродроме, а с ним красиво одетая молодая девушка.
- Я вижу, вы освоились, - улыбнулся агроном. - И даже со своим ужином. А я.пришёл вас в столовую пригласить. Там для вас пельмени сделали. Ну и это, - посмотрел на командира, - согласно традиции...
- Традиции мы чтим, - повеселел Кутузов, откровенно глядя на молчавшую девушку. - Шашлыки потом дожарим, да, командир. Не пропадут.
- Ну и хорошо. Вот, познакомьтесь, - кивнул агроном на девушку. - Её зовут Римма - будущий агроном, сейчас у нас на практике. Она и будет заниматься всеми вашими вопросами.
- Да? - удивился Григорий. - И девушку будут слушать рабочие?
- Пускай попробуют не послушать, - улыбнулся агроном.
- Мы против красивых девушек ничего не имеем, - сказал Клёнов, - Может, ты, Дима, что-то имеешь? - повернулся ко второму пилоту.
- Нет, - замотал головой тот, - особенно против незамужних.
- Ну, это ей ещё рано, институт нужно закончить. Я ей рассказал вашу специфику, все вопросы будете решать с ней. Завтра она в вашем распоряжении. Ко мне вопросы есть?
- А вы где учитесь? - спросил Малышев.
- Я? Я давно уже отучился, - улыбнулся агроном.
- Я учусь в Бронске, - поняла девушка, - в сельскохозяйственном институте. Так во сколько за вами завтра заезжать?
- Я думаю, в девять, - сказал Клёнов. - Первый день мы будем организацией заниматься. Но потом начнём вставать в пять утра. Вы не против такого графика?
- Если надо - будем вставать, - легко согласилась она и шагнула к калитке. - Спокойной ночи.
- А... поужинать с нами? - дёрнулся Малышев.
-Я вам составлю компанию, ей есть, где ужинать. Она же из местных жителей, родители её тоже здесь живут, - сказал агроном.
Дима с сожалением смотрел вслед девушке. Разве что не облизывался, как мартовский кот.
- Пельмени, да шашлыки - это уже слишком, - сказал Кутузов, когда они, вернувшись из столовой, снова взялись за шампуры. - Уже и водка в горло не лезет.
- Значит, сейчас снег пойдёт.
- Не пойдёт. Кстати, командир, питание здесь бесплатное будет или как?
- Или как, - ответил Долголетов. - И водка - тоже. Так что не увлекайся, Лёша, Радуйся, что жильё бесплатное.
- Договоримся и о питании, - лениво жуя шашлык, сказал Клёнов. - Сотни три гектаров обработаем им на сэкономленном топливе. Да, Дима? Сумеешь выкроить?
- Там видно будет, - задумчиво ответил второй пилот. Он вспоминал симпатичную агрономшу. В колхозах - это большая редкость.
- Если на это согласится дочка председателя колхоза, - затягиваясь сигаретой, зевнул Долголетов.
- Причём тут дочь председателя? - сытно рыгнул Кутузов. - Да наш Дима и председательскую дочку уговорит, пускай только явится.
- А она уже являлась. Если он Римму уговорит - другое дело.
- Что-о? - привстал с кровати Дима. - Римма - дочь председателя?
------------------------
Утром в назначенное время у дома остановился УАЗик. Из него, хлопнув дверцей, выпрыгнула Римма. Она была одета в спортивный костюм, выгодно подчёркивающий её стройную фигуру.
- Эй, лётчики! Хозяйка наша приехала! - прокричал с веранды куривший там Кутузов. Быстро собрались, сели в машину.
- А... кто за рулём? — удивился Кутузов. - Ты... то есть, вы?
- Боитесь? - повернулась будущая агрономша. - Куда едем?
- Сначала в медпункт, - приказал Клёнов. Там повторилось всё, что и на старой точке.
- Да вы что, ребята? - воскликнула женщина. - В такую рань вставать? Я корову позже встаю доить. Какие ещё министры? Знать не знаю. И приказ ваш мне не нужен. Мало чего
они наподписывают. Вот пусть сами и встают. Вы с вечера приезжайте. Я и так вижу -здоровые, - хитро посмотрела на Римму. - В прошлом году ваши всегда вечером приезжали.
На аэродроме их приятно удивило всё, необходимое для работы.
- Вот это оперативность! - похвалили Клёнов. - Редко такое встретишь.
- Сроки уходят, - кивнула Римма.- Не зря же говорят: день год кормит.
- Да вы что? - удивился Малышев. — Не знал. Действительно, в наш век научно-технического прогресса ни один критически стимулирующий индивидуум не должен игнорировать критерий, на котором зиждется презентабельный субъективизм, - блеснул Дима красноречием.
- Да, да, - подтвердила Римма, как ни в чём не бывало, - день год кормит. Но, правда, - повернулась к Диме, - так-то оно так ежели, как что. А вот, что дескать - то это ничего.
Однако если потом где-то что-то случится - вот вам и пожалуйста!
Клёнов с Долголетовым прыснули. Кутузов открыл рот и забыл закрыть. Малышев молча полез в кабину.
- Ну, что, Цицерон? - спросил, входя следом, Григорий. - Это тебе не доярка.
- Да уж! - неопределённо прокряхтел Дима.
- Запрашивай прогноз, потом старт разбивать будем. А словоблудием вечером займёшься. Здесь, я чувствую, скучать не дадут.
Уже через час они взлетели для облёта полей. Кутузов, перепуганный вынужденной посадкой, перед вылетом тщательно осмотрел самолёт и двигатель.
- Даты пока в документах не пиши, — сказал Клёнов второму пилоту. - Мы же по документам ещё на старом месте работаем.
Работу начали с длинных полей. Они удобнее, меньше заходов и разворотов и общее дело двигается быстрее. Оператор базы известил их, что гости сегодня полёты не планируют, а на машине сюда никакой инспектор ни за какие коврижки не поедет. Слишком далеко, по нашим дорогам и за день не доехать.
С хорошей организацией дело пошло быстро. Тут не было мокрого суперфосфата, всю зиму пролежавшего на аэродроме. Гранулированную мочевину подвозили прямо со склада. Но не успевали, и иногда приходилось простаивать. После обеда Римма укатила на склад, чтобы организовать бесперебойную погрузку.
Склад находился на окраине деревни недалеко от птицефермы. Возвращаясь из очередного полёта, Клёнов решил пролететь прямо над ним, чтобы дать понять: опять будет простой. Они пронеслись на десяти метрах над складом и, развернувшись, пошли в сторону аэродрома. Маршрут пролёг прямо над птицефермой. Перепуганные куры, отчаянно и бестолково махая крыльями, полетели в разные стороны, едва заметили приближение страшно гудящей птицы.
- Они же нестись не будут, - сказал Малышев. - Колхоз план по сдаче яиц не выполнит.
Они успели набрать всего сто метров. Это не высота в создавшихся условиях. Если нет катапульты, с такой высоты не выпрыгнешь даже с высоты девятиэтажного дома. Барометр показывал 700 метров, но это над уровнем моря, а истинная высота была метров 200 не больше. А иногда и меньше, в зависимости от подстилающей местности. Так и показывал радиовысотомер. Но никто из них никогда не катапультировался – всё же не военные лётчики. Про такие чудесные средства по спасению лётчиков они знали только теоретически. Да и обычных-то парашютов у них не было.
Несколько минут Клёнов держал самолёт в горизонтальном полёте, но скоро понял: могут свалиться в штопор. Расход рулей не позволял вывести самолёт в режим такого полёта. Положение усугубляла болтанка и подвешенная под брюхом самолёта аппаратура, отнимавшая 20 километров скорости. А скорость - это жизнь. Это больше, чем жизнь.
- Створки капотов закрой! - проорал Гошка Долголетову. - Двигатель переохладится - совсем выключится.
- Уже закрываю! Старайся держать высоту, внизу даже приткнуться негде - сплошной лес, ямы и бугры.
Несколько раз Григорий менял режим работы двигателя, надеясь, что тряска закончится, но всё бесполезно. Его устойчиво трясло на всех режимах. Трясло, но двигатель не выключался и они худо-бедно, но летели, хотя мощность упала ощутимо.
- Что же может быть? - спросил побледневший Кутузов и посмотрел через боковой блистер вниз, а потом на температуру двигателя. Она падала.
Там, под самолётом, всюду была сильно пересечённая местность. О вынужденной посадке и думать нечего. Разве уж, если остановится двигатель.
- Что может быть - тебя спросить надо, - прокричал Клёнов, не отрываясь от управления. - Ты пока ещё за двигатель отвечаешь... полководец.
Кутузов молчал, сказать было нечего. Самолёт медленно снижался. Клёнов прикинул: продержаться в воздухе можно ещё минут шесть-семь, а потом встреча с землёй неизбежна. Если, конечно, двигатель выдержит такую вибрацию и не начнёт разваливаться в воздухе.
- Долго не продержимся, - сказал он Долголетову, - Что будем делать?
- А ни х... не сделаешь. Ты крути, пока летим! Лёша, уйди из кабины, не мешайся. Раньше надо было дёргаться. Ну, б... подожди, живыми останемся - поговорим.
Кутузов втянул голову в плечи и испарился из кабины.
Командир звена вглядывался вперёд по курсу. Там, километрах в пятнадцати, гряда холмов резко заканчивалась, около какой-то безымянной речушки была видна деревня. В голове Долголетова, словно в компьютере, промелькнуло: когда-то он здесь химичил. Рядом с этой деревней была и посадочная площадка. Дотянуть бы!
- Туда тянуть надо! - ткнул он пальцем в лобовое стекло. - Доверни! У той деревни есть заброшенный химический аэродром. Вернее, был когда-то.
Они потеряли триста метров высоты. Это ерунда для истребителя, но у них-то другая специфика. Для них иногда и десять метров - вопрос жизни и смерти.
К деревне подлетали, буквально свалившись с холмов, на высоте 70-80 метров. Минута лёту, может, чуть больше. Двигатель работал, но тяга падала.
- Резко не газуй! - предупредил Григорий, видя, что Клёнов потянулся к рычагам управления двигателем. - Захлебнёмся!
- Где этот аэродром? Я ничего не вижу! - проорал Клёнов.
- Левее держи, Жорка, левее! Я его вижу. Но он наполовину распахан. Нужно сесть с прямой. Подворачивай!
Теперь площадку увидел и Клёнов. Но какой к чёрту это аэродром! Это была лужайка метров триста. Маловато. Но деваться некуда.
- Закрылки выпускаем перед самым приземлением, - предупредил Долголетов. - Иначе не дотянем.
Дотянули на последних метрах. Повезло! Им просто повезло. Не сели, а плюхнулись на эту лужайку, применив интенсивное торможение. Ещё до касания Григорий выключил двигатель, он был уже не нужен. Всё равно не уйти на второй круг, не вытянет, только хуже будет. Теперь лишь бы не было ям по курсу пробега. Или каких-нибудь сельскохозяйственных железяк, которые колхозные механизаторы привыкли бросать где попало.
К счастью, ничего не было. Остановились. Двигатель уже не работал, только змеиное шипение воздуха в тормозной системе нарушало непривычную тишину кабины.
- Интересная тряска! — сказал Долголетов, вытирая потный лоб. - Ты говорил, до этого потряхивало?
- Было раза два. - Клёнов никак не мог прикурить сигарету. Спички ломались и крошились. - Нужно передать на базу о вынужденной посадке.
- Подождём. Минут десять у нас есть. Ты будь на связи, если вызовут - говори, что подлетаем к новой точке. Кутузов, быстро вытаскивай стремянку и проверь двигатель. Успеешь?
- Постараюсь.
От испуга техник проявил невиданную прыть. В суете совсем забыли про второго пилота. А тот сидел в фюзеляже на откидном сидении и неуверенными руками отстёгивал привязные ремни. И никак не мог отстегнуть.
- Дима, не волнуйся, - сказал Долголетов, - мы уже прилетели.
- Куда? Ничего себе, прилетели! - наконец-то отстегнул второй пилот ремни. – Повезло Лёвке Муромцеву. Это он тут сейчас должен сидеть.
Лёва Муромцев первоначально был назначен в экипаж Клёнова, но за неделю до вылета умудрился сломать ногу, стоя на автобусной остановке в ожидании транспорта в аэропорт. Нога соскользнула с бордюрного камня, и что-то хрустнуло в ступне.
Тем временем Кутузов поднял капоты двигателя и, не ожидая, когда остынет, по пояс скрылся в его недрах. Торчали только ноги, нелепо упирающиеся в последнюю перекладину стремянки. Не прошло и трёх минут, как он обрадовано заорал:
- Нашёл, командир! Нашёл, ... его мать! На девятом цилиндре слетел со свечи провод зажигания. Да как же это?
- Кутузов, тебе голову оторвать мало! Как ты за двигателем смотришь? Молись богу, что сюда дотянули. А если бы нет?
- Есть бог, есть! - закрестился тот. - Но как этот провод мог слететь?
- Десятки посадок за день делаем. И не то слететь может. Хорошо там всё проверил? Запускаем!
Запустили. Никакой тряски. Несколько раз прогоняли на всех режимах - работал безупречно.
- Всё ясно! - с угрозой в голосе сказал Долголетов. - Разворачиваемся и взлетаем, иначе скоро нас искать начнут. Прилетим - убью! - поводил он мерзкого вида кулаком перед носом техника. Кутузов второй раз за день втянул голову в плечи.
Со стороны деревни к ним уже бежала ватага детей.
-Быстрее, Жорка! Они нам взлететь не дадут. Закрылки - полностью! Взлётный режим!
Пробежав по мягкому грунту метров двести пятьдесят, самолет тяжело оторвался и на мгновение, казалось, завис в воздухе. Они со страшным рёвом пронеслись над крышами деревни, набирая скорость и высоту. А скоро приземлились на новой точке, о чём и доложили на базу. Диспетчер не спросил, почему расчетное время посадки не совпало с фактическим временем почти на 15 минут. Такое в авиации ПАНХ бывает. Иногда они минут 10 кружатся над посадочной площадкой и осматривают её, прежде, чем произвести посадку.
О вынужденной посадке на базу не доложили. За самовольный вылет они бы поплатились талонами нарушений, ну а уж командир звена Долголетов наверняка лишился бы своей должности. Но всё, кажется, обошлось. .
- Кутузов, ты представляешь, что бы было, не дотяни мы до этого заброшенного аэродрома? - спросил вечером Григорий. - Ты же, гад, в рубашке родился. Да и мы тоже.
- Вину осознаю, - понуро произнёс техник. - Искуплю. - Он помахал куском картона на сделанный из кирпичей мангал, где на шампурах из толстой проволоки жарился бараний
шашлык.
- Такую вину трудно искупить, Алексей Иванович. Ты доверие к себе подорвал. Как после этого принимать у тебя самолёт и летать на нём? В залог жизни оставлять? Не дорого?
- Не надо ничего оставлять, командир. Говорю же, больше такого не повторится.
- Слышал, Клёнов? Прими к сведению. .
- Принял, - улыбнулся тот. - Если бы мы передали на базу о вынужденной посадке, прилетела бы комиссия и так же быстро определила бы причину. Вина полностью твоя,
Лёша. А за это могли бы и под суд отдать.
- Так уж и под суд? - усомнился Кутузов. - Материального ущерба-то нет. Попробуй, - протянул шампур. - Готов?
- Годится, - сняв пробу, кивнул Клёнов.
Они расположились во дворе деревенской гостиницы, довольно неплохо обустроенной, с телевизором, газовой плитой и холодильником. Остальные удобства во дворе, но к таким вещам они давно привыкли.
В трёх комнатах здания стояло с десяток кроватей, В период уборочной страды. Здесь жили шофёры автомашин, командированных сюда для перевозки зерна. Сейчас же гостиница пустовала.
- Приходилось жить в кошарах, в клубах, в красных уголках, в передвижных вагончиках, - заправляя свежим бельём кровать, говорил Клёнов. - А вот так, с телевизором и холодильником - редко.
- Да уж, только женщины не хватает, - соглашался Кутузов.
- Да вот и женщины, - сказал Малышев, глядя в окно. Челюсть его отвисла. - Ни хрена себе! К нам гости!
Во двор входил агроном, встретивший их днём на аэродроме, а с ним красиво одетая молодая девушка.
- Я вижу, вы освоились, - улыбнулся агроном. - И даже со своим ужином. А я.пришёл вас в столовую пригласить. Там для вас пельмени сделали. Ну и это, - посмотрел на командира, - согласно традиции...
- Традиции мы чтим, - повеселел Кутузов, откровенно глядя на молчавшую девушку. - Шашлыки потом дожарим, да, командир. Не пропадут.
- Ну и хорошо. Вот, познакомьтесь, - кивнул агроном на девушку. - Её зовут Римма - будущий агроном, сейчас у нас на практике. Она и будет заниматься всеми вашими вопросами.
- Да? - удивился Григорий. - И девушку будут слушать рабочие?
- Пускай попробуют не послушать, - улыбнулся агроном.
- Мы против красивых девушек ничего не имеем, - сказал Клёнов, - Может, ты, Дима, что-то имеешь? - повернулся ко второму пилоту.
- Нет, - замотал головой тот, - особенно против незамужних.
- Ну, это ей ещё рано, институт нужно закончить. Я ей рассказал вашу специфику, все вопросы будете решать с ней. Завтра она в вашем распоряжении. Ко мне вопросы есть?
- А вы где учитесь? - спросил Малышев.
- Я? Я давно уже отучился, - улыбнулся агроном.
- Я учусь в Бронске, - поняла девушка, - в сельскохозяйственном институте. Так во сколько за вами завтра заезжать?
- Я думаю, в девять, - сказал Клёнов. - Первый день мы будем организацией заниматься. Но потом начнём вставать в пять утра. Вы не против такого графика?
- Если надо - будем вставать, - легко согласилась она и шагнула к калитке. - Спокойной ночи.
- А... поужинать с нами? - дёрнулся Малышев.
-Я вам составлю компанию, ей есть, где ужинать. Она же из местных жителей, родители её тоже здесь живут, - сказал агроном.
Дима с сожалением смотрел вслед девушке. Разве что не облизывался, как мартовский кот.
- Пельмени, да шашлыки - это уже слишком, - сказал Кутузов, когда они, вернувшись из столовой, снова взялись за шампуры. - Уже и водка в горло не лезет.
- Значит, сейчас снег пойдёт.
- Не пойдёт. Кстати, командир, питание здесь бесплатное будет или как?
- Или как, - ответил Долголетов. - И водка - тоже. Так что не увлекайся, Лёша, Радуйся, что жильё бесплатное.
- Договоримся и о питании, - лениво жуя шашлык, сказал Клёнов. - Сотни три гектаров обработаем им на сэкономленном топливе. Да, Дима? Сумеешь выкроить?
- Там видно будет, - задумчиво ответил второй пилот. Он вспоминал симпатичную агрономшу. В колхозах - это большая редкость.
- Если на это согласится дочка председателя колхоза, - затягиваясь сигаретой, зевнул Долголетов.
- Причём тут дочь председателя? - сытно рыгнул Кутузов. - Да наш Дима и председательскую дочку уговорит, пускай только явится.
- А она уже являлась. Если он Римму уговорит - другое дело.
- Что-о? - привстал с кровати Дима. - Римма - дочь председателя?
------------------------
Утром в назначенное время у дома остановился УАЗик. Из него, хлопнув дверцей, выпрыгнула Римма. Она была одета в спортивный костюм, выгодно подчёркивающий её стройную фигуру.
- Эй, лётчики! Хозяйка наша приехала! - прокричал с веранды куривший там Кутузов. Быстро собрались, сели в машину.
- А... кто за рулём? — удивился Кутузов. - Ты... то есть, вы?
- Боитесь? - повернулась будущая агрономша. - Куда едем?
- Сначала в медпункт, - приказал Клёнов. Там повторилось всё, что и на старой точке.
- Да вы что, ребята? - воскликнула женщина. - В такую рань вставать? Я корову позже встаю доить. Какие ещё министры? Знать не знаю. И приказ ваш мне не нужен. Мало чего
они наподписывают. Вот пусть сами и встают. Вы с вечера приезжайте. Я и так вижу -здоровые, - хитро посмотрела на Римму. - В прошлом году ваши всегда вечером приезжали.
На аэродроме их приятно удивило всё, необходимое для работы.
- Вот это оперативность! - похвалили Клёнов. - Редко такое встретишь.
- Сроки уходят, - кивнула Римма.- Не зря же говорят: день год кормит.
- Да вы что? - удивился Малышев. — Не знал. Действительно, в наш век научно-технического прогресса ни один критически стимулирующий индивидуум не должен игнорировать критерий, на котором зиждется презентабельный субъективизм, - блеснул Дима красноречием.
- Да, да, - подтвердила Римма, как ни в чём не бывало, - день год кормит. Но, правда, - повернулась к Диме, - так-то оно так ежели, как что. А вот, что дескать - то это ничего.
Однако если потом где-то что-то случится - вот вам и пожалуйста!
Клёнов с Долголетовым прыснули. Кутузов открыл рот и забыл закрыть. Малышев молча полез в кабину.
- Ну, что, Цицерон? - спросил, входя следом, Григорий. - Это тебе не доярка.
- Да уж! - неопределённо прокряхтел Дима.
- Запрашивай прогноз, потом старт разбивать будем. А словоблудием вечером займёшься. Здесь, я чувствую, скучать не дадут.
Уже через час они взлетели для облёта полей. Кутузов, перепуганный вынужденной посадкой, перед вылетом тщательно осмотрел самолёт и двигатель.
- Даты пока в документах не пиши, — сказал Клёнов второму пилоту. - Мы же по документам ещё на старом месте работаем.
Работу начали с длинных полей. Они удобнее, меньше заходов и разворотов и общее дело двигается быстрее. Оператор базы известил их, что гости сегодня полёты не планируют, а на машине сюда никакой инспектор ни за какие коврижки не поедет. Слишком далеко, по нашим дорогам и за день не доехать.
С хорошей организацией дело пошло быстро. Тут не было мокрого суперфосфата, всю зиму пролежавшего на аэродроме. Гранулированную мочевину подвозили прямо со склада. Но не успевали, и иногда приходилось простаивать. После обеда Римма укатила на склад, чтобы организовать бесперебойную погрузку.
Склад находился на окраине деревни недалеко от птицефермы. Возвращаясь из очередного полёта, Клёнов решил пролететь прямо над ним, чтобы дать понять: опять будет простой. Они пронеслись на десяти метрах над складом и, развернувшись, пошли в сторону аэродрома. Маршрут пролёг прямо над птицефермой. Перепуганные куры, отчаянно и бестолково махая крыльями, полетели в разные стороны, едва заметили приближение страшно гудящей птицы.
- Они же нестись не будут, - сказал Малышев. - Колхоз план по сдаче яиц не выполнит.
И в это время большая стая голубей, прилетающих на птицеферму кормиться, взлетела прямо перед самолётом. Их лётчики не ожидали.
- Гошка! - заорал Малышев. .
Клёнов рванул штурвал на себя. Поздно. Первые несколько птиц гулко ударили по самолёту со скоростью снаряда.
Они попали в самый центр большой стаи. Удары посыпались один за другим. Несколько птиц смогли каким-то чудом пролететь сквозь плоскость вращения винта и ударили по фонарю кабины. Они инстинктивно пригнулись за штурвалами и втянули головы в плечи. Лишь бы выдержало остекление кабины. На лобовых стёклах появились грязно-красные потёки, ухудшая обзор. От ударов и встречного потока воздуха, голубей просто размазывало по стеклу.
- Лишь бы в воздухозаборники не попали, - взмолился Клёнов, уводя самолёт вверх и в сторону с таким расчётом, чтобы сразу зайти на посадку.
По закону пакости так оно и должно было случится. Но не случилось. После посадки, выйдя из кабины, оглядели лобовые части самолёта. На горячих цилиндрах двигателя поджаривалось несколько птиц. Кромки крыльев и фонарь кабины были в крови.
- Алексей Иваныч, давай бутылку, мы жаркое привезли.
- Чего такое? - Кутузов повёл носом в сторону самолёта. - Шашлыками что ли пахнет.
- Почти угадал. Взгляни вон, - кивнул на двигатель Малышев.
- Мать твою! - ахнул техник. - В заборники не залетели?
- Смотреть надо. Но движок нормально работает.
Подошли рабочие и подъехавшая агрономша.
- Что случилось?
- Развели тут голубей! - грозно произнёс Кутузов. - Самолёт они нам сломали.
- Как это птица может железный самолёт сломать?
- Она его не только сломать может, но и сбить. Хорошо ещё, что у нас двигатель не реактивный.
- Шутник вы, - подошла ближе Римма. - Мамочка, сколько крови!
- Всё это смывать придётся, - сказал Кутузов, открывая капоты двигателя. - Хоть бы в воздухозаборнике ничего не было. Вот же глупая птица!
- Это я глупый, - возразил Клёнов.
- Вот именно, - подтвердил Долголетов. - Они же всегда у таких мест стаями собираются. Должен был знать.
-Точно, там их всегда полно, - подтвердили рабочие.
Кутузов тщательно всё осмотрел.
- В заборниках чисто, - сказал он. - А мясо с цилиндров сейчас соскоблим. Вам повезло, лётчики! Попади птичка в воздушный тракт - наделала бы дел.
- Неужели и правда птица может самолёт повредить?- искренне удивилась девушка.
- Не только повредить, но и сбить может, - подтвердил слова техника Клёнов и рассказал несколько случаев, происшедших в США.
Новейший тяжёлый бомбардировщик Б-1В только взлетел, успев набрать всего 200 метров высоты, когда столкнулся с пеликаном, весившим несколько килограмм. Удар оказался настолько силён, что образовалась пробоина в пилоне, на которые подвешиваются двигатели на этом типе. Были выведены из строя гидроприводы управления и топливопроводы. Двигатели остановились, вспыхнул пожар. Почти неуправляемый самолёт набрал 500 метров высоты, медленно перевернулся на спину и рухнул на землю. Трое из шести членов экипажа катапультироваться не успели.
А вот четырёхмоторный «Вайкаут» столкнулся со стаей скворцов. Самолёт также перевернулся и упал в воду, унеся жизни шестидесяти человек.
Рассказал он и случай, происшедший с самолётом командира Владимира Палды в Анапе, чудом не закончившийся трагедией, благодаря молниеносным действиям экипажа.
Кутузов тем временем смыл кровавые пятна на остеклении кабины и насухо протёр стёкла. Неуклюже сполз со стремянки и отволок её в сторону.
- Летайте! Только с птичками больше не сталкивайтесь. Опасное это дело.
Малышев предложил Римме полетать с ними.
- Ой, страшно! - засомневалась девушка.
- Не страшнее, чем на машине. Должен же представлять агроном, что такое химия.
Чтобы это представить, ей хватило одного полёта. Девушку мутило, ноги и руки противно дрожали.
- Ничего, сейчас пройдёт, - успокоил Клёнов. - И добрых молодцев укачивает, да ещё сильнее, чем вас. - Завтра опять попроситесь.
- Ну, уж нет! - замотала головой агрономша. - Только в связанном виде.
- Придётся вас связать.
Придя в себя, Римма села в свой УАЗик и уехала, пообещав вернуться к концу дня.
До вечера они сделали больше 30 вылетов. Работа не прерывалась ни на минуту. Римма организовала бесперебойную доставку удобрения. Прямо с борта машины, рабочие, вскрывая мешки, пересыпали мочевину в погрузчик. Затем он подъезжал к самолёту, и за пару минут тонна удобрений оказывалась в баке. Едва погрузчик отъезжал - они запускались и взлетали. Полёт длился 6-7 минут. Посадка, загрузка - и всё повторялось. С нормой 200 кило на гектар за полёт обрабатывали пять гектаров. Пока летали над полем, рабочие успевали пересыпать 20 мешков в погрузчик.
К вечеру почувствовали усталость. А рабочие буквально с ног валились. За целые день они перекидали более 50 тонн.
- Сколько полётов сделали, Дима? - спросил Клёнов, обматывая ручки штурвала бинтом.
- Сорок пять. Что мозоли от сидячей работы?
Эбонитовые ручки штурвала от пота скользили и натирали сухие мозоли, поэтому лётчики обматывали их бинтами. Бинт и пот впитывает, и ладони в нужный момент со штурвала не соскользнут.
Малышев уставал меньше. Вторым пилотам пилотировать над полем было категорически запрещено, они могли вести самолёт только в горизонтальном полёте от поля и до поля. Взлёт же, заход на посадку и все маневры над полем выполнял командир. Так требуют документы. Но лётчики давно наплевали на это, и опытные вторые пилоты давно пилотировали самолёт наравне с командиром. 50 полётов одному сделать можно, но как будешь выглядеть на следующий день? Усталость накапливается катастрофически. Малышеву Клёнов пока пилотировать не давал, надеясь на помощь командира звена. Вот и сейчас Григорию надоело болтаться по аэродрому, и он решил подменить Клёнова.
- Вылезай из кабины, - приказал он. - Разомнись немного. - Я Диму летать поучу.
Клёнов освободил левое кресло, потянулся с хрустом - затекло всё тело от нескольких часов сидения - и произнёс:
- Летайте, дурачки, я с Риммой поболтаю. Хорошая девушка! А что это Кутузова не видно?
- Да он, похоже, прохудился, - засмеялся Долголетов.- Уже три раза до ветру в рощу бегал.
- Это с чего бы?
Самолёт взлетел, а Клёнов, нигде не обнаружив Кутузова, от нечего делать, стал рыться в вещах на ночной стоянке. Чего только не возят с собой техники! Взгляд его задержался на чистой белой канистре. Что этот тут Кутузов налил? Раньше, кажется, её не было. Свернув пробку, он заглянул в горловику. Вода, что ли? Зачем? Но в нос туг же пахнуло знакомым сивушным запахом. Ого, самогон! Откуда? Так, так! Канистра больше, чем наполовину пустая. Но что-то ему подсказывало, что сосуд этот должен быть полон. Кажется, за бензин ему дали не только барана. Он поставил канистру на место и закрыл чехлом. И вовремя. Из рощицы, расположенной рядом с взлётной полосой, вышел Кутузов и направился к стоянке, но, заметив там Кпёнова, изменил направление в сторону загрузочной площадки. Однако походка выдала полководца.
Ага, рабочих он теперь не угощает. Да в этом хозяйстве они и не пьют во время работы - председатель суров. Переквалифицировался в тихушника одиночку!
« Отлил часть из канистры и утащил в лес, - осенило его. - И там потягивает на лоне природы. Ну, погоди, Кутузов!». И он тоже направился к рабочим.
- Как, командир, двигатель, не трясёт? - ласково спросил Кутузов, закуривая и. становясь с подветренной стороны.
- Да нет, всё нормально, - ответил Клёнов. - А тебя не трясёт? Что-то ты в лесок зачастил?
- Дренаж засорился, Жорка! - сделал мученическое лицо техник. - Отчего - не пойму!
- Да? Действительно, с чего бы? Или с плохого самогона?
- Не может быть! - воскликнул один из рабочих. - С палёной водки не то еще бывает. Но у нас председатель суров, мы не пьём на работе.
- Ого! Слышал, Лёша? Люди не пьют на работе.
- И правильно делают, - неуклюже закивал Кутузов. - Сделал дело - пей смело! - И он поспешил к заруливающему под очередную загрузку самолёту.
- Кажется, у меня с дренажем тоже не всё в порядке, - сморщился Гошка. - С чего бы?
- А вон! - повернулся Кутузов, кивнув на рощу. - Сходи, подумай, с чего? Ха-ха-ха!
- Да, пожалуй…
Он заметил направление, откуда выходил техник, и сразу нашёл то, что искал. В старомполиэтиленовом пакете около пня лежали кусок хлеба, неровно нарезанный шмат сала и
литровая бутылка из-под шампуня. Не нужно было открывать, чтобы убедится в её содержимом. Шампунь салом не закусывают.
Подняв пакет, он отшагал метров двадцать в сторону и, свернув его потуже, засунул в заросли крапивы, запомнив место. Возвращался назад, когда самолёт выруливал для взлёта.
- С облегченьицем, товарищ командир! - ухмыльнулся, завидев его, Кутузов. - И чего это мы съели? Ха-ха-ха!
Близко к Клёнову он не подходил, понимая, что выдаст запах.
Начало смеркаться. Долголетов, сделав несколько полётов уже в сумерках, что было страшным нарушением, вышел из кабины и показал рабочим руками «крест». Это означало конец работы. Они быстро попрыгали в машину и уехали.
- Сторо-ож! - заорал Кутузов. - Принимай дела!
Сторож с ружьём (где только нашли) поспешил к технику. За принятие аэродрома, самолёта и прочего аэродромного барахла он должен был расписаться в специальном журнале. Журнал - это громко сказано. На самом деле это была старая потрёпанная школьная тетрадь, которую Кутузов постоянно таскал в кармане не менее замызганного и насквозь промасленного старого комбинезона.
Воспользовавшись тем, что техник отвлёкся сдачей сторожу имущества, Клёнов вытащил канистру и быстро затолкал её под домик, прикрыв старой соломой и трухлявыми досками, которые сторож использовал в качестве отопления.
По дороге к аэродрому, поднимая жуткую пыль, уже катил УАЗик их симпатичного агронома.
- Гошка! - заорал Малышев. .
Клёнов рванул штурвал на себя. Поздно. Первые несколько птиц гулко ударили по самолёту со скоростью снаряда.
Они попали в самый центр большой стаи. Удары посыпались один за другим. Несколько птиц смогли каким-то чудом пролететь сквозь плоскость вращения винта и ударили по фонарю кабины. Они инстинктивно пригнулись за штурвалами и втянули головы в плечи. Лишь бы выдержало остекление кабины. На лобовых стёклах появились грязно-красные потёки, ухудшая обзор. От ударов и встречного потока воздуха, голубей просто размазывало по стеклу.
- Лишь бы в воздухозаборники не попали, - взмолился Клёнов, уводя самолёт вверх и в сторону с таким расчётом, чтобы сразу зайти на посадку.
По закону пакости так оно и должно было случится. Но не случилось. После посадки, выйдя из кабины, оглядели лобовые части самолёта. На горячих цилиндрах двигателя поджаривалось несколько птиц. Кромки крыльев и фонарь кабины были в крови.
- Алексей Иваныч, давай бутылку, мы жаркое привезли.
- Чего такое? - Кутузов повёл носом в сторону самолёта. - Шашлыками что ли пахнет.
- Почти угадал. Взгляни вон, - кивнул на двигатель Малышев.
- Мать твою! - ахнул техник. - В заборники не залетели?
- Смотреть надо. Но движок нормально работает.
Подошли рабочие и подъехавшая агрономша.
- Что случилось?
- Развели тут голубей! - грозно произнёс Кутузов. - Самолёт они нам сломали.
- Как это птица может железный самолёт сломать?
- Она его не только сломать может, но и сбить. Хорошо ещё, что у нас двигатель не реактивный.
- Шутник вы, - подошла ближе Римма. - Мамочка, сколько крови!
- Всё это смывать придётся, - сказал Кутузов, открывая капоты двигателя. - Хоть бы в воздухозаборнике ничего не было. Вот же глупая птица!
- Это я глупый, - возразил Клёнов.
- Вот именно, - подтвердил Долголетов. - Они же всегда у таких мест стаями собираются. Должен был знать.
-Точно, там их всегда полно, - подтвердили рабочие.
Кутузов тщательно всё осмотрел.
- В заборниках чисто, - сказал он. - А мясо с цилиндров сейчас соскоблим. Вам повезло, лётчики! Попади птичка в воздушный тракт - наделала бы дел.
- Неужели и правда птица может самолёт повредить?- искренне удивилась девушка.
- Не только повредить, но и сбить может, - подтвердил слова техника Клёнов и рассказал несколько случаев, происшедших в США.
Новейший тяжёлый бомбардировщик Б-1В только взлетел, успев набрать всего 200 метров высоты, когда столкнулся с пеликаном, весившим несколько килограмм. Удар оказался настолько силён, что образовалась пробоина в пилоне, на которые подвешиваются двигатели на этом типе. Были выведены из строя гидроприводы управления и топливопроводы. Двигатели остановились, вспыхнул пожар. Почти неуправляемый самолёт набрал 500 метров высоты, медленно перевернулся на спину и рухнул на землю. Трое из шести членов экипажа катапультироваться не успели.
А вот четырёхмоторный «Вайкаут» столкнулся со стаей скворцов. Самолёт также перевернулся и упал в воду, унеся жизни шестидесяти человек.
Рассказал он и случай, происшедший с самолётом командира Владимира Палды в Анапе, чудом не закончившийся трагедией, благодаря молниеносным действиям экипажа.
Кутузов тем временем смыл кровавые пятна на остеклении кабины и насухо протёр стёкла. Неуклюже сполз со стремянки и отволок её в сторону.
- Летайте! Только с птичками больше не сталкивайтесь. Опасное это дело.
Малышев предложил Римме полетать с ними.
- Ой, страшно! - засомневалась девушка.
- Не страшнее, чем на машине. Должен же представлять агроном, что такое химия.
Чтобы это представить, ей хватило одного полёта. Девушку мутило, ноги и руки противно дрожали.
- Ничего, сейчас пройдёт, - успокоил Клёнов. - И добрых молодцев укачивает, да ещё сильнее, чем вас. - Завтра опять попроситесь.
- Ну, уж нет! - замотала головой агрономша. - Только в связанном виде.
- Придётся вас связать.
Придя в себя, Римма села в свой УАЗик и уехала, пообещав вернуться к концу дня.
До вечера они сделали больше 30 вылетов. Работа не прерывалась ни на минуту. Римма организовала бесперебойную доставку удобрения. Прямо с борта машины, рабочие, вскрывая мешки, пересыпали мочевину в погрузчик. Затем он подъезжал к самолёту, и за пару минут тонна удобрений оказывалась в баке. Едва погрузчик отъезжал - они запускались и взлетали. Полёт длился 6-7 минут. Посадка, загрузка - и всё повторялось. С нормой 200 кило на гектар за полёт обрабатывали пять гектаров. Пока летали над полем, рабочие успевали пересыпать 20 мешков в погрузчик.
К вечеру почувствовали усталость. А рабочие буквально с ног валились. За целые день они перекидали более 50 тонн.
- Сколько полётов сделали, Дима? - спросил Клёнов, обматывая ручки штурвала бинтом.
- Сорок пять. Что мозоли от сидячей работы?
Эбонитовые ручки штурвала от пота скользили и натирали сухие мозоли, поэтому лётчики обматывали их бинтами. Бинт и пот впитывает, и ладони в нужный момент со штурвала не соскользнут.
Малышев уставал меньше. Вторым пилотам пилотировать над полем было категорически запрещено, они могли вести самолёт только в горизонтальном полёте от поля и до поля. Взлёт же, заход на посадку и все маневры над полем выполнял командир. Так требуют документы. Но лётчики давно наплевали на это, и опытные вторые пилоты давно пилотировали самолёт наравне с командиром. 50 полётов одному сделать можно, но как будешь выглядеть на следующий день? Усталость накапливается катастрофически. Малышеву Клёнов пока пилотировать не давал, надеясь на помощь командира звена. Вот и сейчас Григорию надоело болтаться по аэродрому, и он решил подменить Клёнова.
- Вылезай из кабины, - приказал он. - Разомнись немного. - Я Диму летать поучу.
Клёнов освободил левое кресло, потянулся с хрустом - затекло всё тело от нескольких часов сидения - и произнёс:
- Летайте, дурачки, я с Риммой поболтаю. Хорошая девушка! А что это Кутузова не видно?
- Да он, похоже, прохудился, - засмеялся Долголетов.- Уже три раза до ветру в рощу бегал.
- Это с чего бы?
Самолёт взлетел, а Клёнов, нигде не обнаружив Кутузова, от нечего делать, стал рыться в вещах на ночной стоянке. Чего только не возят с собой техники! Взгляд его задержался на чистой белой канистре. Что этот тут Кутузов налил? Раньше, кажется, её не было. Свернув пробку, он заглянул в горловику. Вода, что ли? Зачем? Но в нос туг же пахнуло знакомым сивушным запахом. Ого, самогон! Откуда? Так, так! Канистра больше, чем наполовину пустая. Но что-то ему подсказывало, что сосуд этот должен быть полон. Кажется, за бензин ему дали не только барана. Он поставил канистру на место и закрыл чехлом. И вовремя. Из рощицы, расположенной рядом с взлётной полосой, вышел Кутузов и направился к стоянке, но, заметив там Кпёнова, изменил направление в сторону загрузочной площадки. Однако походка выдала полководца.
Ага, рабочих он теперь не угощает. Да в этом хозяйстве они и не пьют во время работы - председатель суров. Переквалифицировался в тихушника одиночку!
« Отлил часть из канистры и утащил в лес, - осенило его. - И там потягивает на лоне природы. Ну, погоди, Кутузов!». И он тоже направился к рабочим.
- Как, командир, двигатель, не трясёт? - ласково спросил Кутузов, закуривая и. становясь с подветренной стороны.
- Да нет, всё нормально, - ответил Клёнов. - А тебя не трясёт? Что-то ты в лесок зачастил?
- Дренаж засорился, Жорка! - сделал мученическое лицо техник. - Отчего - не пойму!
- Да? Действительно, с чего бы? Или с плохого самогона?
- Не может быть! - воскликнул один из рабочих. - С палёной водки не то еще бывает. Но у нас председатель суров, мы не пьём на работе.
- Ого! Слышал, Лёша? Люди не пьют на работе.
- И правильно делают, - неуклюже закивал Кутузов. - Сделал дело - пей смело! - И он поспешил к заруливающему под очередную загрузку самолёту.
- Кажется, у меня с дренажем тоже не всё в порядке, - сморщился Гошка. - С чего бы?
- А вон! - повернулся Кутузов, кивнув на рощу. - Сходи, подумай, с чего? Ха-ха-ха!
- Да, пожалуй…
Он заметил направление, откуда выходил техник, и сразу нашёл то, что искал. В старомполиэтиленовом пакете около пня лежали кусок хлеба, неровно нарезанный шмат сала и
литровая бутылка из-под шампуня. Не нужно было открывать, чтобы убедится в её содержимом. Шампунь салом не закусывают.
Подняв пакет, он отшагал метров двадцать в сторону и, свернув его потуже, засунул в заросли крапивы, запомнив место. Возвращался назад, когда самолёт выруливал для взлёта.
- С облегченьицем, товарищ командир! - ухмыльнулся, завидев его, Кутузов. - И чего это мы съели? Ха-ха-ха!
Близко к Клёнову он не подходил, понимая, что выдаст запах.
Начало смеркаться. Долголетов, сделав несколько полётов уже в сумерках, что было страшным нарушением, вышел из кабины и показал рабочим руками «крест». Это означало конец работы. Они быстро попрыгали в машину и уехали.
- Сторо-ож! - заорал Кутузов. - Принимай дела!
Сторож с ружьём (где только нашли) поспешил к технику. За принятие аэродрома, самолёта и прочего аэродромного барахла он должен был расписаться в специальном журнале. Журнал - это громко сказано. На самом деле это была старая потрёпанная школьная тетрадь, которую Кутузов постоянно таскал в кармане не менее замызганного и насквозь промасленного старого комбинезона.
Воспользовавшись тем, что техник отвлёкся сдачей сторожу имущества, Клёнов вытащил канистру и быстро затолкал её под домик, прикрыв старой соломой и трухлявыми досками, которые сторож использовал в качестве отопления.
По дороге к аэродрому, поднимая жуткую пыль, уже катил УАЗик их симпатичного агронома.
- Мужики! - схватился за живот Кутузов. - Не доеду, честное слово.
И он рысцой потрусил через полосу, на ходу ещё чего-то крича.
- Чего это он? - спросил Малышев.
- Прохудился, - коротко пояснил Григорий.
Обратно техник вернулся быстро и молча полез в кабину.
- Ума не приложу? - забившись в угол, хмуро сказал он. - Вот напасть! Надо бы водочки с солью да перцем, но где взять?
Машина тронулась с аэродрома. Первый рабочий день на новой точке закончился.
- Когда за вами завтра приезжать? - спросила Римма. Она гнала машину, как заправская гонщица и их нещадно трясло на ухабах.
- Я думаю, с такой работой не стоит рано вставать, - сказал Долголетов. - К половине седьмого - нормально.
- Хорошо. Вот вам ключ от столовой. Ужин там уже готов. Подогреете, что нужно. Завтрак тоже там. Сейчас куда?
- К врачу. Отметимся, что завтра будем живы, а уж потом в столовую.
У врача задержались не больше трёх минут. К ней зашёл Малышев с тетрадью, она расписалась, что лётчики здоровы. Вернее, что завтра будут здоровы. Время поставила такое, какое ей продиктовал Дима.
У столовой они распростились с Риммой.
- Да, там, в холодильнике, шеф сказал, что-то есть для вас - вспомнила девушка. - Я, правда, не поняла, что? Какой-то дегазатор.
- Дезактиватор? - уточнил Григорий.
- Да, да, он самый.
- О. это хорошо! - вспыхнул Кутузов. - Он, радость ты наша, нейтрализует вредное воздействие на организм химикатов. Это лекарство, Римма.
- Что-то не слышала о таком.
- Кстати, клуб далеко?
- Тут, рядом, - кивнула девушка за угол. - Но сегодня там кино нет.
- А зачем нам кино? - осклабился техник. - Нам девушки нужны. Правда, Дима? Доярки. Они у вас есть?
- Доярки везде есть, - ответила Римма и презрительно взглянула на однофамильца великого полководца. .
Вид Кутузова не располагал к знакомству с доярками: он был грязен и неряшлив, от него воняло бензином и ещё чем-то непонятным.
- А вы в клуб ходите? — спросил Малышев.
- Иногда хожу. Кстати, сегодня пятница, из города многие приедут. Так что, - взглянула скептически на Кутузова, - будут вам девушки городские. Только... переоденьтесь, пожалуйста.
- Хи-хи-хи! - запыхтел Долголетов. - Он парадный мундир дома забыл.
Чего ты! - покосился Кутузов на командира звена. - Нам городские не нужны. Мы Бензином себя Кутузов смочил специально и, кажется, желаемого достиг. Запаха самогона никто не почувствовал. Ну а сказанное Риммой о содержимом холодильника улучшило его настроение. Даже забылось, что в роще пропала его заначка. Просто он её не нашёл, в лесу-то уже было довольно темно. Ничего, не пропадёт. Завтра найдётся при свете дня.
В холодильнике обнаружили две бутылки водки, но вредный командир разрешил выпить только одну.
- А вторая? - забеспокоился Кутузов.
- Второй не будет. Мы же не водку сюда пить прилетели.
- Ах, как остроумно! - замотал головой Кутузов. - Прокиснет ведь. Агроном о нашем здоровье печётся. А ты...
- Я всё сказал, Алексей Иваныч! Ты на старой точке излишне здоровье подорвал. Чем это обернулось, не забыл? .
Техник заткнулся. А чего же возражать. Когда виноват - тут уж лучше рот не разевать. Заклюют.
--------------------------
- А у меня сегодня день рождения! - растерянно произнёс Малышев, когда они на следующий день вышли размяться из кабины после десятого полёта.
- Брось болтать! - недоверчиво взглянул на него Кутузов.
Он уже обнаружил пропажу канистры с самогоном, и это его потрясло. Не нашёл он и заначки в лесочке. Ну, народ! А как хорошо начинался этот весенний, тихий день. Конечно же, канистру украл сторож. Больше некому. От нечего делать или любопытства ради рылся в вещах и обнаружил. Это ясно. Но вот куда делась заначка в лесу? Не лиса же утащила. На кой хрен ей это?
Утром он сразу, как только самолёт взлетел, побежал в лес. Ни хрена! Всё перерыл - нет нигде! Выйдя, он направился к будке сторожа, с намерением устроить ему допрос с пристрастием об утрате государственного имущества, но вспомнил, что сторожа на весь день увезла домой эта вредная агрономша. И это ещё больше испортило настроение. Ах, ты, старик! Небось, засосал сейчас из канистры и спит, как колхозный мерин. А тут хоть бензином опохмеляйся.
- И сколько же тебе стукнуло, Дима! - уже заинтересованно спросил он, понимая, что за день рождения они непременно сегодня выпьют. Не бывало, чтоб не пили.
- Двадцать пять.
- Какой ты старый, Дима! - сразу помолодел Кутузов. - А мне всего тридцать семь. Но не в этом дело, - повернул он разговор на философский лад. - Двадцать пять - это двадцать пять! Это, - понимаешь, - бывает раз в жизни. Усёк?
- Как будто тридцать семь дважды бывает.
- Нет, ты не понял, Дима. Двадцать пять - это четверть века! - поднял он вверх грязный палец. - Вот мне уже четверть века никогда не будет.
- Солидная дата, - согласился подошедший к ним Долголетов. - Нельзя не отметить.
- Просто грех не отметить. .
- А ты-то, как Дима, думаешь?
- Как все - так и я, - скромно пожал тот плечами.
- Жорка, что скажешь?
- А что я скажу? Отмечать надо. Это же, как сказал полководец, четверть века. Не шурум-бурум!
- Давай так сделаем, - предложил командир звена. - Работаем без перерыва на обед. По очереди. В итоге два часа сэкономим.
- Как раз и в баньку сходим, - размечтался Кутузов. - А Римме праздничный стол закажем.
- Шашлыками обойдёмся, твоего барашка ещё не всего съели.
- И одной бутылкой, как вчера, - ехидно искривился Кутузов и сплюнул: - Тьфу, наркоманы! Вам бы нюхать, а не пить. К обеду они закончили обработку ближнего поля и начали летать на дальние. Время полёта увеличилось на семь минут и это дало рабочим передышку.
В час дня привезли обед. Кушали, как и договорились, по очереди. Самолёт не простаивал ни минуты.
- Ознаменуем день рождения второго пилота ударным трудом! - орал Кутузов, которого покинуло мрачное настроение.
И даже воспоминание о таинственно пропавшей канистре и заначке в лесу отошли на второй план. Он видел, как командир разговаривал с агрономшей и догадывался, о чём шёл разговор. Долголетов при разговоре несколько раз кивал в сторону Малышева, Римма заинтересованно смотрела в сторону второго пилота и согласно кивала головой. Ну, чего тут может быть не ясного!
---------------------------
В двадцати километрах от них работал экипаж Алексея Горелова. Работа шла тяжело. Они налётывали не более пяти часов в день, что по авиационно-химическим меркам считалось не более, чем средний налёт. Сырое удобрение, лежавшее на аэродроме с осени прошлого года, никак не хотело высыпаться из бака.
Они взлетали, и начиналась эквилибристика. Самолёт делал над полем какие-то невероятные, не присущие ему, пируэты. С земли на это было жутковато смотреть. Второй пилот Мичурин, так же, как и Малышев на первой точке, нещадно колотил струбциной по баку, но это помогало мало. Дозировочного диска у них, конечно, тоже не было. Они уже сломали основной и запасной рыхлители и почти целый день простояли в ожидании нового, который заказали с базы. А его обещали доставить ближе к вечеру.
Рядом с аэродромом находился пруд, к которому в обед пастухи пригнали стадо овец.
- Саша, - сказал Горелов второму пилоту, - у нас тут запретная зона. Сходи, попроси пастухов убраться отсюда вместе со стадом.
Пьяные пастухи убираться не пожелали, а вместо этого предложили убраться лётчикам вместе с их «долбанным» самолётом.
- Хрен с ними! - махнул рукой Горелов. - У нас карантинные документы все подписаны? Ты предупреждал местное начальство, что в радиусе километра скот и прочую
живность пригонять сюда нельзя?
- Конечно. Все документы подписаны.
Аэродром имел незначительный уклон в сторону пруда, и таявший снег смывал какое-то количество удобрений прямо в пруд. Первым увидел лежащих на боку и конвульсивно дёргающих задними ножками барашков техник Храмов.
- Смотри-ка, разморило на солнышке скотину, - сказал он. - Шашлыки недоделанные! Балдеют.
- Чего это он? - спросил Малышев.
- Прохудился, - коротко пояснил Григорий.
Обратно техник вернулся быстро и молча полез в кабину.
- Ума не приложу? - забившись в угол, хмуро сказал он. - Вот напасть! Надо бы водочки с солью да перцем, но где взять?
Машина тронулась с аэродрома. Первый рабочий день на новой точке закончился.
- Когда за вами завтра приезжать? - спросила Римма. Она гнала машину, как заправская гонщица и их нещадно трясло на ухабах.
- Я думаю, с такой работой не стоит рано вставать, - сказал Долголетов. - К половине седьмого - нормально.
- Хорошо. Вот вам ключ от столовой. Ужин там уже готов. Подогреете, что нужно. Завтрак тоже там. Сейчас куда?
- К врачу. Отметимся, что завтра будем живы, а уж потом в столовую.
У врача задержались не больше трёх минут. К ней зашёл Малышев с тетрадью, она расписалась, что лётчики здоровы. Вернее, что завтра будут здоровы. Время поставила такое, какое ей продиктовал Дима.
У столовой они распростились с Риммой.
- Да, там, в холодильнике, шеф сказал, что-то есть для вас - вспомнила девушка. - Я, правда, не поняла, что? Какой-то дегазатор.
- Дезактиватор? - уточнил Григорий.
- Да, да, он самый.
- О. это хорошо! - вспыхнул Кутузов. - Он, радость ты наша, нейтрализует вредное воздействие на организм химикатов. Это лекарство, Римма.
- Что-то не слышала о таком.
- Кстати, клуб далеко?
- Тут, рядом, - кивнула девушка за угол. - Но сегодня там кино нет.
- А зачем нам кино? - осклабился техник. - Нам девушки нужны. Правда, Дима? Доярки. Они у вас есть?
- Доярки везде есть, - ответила Римма и презрительно взглянула на однофамильца великого полководца. .
Вид Кутузова не располагал к знакомству с доярками: он был грязен и неряшлив, от него воняло бензином и ещё чем-то непонятным.
- А вы в клуб ходите? — спросил Малышев.
- Иногда хожу. Кстати, сегодня пятница, из города многие приедут. Так что, - взглянула скептически на Кутузова, - будут вам девушки городские. Только... переоденьтесь, пожалуйста.
- Хи-хи-хи! - запыхтел Долголетов. - Он парадный мундир дома забыл.
Чего ты! - покосился Кутузов на командира звена. - Нам городские не нужны. Мы Бензином себя Кутузов смочил специально и, кажется, желаемого достиг. Запаха самогона никто не почувствовал. Ну а сказанное Риммой о содержимом холодильника улучшило его настроение. Даже забылось, что в роще пропала его заначка. Просто он её не нашёл, в лесу-то уже было довольно темно. Ничего, не пропадёт. Завтра найдётся при свете дня.
В холодильнике обнаружили две бутылки водки, но вредный командир разрешил выпить только одну.
- А вторая? - забеспокоился Кутузов.
- Второй не будет. Мы же не водку сюда пить прилетели.
- Ах, как остроумно! - замотал головой Кутузов. - Прокиснет ведь. Агроном о нашем здоровье печётся. А ты...
- Я всё сказал, Алексей Иваныч! Ты на старой точке излишне здоровье подорвал. Чем это обернулось, не забыл? .
Техник заткнулся. А чего же возражать. Когда виноват - тут уж лучше рот не разевать. Заклюют.
--------------------------
- А у меня сегодня день рождения! - растерянно произнёс Малышев, когда они на следующий день вышли размяться из кабины после десятого полёта.
- Брось болтать! - недоверчиво взглянул на него Кутузов.
Он уже обнаружил пропажу канистры с самогоном, и это его потрясло. Не нашёл он и заначки в лесочке. Ну, народ! А как хорошо начинался этот весенний, тихий день. Конечно же, канистру украл сторож. Больше некому. От нечего делать или любопытства ради рылся в вещах и обнаружил. Это ясно. Но вот куда делась заначка в лесу? Не лиса же утащила. На кой хрен ей это?
Утром он сразу, как только самолёт взлетел, побежал в лес. Ни хрена! Всё перерыл - нет нигде! Выйдя, он направился к будке сторожа, с намерением устроить ему допрос с пристрастием об утрате государственного имущества, но вспомнил, что сторожа на весь день увезла домой эта вредная агрономша. И это ещё больше испортило настроение. Ах, ты, старик! Небось, засосал сейчас из канистры и спит, как колхозный мерин. А тут хоть бензином опохмеляйся.
- И сколько же тебе стукнуло, Дима! - уже заинтересованно спросил он, понимая, что за день рождения они непременно сегодня выпьют. Не бывало, чтоб не пили.
- Двадцать пять.
- Какой ты старый, Дима! - сразу помолодел Кутузов. - А мне всего тридцать семь. Но не в этом дело, - повернул он разговор на философский лад. - Двадцать пять - это двадцать пять! Это, - понимаешь, - бывает раз в жизни. Усёк?
- Как будто тридцать семь дважды бывает.
- Нет, ты не понял, Дима. Двадцать пять - это четверть века! - поднял он вверх грязный палец. - Вот мне уже четверть века никогда не будет.
- Солидная дата, - согласился подошедший к ним Долголетов. - Нельзя не отметить.
- Просто грех не отметить. .
- А ты-то, как Дима, думаешь?
- Как все - так и я, - скромно пожал тот плечами.
- Жорка, что скажешь?
- А что я скажу? Отмечать надо. Это же, как сказал полководец, четверть века. Не шурум-бурум!
- Давай так сделаем, - предложил командир звена. - Работаем без перерыва на обед. По очереди. В итоге два часа сэкономим.
- Как раз и в баньку сходим, - размечтался Кутузов. - А Римме праздничный стол закажем.
- Шашлыками обойдёмся, твоего барашка ещё не всего съели.
- И одной бутылкой, как вчера, - ехидно искривился Кутузов и сплюнул: - Тьфу, наркоманы! Вам бы нюхать, а не пить. К обеду они закончили обработку ближнего поля и начали летать на дальние. Время полёта увеличилось на семь минут и это дало рабочим передышку.
В час дня привезли обед. Кушали, как и договорились, по очереди. Самолёт не простаивал ни минуты.
- Ознаменуем день рождения второго пилота ударным трудом! - орал Кутузов, которого покинуло мрачное настроение.
И даже воспоминание о таинственно пропавшей канистре и заначке в лесу отошли на второй план. Он видел, как командир разговаривал с агрономшей и догадывался, о чём шёл разговор. Долголетов при разговоре несколько раз кивал в сторону Малышева, Римма заинтересованно смотрела в сторону второго пилота и согласно кивала головой. Ну, чего тут может быть не ясного!
---------------------------
В двадцати километрах от них работал экипаж Алексея Горелова. Работа шла тяжело. Они налётывали не более пяти часов в день, что по авиационно-химическим меркам считалось не более, чем средний налёт. Сырое удобрение, лежавшее на аэродроме с осени прошлого года, никак не хотело высыпаться из бака.
Они взлетали, и начиналась эквилибристика. Самолёт делал над полем какие-то невероятные, не присущие ему, пируэты. С земли на это было жутковато смотреть. Второй пилот Мичурин, так же, как и Малышев на первой точке, нещадно колотил струбциной по баку, но это помогало мало. Дозировочного диска у них, конечно, тоже не было. Они уже сломали основной и запасной рыхлители и почти целый день простояли в ожидании нового, который заказали с базы. А его обещали доставить ближе к вечеру.
Рядом с аэродромом находился пруд, к которому в обед пастухи пригнали стадо овец.
- Саша, - сказал Горелов второму пилоту, - у нас тут запретная зона. Сходи, попроси пастухов убраться отсюда вместе со стадом.
Пьяные пастухи убираться не пожелали, а вместо этого предложили убраться лётчикам вместе с их «долбанным» самолётом.
- Хрен с ними! - махнул рукой Горелов. - У нас карантинные документы все подписаны? Ты предупреждал местное начальство, что в радиусе километра скот и прочую
живность пригонять сюда нельзя?
- Конечно. Все документы подписаны.
Аэродром имел незначительный уклон в сторону пруда, и таявший снег смывал какое-то количество удобрений прямо в пруд. Первым увидел лежащих на боку и конвульсивно дёргающих задними ножками барашков техник Храмов.
- Смотри-ка, разморило на солнышке скотину, - сказал он. - Шашлыки недоделанные! Балдеют.
- Они, кажется, сейчас отбалдеются.
- Почему это?
- А водички попили.
Родившийся и выросший в деревне Горелов, едва взглянув на дёргающихся животных, понял: это агония. Он сел на мотоцикл одного из рабочих и подкатил к пастухам. Те храпели. Рядом лежала пустая полутора литровая ёмкость. Понюхал. Всё ясно, самогон. Будить бедолаг было бесполезно.
- Гони за агрономом, - приказал он водителю оперативной машины. - Это стадо колхозное?
- Нет, частное, - ответил водитель.
- Сегодня нас убивать будут, - сказал Горелов. - Хотя, убить нужно пастухов. Но им всё равно сейчас. Гони быстро. Если агронома нет - вези сюда любое начальство.
- Понял! - водитель прыгнул в кабину и с пробуксовкой сорвался с места.
- А ну, мужики, - позвал он резавшихся от вынужденного безделья в карты рабочих, - давайте отсюда стадо прогоним.
- Там пастухи есть, - возразили они.
- Они невменяемы. Пока проснуться - тут кладбище будет.
- Да они всегда пьяные, - засмеялись рабочие, - на то ведь и пастухи. – Но от этого животные не умирают.
- Барашки воду отравленную пьют. Вон, взгляните!
С десяток барашков уже перестали дёргать ножками и лежали неподвижно. Других отогнали. Через полчаса прибежали из деревни хозяева. Ещё не остывших животных прирезали на мясо, потом деловито набили морды пастухам. А уж затем подошли к самолёту и попросили лётчиков убираться к «…аной матери», иначе они сожгут их драндулет, от которого столько неприятностей.
Ещё через полчаса приехал агроном и кое-как успокоил разбушевавшихся хозяев. Он объяснил им, что пастухи были предупреждены и что коровье стадо сюда не пригоняют, ни частное, ни колхозное. И тогда хозяева барашков вновь взялись за пастухов.
- Весёлая у нас жизнь! – смеялся Храмов. – Если бы агроном не приехал – ходить бы и нам с побитыми мордами.
В следующие полчаса приземлился санитарный самолёт, летевший куда-то на север за больным и бригадой врачей. Он привёз затребованный с базы рыхлитель. Из кабины неуклюже выбрался командир санитарного звена Бек.
- Ты что же это, Горелов, государственное имущество ломаешь? – вскричал он, здороваясь со всеми за руку. – Вот, третий рыхлитель тебе привёз? Как ты их умудряешься из строя выводить?
- Боюсь, что и этого не надолго хватит, - ответил Горелов.
Бек, старый опытный химик, подошёл к горе удобрений, кряхтя, нагнулся, зачерпнул широкой, словно лопата, ладонью сырой суперфосфат и сжал короткими и толстыми, словно сосиски, пальцами.
- Да, дело – труба! – сделал он вывод. – Это же мокрая глина. От такого удобрения не польза, а вред один. Рыхлителя тебе не надолго хватит. И вообще, зачем ты этой гадостью поля портишь?
- Приказывают – вот и порчу, - обиделся Горелов. – Я тут не причём. А один рыхлитель нам рабочие сломали.
- Как это?
- В праздник Победы. Не хотели рабочие в этот день работать, требовали от агронома двойной оплаты и водки. Тот отказал. Тогда они нам в бак кусок проволоки затолкали. Он и вывел из строя рыхлитель.
- Да ты что? – почернел Бек. – Это же саботаж и вредительство. За это нужно судить по всей строгости советских законов. В милицию дело передали?
- Да какая тут милиция? Выгнали саботажника с аэродрома – вот и всё.
- Зря, зря! А если бы этот гад в двигатель проволоку затолкал? Где бы вы были?
Бывший командир эскадрильи коротко рассказал обстановку на базе: усиливается перестроечный бардак, работы – море, не продохнуть, как всегда не хватает самолётов и экипажей. Поэтому в их регион прилетели на помощь 30 самолётов из Иркутска и Новосибирска и столько же из Казани и Куйбышева. И теперь в области работает на АХР 105 самолётов, не считая вертолётов Ка-26. Невиданно!
- Великая битва за урожай разгорается, - заключил он. – Ну, мы поехали, больной ждёт. Удачи вам. И будьте внимательнее, - по укоренившейся привычке напутствовал он.
- И вам счастливо. Спасибо за помощь.
Бек, не утруждая себя выруливанием на полосу, взлетел прямо со стоянки. Через минуту самолёт с красным крестом на хвосте растворился в голубой дымке. В эфире было слышно, как второй пилот докладывал на базу о взлёте с оперативной точки и продолжении полёта по назначению.
А, спустя час, Горелов произвёл взлёт с новым рыхлителем. Начали работать дальнее поле, расположенное в сильно пересечённой местности. Вокруг было много лесополос и высоковольтных линий. Всё это требовало повышенного внимания.
- Свяжись с базой по КВ-станции, - сказал Горелов второму пилоту, - доложи о продолжении работы и запиши новый прогноз погоды.
Каждые 10 минут следующего часа оператор базы передавал прогнозы по всем районам работ и все экипажи на земле и в воздухе настраивались на его частоту. После прогноза шли передачи всевозможных указаний и информации, в которую входила и информация о происшествиях, случившихся за истекший день на территории Советского Союза. Проходимость коротких волн в этот день была неважная и слышимость отвратительная. Эфир забит всевозможными помехами. В наушниках одновременно гудело, щёлкало, свистело и клокотало. Слышны были обрывки переговоров бортов, работающих где-то за тысячи вёрст в Казахстане. Какая-то гражданка, кажется позывной Караганды, настойчиво и безуспешно вызывала находку. Это был позывной Целинограда.
Но в хаосе эфира Мичурин всё-таки разобрал знакомые слова прогноза погоды, а что разобрать не смог – привычно дописал. Что нового смогут сказать им синоптики? Он уже было хотел отключиться, когда вдруг услышал свой позывной.
- Борт 49401 ответьте «Ампиру».
- 49401 отвечаю! – заорал он. – От-ве-ча-ю!
- У …ас …ась …очка, - расслышал он, но ничего не понял.
- Повторите, - попросил он, - я не понял. По-вто-ри-те!
- …аем …очкой! – только и разобрал.
- Кончай базар, - сказал по СПУ Горелов. – Заходим на гон.
Он уже перевёл самолёт в снижение, выводя его на «боевой курс». Курс этот менять нельзя. Над полем на низкой высоте нельзя вести и радиопереговоры, ибо они отвлекают от пилотирования. Зазевался на несколько секунд – и может произойти трагедия. Земля рядом и она никого не щадит.
- Какую-то бочку от нас требуют что ли, - пояснил Мичурин Горелову и отключил станцию.
После посадки командир спросил техника:
- Какие у нас бочки есть? База от нас какую-то бочку требует.
- Что-о? Мы имеем бочку с маслом. Такие у каждого борта есть. Они что там, спятили? А в чём масло держать?
- Ладно! Сейчас взлетим, ещё раз спросим, что им понадобилось от нас.
Загрузились, взлетели, набрали высоту. Теперь уже слушали вдвоём и не могли разобрать слов оператора, просили повторить снова и снова, о какой бочке идёт речь. Мичурин крутил ручки подстройки станции, но всё бесполезно. Наконец разобрал слова оператора кто-то из другого экипажа, кажется из их же эскадрильи. Он работал километров за четыреста от Бронска на юге, в противоположном конце области. Прохождение коротких волн иногда непредсказуемо. Можно сидеть в километре от оператора и ничего не услышать, но за сотни километров бывает прекрасная слышимость.
- Дочка у тебя родилась, Лёшенька, - подсказали ему. – С дочкой тебя поздравляют. И мы присоединяемся.
- А-а-а, понял! – заорал Горелов и подпрыгнул на сидении, невольно потянув штурвал. Самолёт дёрнулся. Забыв отпустить кнопку внешней связи, снова заорал, обращаясь к Мичурину: - Дочка у меня родилась, Сашка! Дочка! А ты мне про бочку…
- Да слышал я, чего орёшь-то!
- Летай, летай, дурачок! – беззлобно кто-то пошутил в эфир, - скоро может и сын родиться.
- Да пошёл ты! – нажал кнопку передатчика Горелов.
Авиатехник Андрей Храмов опешил, когда из самолёта выскочил взъерошенный командир и, обнимая его и тиская, заорал: «Я – папа!».
- Римский, что ли? – с трудом высвобождаясь из объятий, спросил он. – А я – Наполеон. Ты, часом, не перегрелся, командир? Сегодня жарко. Вон, попей водички.
- Ни хрена ты не понимаешь, Андрюха! Не нужна мне твоя вода! – орал на весь аэродром Горелов. – Папа я, папа! – и опять бросался на техника с объятиями.
- Дочь у него родилась, - пояснил, смеясь, Мичурин. – Сейчас по радио с базы передали.
- Да, да, дочь! – продолжал орать Горелов, обнимая рабочих. – Я и хотел дочь. – Перелобызав всех, обратился к Мичурину: - Как у нас с налётом?
- Хреново.
- Ну и пусть! Сегодня заканчиваем работу в шесть часов. Это дело нужно отметить.
- О кей! – дурашливо вытянулся второй пилот. – Всегда готовы!
- Нет, вы подумайте! – не мог успокоиться Горелов. – Что хотел – то и получилось.
- А если бы сын родился? – спросил кто-то из рабочих.
- Лётчиком бы стал, - хохотнул Мичурин.
- Родилось у дяди дитяти, - скаламбурил Храмов. – Одно единственное и то лётчиком стало. Жуть!
- Ну, уж хрен! – показал фигу Горелов. – Хватит в семье одного дурака. На земле работа найдётся. Всё готово? Поехали!
- Ты смотри за ним, - незаметно толкнул Храмов второго пилота. – А то от радости заедет не туда. Или лихачить начнёт.
- Да ладно тебе, - посерьезнел Мичурин, вспомнив, как только что в воздухе командир от радости дернул штурвал.
На последнем заходе закончилось удобрение. Или перестало высыпаться. Мичурин вытянулся в кресле и посмотрел в смотровое окошко: нет, на этот раз высыпалось всё.
- Домой! – махнул он командиру, занимая нормальное положение в кресле. – Всё высыпалось!
И в этот момент они одновременно заорали одно только слово, состоящее из буквы Б, и многоточий и также одновременно крутанули штурвалы вправо до упора. Навстречу, вынырнув из-за лесополосы и вырастая на глазах, на них нёсся… самолёт. Прямо в лоб. Они уже видели перекошенные лица лётчиков неведомо откуда взявшегося аппарата.
«И дочь не увижу!» - мелькнуло в мозгу Горелова. А руки уже свалили машину в запредельный крен всего на высоте 20 метров. Столкновение казалось неизбежным.
- Взлётный! – заорал Горелов.
Но Мичурин и без команды двинул рычаги управления двигателем вперёд до упора, чтобы не потерять скорость и не свалится в штопор на такой губительной высоте. Встречный самолёт с рёвом пронёсся в нескольких метрах от них. Горелов инстинктивно рванул штурвал на вывод и самолёт нехотя выровнялся. Это заняло всего несколько секунд.
Разогнались, набрали высоту, обрели дар речи.
- Бляха! Откуда он взялся? – проорал Мичурин. – Мы же покойники!
- Теперь уже нет, - вибрирующим голосом ответил Горелов. – Но можно считать, что на том свете на экскурсии побывали.
Развернулись на 180 градусов и увидели, что встречный самолёт делает то же самое.
« Хотят посмотреть, не упали ли мы?» - понял Горелов.
- Это Жорка Клёнов, - сказал он. – Я номер успел рассмотреть. Его самолёт. Они тут недалеко должны работать. Вот это встреча!
Самолёты разворачивались навстречу друг другу, но уже на безопасном расстоянии.
- Лёха, ты? – услышали в наушниках возбуждённый голос Клёнова. – Привет! Перейди на нашу частоту!
Мичурин быстро переставил цифры на пульте радиостанции.
- Ты что же, Гошка, перелетел к нам в соседи, а в известность не поставил? – спросил Горелов. – Дымили бы сейчас тут…
- Да вчера только работу начали, - отозвался Клёнов. – В суете забыли, что ты рядом. Извини…
- Ладно! Где Григорий?
- У меня.
- Подлетайте.
- Понял. Морду не будешь бить?
- За что?
- А вот за это.
- Ладно тебе!
Самолёты, сделав по кругу, ушли каждый на свой аэродром, расстояние между которыми по авиационным меркам было такое же, какое между двумя соседними квартирами.
- К чёрту! Хватит на сегодня! – воскликнул Горелов после посадки. – Все свободны! – крикнул рабочим. – До завтра!
- Мы же хотели до шести поработать, - возразил Храмов и осёкся, увидев лица пилотов. - Чего случилось-то? Комиссия летит?
- Хуже.
- Да что случилось-то, чёрт возьми?
- Сейчас едва с Клёновым не поцеловались. Чудом разошлись.
- Ни себе хрена! А я смотрю на ваши испуганные рожи и ничего не пойму.
- Заглянули мы, Андрюха, в райские врата. Ещё бы секунда…
- Ну и как там, в раю?
- Жаль, не успели рассмотреть.
- К счастью, не успели.
- Ага, к счастью.
Минут через 15 над аэродромом пронёсся самолёт Клёнова и, лихо развернувшись, пошёл на посадку.
- Вы что же? – заорал вышедшему экипажу Горелов. – У меня праздник – а вы нас в ящик!
- А какого чёрта ты летаешь, если у тебя дочь родилась? – спросил Долголетов.
- Во! Откуда узнал?
- Радио иногда слушаем.
- А, конечно.
- Дошло? Давно бы шашлыки жевал и водочкой запивал. А ты мне в день рождения чуть второго пилота не убил.
-Ой, бля!.. – схватился за голову Горелов. – Натворили бы дел. Сколько тебе стукнуло, Дима?
- Четверть…
- Двадцать пять, что ли? Так какого же хрена вы летаете? А у меня всё ещё руки дрожат от нашей встречи. В рубашках мы родились.
- Да уж, - кивнул Малышев. – Я подумал, что жалко погибать в 25 лет. Кутузов сказал, что это один раз бывает.
- Такая встреча?
- Нет, день рождения.
- Ага, а, начиная с 26-го года, всё будет повторяться дважды.
- Про это Кутузов ничего не говорил.
- Ладно, давайте-ка покурим и наметим план на вечер.
- Давай! Халявный дым, говорят, на лёгкие не садится.
Покурили, постепенно успокоились. А через пять минут уже хохотали, вспоминая всякие курьёзные случаи. Четверо молодых ребят были на секунду от смерти, но, кажется, были вовсе не склонны драматизировать происшедшее, к опасностям они привыкли, каждый не раз испытывал в воздухе неприятные моменты, воспринимаемые, как нормальные явления для их работы.
- У меня тоже скоро ребёнок родится, - говорил Клёнов, - а вот они, - кивнул на вторых пилотов, - так и отправились бы в рай холостыми. Обидно.
- Туда холостых не принимают, - сказал Мичурин.
- Туда всяких принимают, - вздохнул Горелов. – Да, чёрт возьми, тесно в воздухе стало. Несколько дней назад иркутский самолёт едва с вертолётом не столкнулся. Вертолёт по трассе нефтепровода шёл, а самолёт как раз разворачивался на очередной заход.
Долголетов вытащил из самолёта карту-пятикилометровку и несколько минут смотрел на неё.
- Вот, - ткнул пальцем, - в этом районе 11 самолётов работают. Наших. А сколько приписных – неизвестно. Это только на базе всё знают. Но и нам бы знать не мешало. Да и про вертолёты тоже. Они вне трасс летают почти на наших высотах, партизаны ещё те! В плохую погоду запросто поцеловаться можно. А с тобой, Лёха, давай с утра связь держать, чтобы знать, кто и где летает.
- Понял, - кивнул Горелов.
- И осмотрительность, мужики, осмотрительность! Вертите головой, как в бою. Не дай бог на взлёте сблизиться, когда ещё скорость не эволютивная. Да сами знаете.
- Ясно всё, командир. Как-то не замечали, что тесно в небе становится. Сделали выводы.
- Ну и славненько. А теперь – по коням! Да, не трепитесь нигде об этом. Дойдёт до инспекции – наизнанку вывернут.
- Подожди, командир, - подошёл Горелов. – Как же так? У меня сегодня дочь родилась. Это раз. У Димки день рождения – это два. Из мёртвых воскресли – три.
- А суббота – четыре,- добавил Клёнов. – У нас сегодня баня.
- Ого! – почесался Долголетов. – И чего же дальше?
- Всё равно сегодня уже работать не будем. Подъехали бы к вам и провели вечер вместе. 20 километров – не расстояние.
- Ты местные дороги знаешь?
- А зачем на машине? У нас же две ночные стоянки, - сказал Малышев. – Не всё ли равно, где ночью самолёту стоять, здесь или у нас. Наш сторож до зубов вооружён, не то, что ваш со старой клюкой.
Все с интересом посмотрели на Диму.
- Гляди-ка, мозги-то работают! – удивился Горелов. – Это мысль, а мысль, как говорил один киногерой, убивать нельзя. Что скажешь, Григорий?
- У нас точно вторая стоянка есть? А, Дима?
- Есть, сам видел. В траве якоря торчат. Вы просто внимания не обращали.
- Да если и нет – без привязей самолёт постоит. – Мичурин ткнул пальцем в небо. – Антициклон же стоит, ветров нет.
- Решай, командир?
- Нарушать, так на всю катушку? – спросил Долголетов.
- Да что же мы, не люди? – поддавал пару Горелов. – Или нам только работать по 12-14 часов можно? Дима говорит, у вас своя гостиница, места всем хватит.
- Ну, хорошо, - принял решение командир звена. – План на завтра даём позже, выспаться надо. Прилетайте к нам, у нас переночуете, а утром мы вас загрузим, и взлетите от нас сразу на поле. Только предупредите всех, что не будете ночевать, а то ещё, чего доброго, искать начнут. Тогда скандала не миновать. Всем достанется, несмотря на перестроечную лирику.
- Понятно, командир, всё сделаем, как надо.
- Хорошо. К семи часам ждём вас у себя.
- У нас только с закуской плохо, - поморщился Горелов. – Как у вас?
- У нас шашлыки! – крикнул Клёнов из кабины. – Кутузов угощает. От винта!
-----------------------------------
- Полундра! – заорал Кутузов. – К нам летит неопознанный объект. Не инспекция ли? Твою мать…
- Нет, не инспекция, не суетись, - успокоил Долголетов. – Это соседи.
- Чего им нужно от нас?
- На ночёвку к нам летят.
- На ночёвку? Это зачем?
- Негде жить им, из дома выгнали, – улыбнулся Малышев. – Так что принимай гостей, Алексей Иваныч.
- Болтун ты, Дима. Ага, вот и матушка-агрономша приехала вместе со сторожем. – И Кутузов поспешил к ночной стоянке.
- Ты, дед, как же государственное имущество охраняешь? – сурово спросил он сторожа, когда тот расписался в журнале приёма имущества.
- А что такое? – забеспокоился крепкий ещё старикан с ружьём, взятым наизготовку. – Чужой прилетел!
- Это свои, не беспокойся. Лучше скажи, кто канистру со специальной жидкостью для промывки приборов со стоянки взял? Она самогоном пахнет, но это не самогон. И кто её выпьет – копыта отбросит.
Эту хитрость он придумал, что называется, на ходу, в последнее мгновение. Если ёмкость взял дед и вкусил от неё – непременно испугается. Хотя, чёрт их знает, они тут всякую гадость привыкли пить – и ничего.
- Значит, никто не брал, говоришь? – в раздумье произнёс Кутузов. – Интересно! Выясним.
Тем временем самолёт Горелова зарулил рядом с их самолётом.
- Привет, Алексей Иванович! – громогласно приветствовал его Храмов. – Принимай гостей!
- Без гостей тесно! – проворчал Кутузов, здороваясь. – Чего прилетели?
- Да вот командиры говорят, скучно вам тут одним. Решили вместе пожить, чтобы скрасить ваше одиночество. И день рождения Димы заодно отметить.
- Ха! А вы тут причём? Это в нашем экипаже праздник.
- В нашем – тоже. Горелов дочь сегодня родил.
- Иди ты! – удивился непризнанный потомок великого полководца. – Мужики не рожают.
- Ох, ну и дремучий ты человек! Давно уже рожают. Сейчас наука только так из мужиков баб может делать.
- Болтай больше!
- Да жена его родила. По радио передали.
- Это другое дело. А с собой чего привезли дитя обмыть? У нас халява не пройдёт.
- Привезли, привезли.
- Ну, наливай тогда.
- Командир сказал, только после бани.
- Командир, командир, - ворчал Кутузов, разочарованный разговором со сторожем. – По единой и сейчас бы не помешало.
- Кто это такие? – удивлённо спросила Римма Долголетова. - Разве мы второй самолёт вызывали?
- Это наши соседи. У их командира дочка родилась, а у Димы тоже юбилей. Вот и решили вместе отметить. Утром они улетят на свой аэродром. Кстати, Дима, пригашай нашу хозяйку на день рождения.
- Конечно, конечно! – засуетился Малышев. – Римма, я приглашаю вас на праздничный ужин. Вы не возражаете?
- Что я с вами буду делать? – улыбнулась девушка. – Вас семеро мужичков, а я одна.
- Но подруги-то у вас есть?
- Есть, но только две.
- Так вот и приходите с ними.
- Не обещаю, но и не отказываюсь, – подумав, улыбнулась Римма. – Вас удовлетворяет такой ответ?
- Понял, придёте. Мы будем ждать.
В УАЗик Риммы втиснулись семь человек и перегруженная машина, тяжело переваливаясь на ухабах, тронулась к деревне.
- Красиво живёте! – изогнувших на коленях Малышева в три погибели, кряхтел Горелов. – Личная машина! Да с таким симпатичным водителем!
Подкатили к гостинице.
- Ну, господа! – воскликнул Григорий. – Начнём с бани. Всё остальное – потом. Алексей Иваныч, чтобы постирал своё грязное шмотьё! Не позорь нацию!
- Жена дома постирает, - проворчал тот.
После бани занялись шашлыками. В холодильнике Кутузов обнаружил две бутылки водки и выразил сожаление по поводу малого количества.
- Всего две на такую ораву? – с ярко выраженным благородным гневом на свежевымытом челе возмущался он. – Да за это на 15 суток сажать нужно. Ну, артисты, вы, лётчики!
- А мы не пустые прилетели, - успокоил его Горелов. – Саша, давай!
Мичурин открыл сумку и вытащил две бутылки коньяка, бутылку водки и две трёхлитровых банки консервированных огурцов.
- Ого! Откуда коньячок-то? Кучеряво живёте!
- Не жалуемся. Из потаённых запасов сельских магазинов коньячок, - улыбнулся Мичурин.- Привозят его только для местного начальства, которое должно бороться с повальным пьянством населения, согласно директиве родной партии, чёрт бы её забодал! Ты вот лучше скажи, Алексей Иваныч, какой у нас основной лозунг социализма?
- Их много. И все главные.
- Не-ет. Как у нас говаривает один наш коллега, основной лозунг социализма « Всем не хватит!». И не хватает. А вот нам хватило. А почему? Могло бы и не хватить.
- Оттуда же мне знать, почему, - снова почесался Кутузов.
- А потому, генералиссимус, что я, однажды войдя в местный супермаркет, на полках которого не было даже хлеба, улыбнулся неподражаемой улыбкой, перед которой не устояли бы ни Алла Пугачёва ни Бриджит Бордо вместе взятые, местной продавщице. Она оценила улыбку и одарила за это дарами, давно невиданными местным населением. Ах, ты мне долго будешь сниться, продавщица, продавщица! – пропел он. – Есть ещё запасы в деревенских погребках. Так что Россия не погибнет!
-Трепло ты, Мичурин! – восхищённо проговорил Кутузов. – Язык у тебя без костей. Да вряд ли она бы тебя одарила дефицитом за одну только улыбку. Небось, любовь с ней крутишь? Тогда бы и больше мог взять.
- Не будем углубляться в дебри, я скромный парень, холостой, ещё не целованный никем. Однако, пора и стол накрывать. Я думаю, на веранде будет лучше.
По укоренившейся традиции шашлыками в любом экипаже занимались техники. Они притащили шампуры и водрузили их посередине стола.
- Народ к разврату готов, товарищ командир! – торжественно доложил Кутузов и плотоядно покосился на бутылки.
- Вёсла на воду! – приказал Долголетов.
- Есть! С чего начнём?
- С водочки, вестимо.
Кутузов сноровисто разлил водку по стаканам.
- Ну что же! – поднял свой стакан Долголетов. – Давайте выпьем за новорождённого раба Димитрия и за новорождённую рабу… э… как её назвали? – повернулся к Горелову.
- Гриша, она же только сегодня родилась.
- Ах, да. Вобщем, давайте выпьем за новорождённых. Их сегодня много, целых пять человек.
Выпили, потянулись к шампурам. Кутузов потянулся к бутылке.
- Лёша! – укоризненно произнёс Клёнов. – Не гони лошадей.
- Так ведь шашлыки сожрёте, а водка останется.
- Что-то я не припоминаю, чтобы у нас где-то когда-то водка оставалась, - захохотал Храмов. – Не хватало – это было. Шутник ты, Лёша.
Выпили по второй и… шашлыки сожрали. Техники пошли жарить очередную партию. А вскоре услышали со двора:
- Лётчики! Принимайте гостей!
Мичурин с Малышевым вышли во двор. Там стояла Римма, а с ней ещё две девушки. Все были одеты в спортивные костюмы.
- К столу, к столу! – засуетился Дима. – Как опоздавшим, вам полагается штрафная рюмка.
- Мы что же одни пить будем? – спросила одна из гостей, когда все перезнакомились. – Кстати, самогон не пьём.
- Зачем самогон? У нас коньяк есть.
- Лётчики только коньяк пьют?
- Мы пьём всё, что горит, - гордо заявил Кутузов, подавая очередную порцию шампуров. – Дамы, не стесняйтесь, берите, которые лучше. В авиации не принято стесняться. Сейчас ещё принесу. Храмов, банкуй!
- Весёлый у вас тамада, - сказала одна из девушек. – И… экстравагантный.
Кутузов, конечно, свой грязный комбинезон не только не постирал, но и продолжал в нём ходить. Блестевший от грязи и масла всеми цветами радуги он к тому же источал ещё и стойкий запах перепревших ядохимикатов и бензина. Сам Кутузов давно не постригался, и космы его безобразно торчали в разные стороны. Своей внешности он не придавал никакого значения.
- Ну, давайте за именинников. Вот Лёша Горелов сегодня дочку родил.
- Хотя женат всего три месяца, - уточнил Храмов.
- Это как же так? – застыл со стаканом в руке Кутузов. - Ты, тёзка, на беременной что ли женился? Ну, даёшь!
- Да нет, тут всё нормально, - пояснил Горелов. - Понимаешь, Алексей Иваныч, три месяца я с ней живу, три – она со мной, и три мы вместе прожили. Итого девять. Просто мы зарегистрировались три месяца назад.
- Понятно, - глубокомысленно произнёс Кутузов.
- Что тебе понятно?
- Что ты женился девять месяцев назад, но живёшь с ней всего три месяца. А вот кто с ней до этого шесть месяцев жил – я не понял.
Хохот сотряс веранду.
- Мамочка, я сейчас умру! – смеялась Римма. – Да вы же артист!
- Да ну вас! – отмахнулся Кутузов. – Давайте ещё выпьем. Как говорят, алкоголь в малых дозах полезен в любом количестве. А потом споём. Жаль, гитары нет. – И он продекламировал:
А мы летаем, опыляем у колхозниц на виду.
К сожаленью химработы только раз в году!
Затем он притопнул ногой и залпом выпил содержимое стакана.
- Эх, хорошо на химии! – выдохнул, отдышавшись. – Дома так весело не поживёшь. Правда, Дима? – хлопнул именинника по плечу.
- Ещё выпить, или мне уже все нравятся? – спросил Малышев вместо ответа. – Да, без гитары действительно плохо.
- А кто у вас играет?
- Все понемногу.
Девушки переглянулись.
- Гитара есть, но за ней нужно идти, - сказала Римма.
- В чём же дело, - выпрыгнул из-за стола Малышев. – Мы идём за гитарой.
К ним присоединились Храмов и Мичурин.
- Кажется, они будут искать гитару до утра, - посмотрел им вслед Григорий. – Шашлыки есть ещё, Лёша?
- Есть, есть, только наливать поспевай.
Выпили ещё и дошли до той черты, когда разговоры начинаются о работе. Стали вспоминать, кто, где и когда на какой точке работал, у кого и какие были происшествия.
- Помнишь, Жорка, как у тебя на 900 метрах углекислотный баллон засифонил? – спросил Долголетов. – Если бы внизу аэродрома не было – могли бы жертвы быть.
- Могли бы. Выручил аэродром, над которым пролетали. Когда экстренно снизились и сели, в салоне был густой туман из углекислоты. Люди начали задыхаться, одна женщина сознание потеряла. В салоне видимость не больше метра, холодно, словно зимой стало. Выбросили мы этот баллон на улицу, а он и давай под самолётом с шипением и свистом кататься.
- А как Малинин в стог сена на химии въехал, помнишь?
- Конечно. Я тогда ещё вторым пилотом у Зубарева летал.
- Расскажи, - попросил Горелов. – Что-то я этого не помню.
- Истину этого происшествия мало кто знает. Вот мы сегодня в воздухе едва не столкнулись, а они на земле чуть не сгорели. Работали они с одного аэродрома. Договорились летать в разные стороны, чтобы не мешать друг другу. Естественно, взлетать и садиться нужно с одним курсом. Так бы и делали, если бы ветер был. Но уже несколько дней стоял полный штиль и они для ускорения работы взлетали каждый в свою сторону. По радио предупреждали друг друга о своём местонахождении. А к вечеру, сами знаете, появляется усталость вплоть до тупого равнодушия к происходящему. Да оно и понятно: подыши целый день ядовитыми парами. И так вышло, что зашли они на посадку одновременно каждый со своего курса. И увидели друг друга тогда, когда по полосе навстречу друг другу неслись. Казалось, лобовой удар неизбежен. И на второй круг уже поздно уходить. Оставалось одно – отворачивать, причём резко. А вы знаете, что означает на самолёте потерять направление. И они, словно на машинах, разошлись левыми бортами. Первый выкатился в поле и застрял в пахоте, его потом вытащили, а вот Малинин прямо в стог сена въехал. Повредил самолёт. Он и взял всю вину на себя. Сказал, что не справился с управлением на пробеге. Ну что же, бывает. Если бы инспекция узнала, что они в лоб друг другу пёрли – ходить бы им всем без талонов. А так Малинин выговором отделался.
- А вот я помню, как Ил-18 под Магниткой упал, - сказал Кутузов. – Мы в тот год недалеко там работали.
- Он не упал, - поправил Долголетов. – Экипаж смог посадить самолёт на поле, а выйти никто уже не смог, все задохнулись. Больше сотни человек тогда погибли. То ли двери при вынужденной посадке заклинило, то ли уже двигаться никто не мог. Жуткая вещь. Кстати, про Ил-18. Давно это было. Под Ивано-Франковском, кажется. Там этот самолёт умудрился на химический аэродром сесть.
- Не может быть! Как это громадный четырёхмоторный самолёт на пятисотметровую площадку сядет? Ему два километра нужно.
- А вот сел, умудрился.
- Погода была плохая? – предположил Горелов.
- Отличная была погода, видимость 10 километров. Она и подвела.
- Как это может подвести хорошая погода?
- Оказывается, может.
- Это же авиация, ничего удивительного.
- Чудеса говоришь, командир! - поразился техник. – Такие самолёты по приборам заходят, по всяким там курсоглиссадным системам. А на химической точке радиомаяков даже нет. У нас же всё визуально делается.
- Они и заходили по приборам. Но дело в том, что в десяти километрах от аэропорта Франковска располагался небольшой химический аэродром с асфальтовым покрытием, и работал там тихо и спокойно один Ан-2. А полоса его естественно по розе ветров совпадала по курсу с почти трёхкилометровой полосой Ивано-Франковска. Ан-2 летает на высоте 50 метров, а над ним на высоте 500 метров заходят на посадку тяжёлые самолёты. Друг другу не мешают.
И вот вдруг видят: в крутом снижении идёт Ил-18 и по всему видать пытается пристроиться на их маленькую площадку. Ребята дар речи потеряли, сейчас у них на глазах катастрофа случится. А самолет с рёвом проносится мимо них, приземляется на середине и без того короткой полосы, выкатывается за её пределы и… едет дальше по полю. А впереди овраг. В овраге и останавливается. К счастью ничего страшного не случилось, даже не загорелись, никто не пострадал, все испугом отделались. Самолёт, конечно, разложили. Как говорится, везёт дуракам и пьяницам.
Что же было! Большие самолёты на посадку штурман заводит. А лётчики выполняют его команды. Естественно с контролем по приборам. Штурман их и вывел по приборам к четвёртому развороту, как и положено, на нужном удалении. Обычно это 15-16 километров. На удалении 10 километров – вход в глиссаду, а уж дальше держи на снижении вертикальную скорость 2-3 метра и придёшь точно к торцу полосы. А тут или экипаж весь с ума сошёл или ещё что-то непостижимое. Выполнили они четвёртый, легли на посадочный курс. И тут вдруг видят впереди полосу, рядом стоит Ан-2. Всё ясно, решают, штурман ошибся в расчёте. И игнорируя все показания многочисленных приборов, которые показывают и удаление до настоящей полосы, и направление и пролёты дальнего и ближнего приводов (4 км и 1 км соответственно) визуально снижаются с большой вертикальной скоростью и приземляются к химикам. Приехали! Все, кто были на химической точке, дара речи лишились. Никак суперкомиссия из самой Москвы прилетела? Комиссия-то прилетела, но потом. Никто не верил, что такое может произойти, но произошло. Подвела… хорошая погода. А в плохую-то спокойно бы по приборам зашли.
- Не верю, - хохотал Кутузов. – Разыгрываешь ты нас, Григорий. Ха-ха-ха! Ил-18 на химический аэродром! Ой, умора! Комиссия, говоришь, прилетела? Да что же это там за экипаж сидел? Небось, и проверяющий ещё был?
- Не помню уже. А экипаж… Чёрт его знает! Может, и правда крыша съехала. Но не может же произойти это сразу у несколько человек. Случай невероятен, в голову не укладывается. А говорит это о чём? О подготовке лётного состава. Из-за таких вот «асов» и весь Аэрофлот страдает. Дурацкие приказы после этого рождаются.
- В семье не без урода! – смеялся Горелов. – Авиация – страна чудес. В ней и не такое бывает. Если собрать все случаи за последние 10 лет, то такую книгу можно написать!
- Так это же всё секретно.
- Было секретно. Теперь уже нет.
- Жаль, что я не писатель, - вздохнул Клёнов.
- Про нашу работу нужно писать профессионалу. Я двоих знаю в Аэрофлоте: Валерия Хайрюзова и Петра Кириченко. Оба лётчики. Да читали вы их книги.
- Читали, конечно.
И тут во дворе раздался звон гитары.
- Алексей Иванович, вот тебе семиструнный инструмент, - сказал, входя, Мичурин. – Весели нас своим пением.
- Ну! Принесли всё-таки! Давай сюда. Нет, сначала выпьем.
Кутузов знал один аккорд. Ударив по струнам, он запел голосом, лишённым всякой эмоциональной окраски:
Перестройка – мать родная,
Горбачёв – её отец.
Нам от этой перестройки
Скоро всем придет п… конец!
В последнее мгновение он вспомнил, что тут есть девушки, а одна из них к тому же их начальник.
- Чего, чего нам всем придёт? – спросил Храмов.
- Хана придёт, - невозмутимо ответил Кутузов и продолжал:
Перестройка – мать родная,
Горбачёв – отец родной.
На хрен мне родня такая, -
Лучше жил бы сиротой!
- Талантище! – шутливо захлопали ему. – Браво! Потрясающе! Алексей Иваныч, твоё место на эстраде.
- Спасибо, спасибо, - расшаркался артист. – Ещё петь? Я гоп со смыком знаю, про Брежнева:
Брови чёрные, густые,
Речи длинные, пустые
И вся грудь в медалях-орденах…
- Передохни, Лёша, - потянулся к гитаре Горелов, перестроил её под шестиструнку и провёл, пробуя, пальцами.
Горелов хорошо играл не только на гитаре, но на баяне и аккордеоне и очень неплохо пел. Слушать его любили.
- Как говорил классик юмора: да простят меня мужчины, но речь пойдёт о женщинах. Я спою вам печальный лирический романс:
Где-то слышится песня далёкая,
Месяц ткёт из созвездий узор.
Где теперь ты, моя синеокая,
Кого радует ясный твой взор?
В эту ночь вспоминаю невольно я
Тот рассвет в голубых облаках,
Белый фартук твой, платьице школьное
И букет незабудок в руках.
Не забуду! – шептала ты с нежностью.
Не забуду!.. Но жизнь развела.
Я уехал, томим неизвестностью,
Ты печальной с вокзала ушла.
Все притихли, слушая. А у порядком пьяненького Кутузова лицо стало таким, словно он собирался о чём-то горько заплакать. Храмову вспомнилась первая любовь – выпускница в коричневом школьном платье и белом фартучке. Пока он служил в армии, а затем три года учился в училище она вышла замуж за другого. Да кто же будет ждать шесть лет? Это только в романах бывает. Где-то она сейчас?
С той поры дома не был ни разу я,
Мне вернуться назад - не дано.
Незабудка моя ясноглазая,
Как же всё это было давно!
А Клёнову вспомнилась Алёнка. Милая, ясноглазая, скромная Алёнка. Как она там сейчас в далёком Ташкенте? Когда-то теперь увидимся? Возможно, через месяц. Возможно. Но летом им отпусков не дают – много работы. Если только Глотов отпустит на несколько дней. Да вряд ли.
Боже мой, как паскудно устроена жизнь на этой планете, если ты вынужден расставаться с самым близким и дорогим тебе человеком. А годы уходят, уходят, уходят. Тебе уже идёт четвёртый десяток, Клёнов. Вот осенью поедешь переучиваться на Ту-134 - снова на три месяца от семьи. От семьи! От какой семьи? Да есть ли она у него? Есть ли семьи у бездомных лётчиков? На бумаге вроде и есть, а фактически? Не оттого ли каждый четвёртый брак у них распадается? И в основном из-за отсутствия жилья. Они вынуждены оставлять жену с ребёнком одних на целые месяцы – такая работа. И женщины не выдерживают. Кто вправе их за это судить?
Вот закончит он работу, прилетит на базу. А где ночевать? Ну, дадут ему день-другой перекантоваться в гостинице и он снова улетит. И так всё лето. Через два месяца у него родится ребёнок, как вот у Горелова. Но он местный, ему есть, кому забрать жену из роддома, есть, где жить. А ему? В ближайшие шесть-семь лет своего жилья у него не будет. Скорее всего, когда до него дойдёт очередь на получение квартиры, ребёнок будет учиться в школе. Выдержит ли такую жизнь Алёнка?
Усилием воли он заставил себя не думать об этом и вернулся к действительности.
От потерь в жизни больше не плачется,
Не впервой в ней терять и любить.
Белый фартучек, школьное платьице
Никогда не смогу я забыть!
Угас последний аккорд. Какое-то мгновение все сидели тихо, зачарованные мелодией и словами романса.
- Ну, Лёша, ну, молодец! – вскочил Кутузов. – Дай я тебя поцелую! До печёнок прошиб. Я ведь тоже любил такую девушку, в школьном платье. Э, да что там, все любили. Ну, прямо в душу ты мне заглянул. – И он попытался через стол облобызать Горелова.
- Да, все любили, - вздохнул Долголетов. – Возраст был такой.
- Они так и не встретились? – спросила подруга Риммы Горелова.- Почему? Ведь любили же друг друга.
- Кто? – не понял тот.
- Герои вашего романса.
- Не знаю. Об этом надо автора спрашивать. Романс этот написал лётчик из Уфы. Я его на сборах в Ростове услышал и так он мне в душу запал.
- Тоже, видно, девушку в белом платьице любили?
- Кто же не любил.
- Мне кажется, у автора в жизни случилась какая-то драма. Просто так нельзя написать такие слова.
- Может быть, не знаю.
- Эх, расстроил ты меня, Лёха! – потянулся к бутылке Кутузов. – Сердце ноет. Ну, где мои семнадцать лет?
- На Большом Каретном, - смеясь, сказал Малышев. – Тебе бы лишь повод найти, Алексей Иваныч.
- Чего-о? На каком ещё каретном?
- Песня такая у Высоцкого есть.
- Высоцкого люблю. И за него выпьем. Свой мужик. И почему все хорошие люди рано умирают?
- Не ты один озабочен этим вопросом.
Горелов спел несколько песен Высоцкого, после чего девушки засобирались домой. Провожать их пошли Храмов, Малышев и Мичурин.
- А гитара пускай у вас будет, - сказала одна из них. – Это моего брата, его сейчас здесь нет. Улетать будете – оставите Римме.
- Ну что, господа женатики, в картишки перекинемся? – спросил Долголетов, когда ушедшие растаяли в ночной темноте.
- Поскольку женщин нам не хватило, ничего больше не остаётся.
- А под карты у нас что-нибудь осталось? – спросил Клёнов.
- Что случилось, Жорка? – вскричал Кутузов. – Ты же у нас трезвенник. Да сейчас снег пойдёт!
- С кем поведёшься – от того и наберёшься. Да и настроение у меня минорное, Лёша.
- Под твоё настроение вчерашняя бутылка в холодильнике стоит. Та, что из столовой принесли.
- Давай её сюда.
- Сей момент!
До двух часов резались в карты. Но баня, сытный ужин и выпитая водка располагали ко сну. Первым, зверски зевнув, сдался Кутузов. Он встал, оглядел стол и, не обнаружив ничего спиртного, удалился в спальную комнату. За ним последовали остальные.
Утром их разбудила Римма сигналом автомашины. Завтракать в столовую не пошли. После вчерашнего ужина есть не хотелось. Быстро умылись, попили холодного молока из холодильника, вышли на улицу.
- Опохмелиться бы! – стонал Кутузов. – Дима, ты должен проявлять о нас отческую заботу. Голова-то не железная – болит.
- Кость болеть не может, Алексей Иванович.
- Не может, но болит. Поговори с Риммой, она привезёт. Не зря же ты её всю ночь целовал.
- Тсс, про любовь ни слова, - приложил палец к губам Малышев. – Как и про спиртное. На точке - ни капли. Работать надо.
Римма, забрав сторожа, уехала. Техники расчехлили самолёты, опробовали двигатели. В бак самолёта Горелова засыпали удобрение, и он взлетел. Отработав, они сядут на свой аэродром.
Долголетов провёл радиоперекличку на секретной частоте своего звена. Все экипажи работали нормально, но в налёте часов у многих была существенная разница. Три экипажа были близки к завершению санитарной нормы и уже сейчас нужно запрашивать базу об её продлении. Пока там раскачаются, согласуют с медиками и профсоюзом, как раз и подойдут эти дни. Отработав продлёнку, экипажи улетят на базу отдыхать до конца месяца, а заканчивать работу вместо них прилетят другие, те, кому не повезло с налётом по разным причинам с начала месяца.
После обеда, поднимая автомобилем клубы пыли, примчалась Римма.
- Мочевина заканчивается, - сказала она, - будем калийной солью работать.
Это опечалило экипаж. Калийная соль представляет собой нечто, похожее на красный песок. Удельный вес её почти полторы единицы, а если она ещё и влажная…
Взлетать стало гораздо труднее. Но зато увеличился и налёт, так как норма выброса её была установлена в два раза меньше, чем мочевины. К вечеру Малышев объявил, что дневную норму налёта отработали.
- До захода солнца ещё больше двух часов. Жорка, отдыхай, мы с Димой полетаем.
За два часа они сделали ещё семь полётов.
А Кутузов с утра искал пропавший самогон. Он в который раз перетряхнул на стоянке всё барахло, хотя был уверен, что ничего там нет. Канистра пропала бесследно. В лесочке он обнюхал каждый пень и тоже безрезультатно. Всё это повергло его в гнетущее состояние, и он отыгрывался на рабочих, ругая их за нерасторопность.
Вечером в столовой он первым делом заглянул в холодильник и, ничего там не обнаружив, возмутился:
- Опять бардак, командир! Дезактиватора нет.
- Нет и не надо, - безразлично ответил Долголетов. Клёнов промолчал.
- С этой перестройкой даже хорошие традиции испохабили, - вздохнул техник. – Раньше никогда не было, чтобы ужинали всухую. Тьфу, бардак! – поскрёб он пальцами впалую грудь и нехотя взялся за ложку.- Как это всё в глотку-то полезет?
Полезло. Голод не есть тётка, как говорили когда-то пленённые под Сталинградом немцы.
---------------------------------
Утром следующего дня Малышев, покопавшись в своих многочисленных бумажках, подсчитал, что работу они закончат через два дня. Это по факту. По документам – через три. Как всегда образовалась так называемая заначка, которую необходимо расписывать целый день, чтобы соблюсти требования документов.
- А каков расход бензина? – спросил техник.
- Будет перерасход, - ответил Дима. – Калийная соль тяжёлая, летаем на повышенных режимах.
- А ты оформляй поля на пару километров дальше, чем они есть на самом деле, - посоветовал Кутузов. – Зачем нам перерасход? На какие шиши барашка домой возьмём?
- Работаем без приписок, - возразил Дима.
- А откуда же лишний день взялся? – ехидно осведомился техник.
- За счёт ежедневной переработки. Это во первых. Во вторых, брали каждый полёт большую загрузку на 200-300 килограмм. Ну а ещё за счёт ресурсосберегающих технологий.
- Это ещё что такое?
- Летали над полем на больших скоростях, чем положено по руководству.
- Нарушали, значит.
- На меньших – нельзя, про большие ничего не сказано. Все эти факторы и дали нам экономию целый день. Но поскольку работа сделана – это припиской не считается. Это – рационализация.
- Для нас – рационализация, для инспектора – нарушение технологии, - улыбнулся Клёнов.
- А мы ему про это не скажем.
- Большой перерасход не делай, Дима, - посоветовал Долголетов. – Чего доброго, могут премии лишить. Такое бывало.
- Всё в руках наших, товарищи командиры. Как скажете – так и сделаю. Химия – она и есть химия.
Рабочие, узнав, что дело идёт к концу, начали приставать с просьбами о катании.
- За катание нас под суд отдают, - ответил командир звена.
- Агрономшу-то катали. Ну, ещё бы, баба же. А вот в прошлом годе лётчики всех катали.
- Для уточнения расположения полей нам разрешается брать только специалистов. А вот кто катал вас в прошлом году я выясню, - набросил на лицо личину строгости Григорий. – А потом отдадим экипаж под суд. Свидетелей, судя по всему, достаточно. Вот, например, ты и будешь свидетелем, - повернулся он к самому настойчивому из рабочих. – Подтвердишь, что катался?
- Я-то? Да я в прошлом годе и не работал тут,- зачесал репу мужик.
- А за дачу ложных показаний знаешь, что бывает?
- Не, не знаю, и знать не хочу. Я болел в прошлом годе.
- Ну, кто-то другой работал, вот он, - ткнул Григорий пальцем в соседа, - или вот он.
- Не, - замотали головой рабочие, - мы тута впервые.
- Откуда же знаете тогда, что в прошлом году всех катали?
Мужики молчали.
- Ты нас, начальник, на понт не бери, - наконец сказал один, - видали мы и суды и прокуроров. Скажи, что не хочешь катать и делу конец.
- Василий у нас на зоне три раза был, - улыбнулся его сосед. – Законы знает. Его на мякине не проведёшь.
- Вот именно, - подтвердил Василий. – Есть эта, как её, презупция невинности. Сначала доказать надо.
- Во! – поднял грязный палец мужик. – Видали? Докажите сначала.
На дороге к аэродрому показался УАЗ.
- Сам едет! – засуетились рабочие.- Ну, держитесь, кто выпивший!
Из машины вылез коренастый мужчина средних лет, всем крепко пожал руки. В Долголетове безошибочно признал старшего начальника.
- Как идут дела? – спросил. – Вы думаете, председатель вас забыл?
- Нормально дела идут, - ответил Григорий, - претензий нет. Чувствуется забота об урожае.
- Э-э, отмахнулся председатель, - как ни старайся, всё равно государство зерно заберёт. Оно – словно бочка бездонная. А потом нам же и продаёт наш хлеб, только намного дороже. Абсурд! Да и берём-то мы его обратно затем, чтобы скот кормить. А для питания в Америке покупаем.
- Это нам известно, - кивнул Григорий, - только вот не совсем понятно – зачем?
- Зачем? Да из нашего зерна хорошего хлеба не испечёшь. Мы почти полностью утратили технологию выращивания твёрдых сортов. Нам вал нужен, чтобы мир удивлять обильными урожаями. А то, что колхозы на элеватор везут, годится в основном на корм скоту. Вот почему за океаном и покупают. Их муку подмешивают к нашей, и получается более-менее приличный хлеб. Старики у нас ещё помнят, когда хороший хлеб выпекали. Это было на заре коллективизации.
- Не понимаю, как можно скотину хлебом кормить? Столько труда! Неужели, это только у нас?
- А чем же её кормить? У нас ведь поголовье в три раза больше, чем в Америке.
- Ого! – замотали головами мужики.
- Вот вам и «Ого!». И требуют ещё больше наращивать. Сена не хватает. Вот и приходится покупать у государства собственный урожай. А денег не у каждого колхоза на это хватает. В итоге живут наши коровы полуголодные и дают столько же молока, сколько у хорошего хозяина коза.
- Да, - невесело улыбнулся Долголетов. – Так мы Америку не догоним.
- Вы ещё верите в это? – захохотал председатель. – Как мы её догоним? С кем догонять? Есть деревни, где население сплошь пьяное с утра до вечера. И живут только натуральным хозяйством. У людей чувство собственника давно отбито. А на селе жить без этого нельзя. Вот раньше в колхоз во время коллективизации силой загоняли. А сейчас из колхоза не выгонишь. Мы никого не держим. Хочешь в фермеры – пожалуйста. Но никто не хочет. Там ведь ежедневно вкалывать нужно, водку пить некогда. А в колхозе можно делать видимость работы да потихоньку его разворовывать. А вы про Америку говорите. Никогда мы её не догоним, никогда. Социализм вывел в деревне генотип бездельника, вот что страшно. А тут ещё эта демократия пару поддаёт. Люди неуправляемыми становятся.
- Ну, у вас, кажется, не так. Хозяйская рука чувствуется.
- Да что там… Вот уже задержки с зарплатой пошли.
- Где их сейчас нет.
- Это не так страшно. Страшно другое: развал всеобщий начинается. Заинтересованности работать нет. Мы, правда, стараемся как-то заинтересовать народ: продукты свои даём, комбикорм для животных. Но это пока. А что дальше будет – одному богу известно. А вы про Америку…
Чувствовалось, что у председателя болела душа за своё хозяйство. Пока не было этой перестройки, как-то выкручивались, работали и неплохо. А с началом перестройки всё пошло под откос. Не так бы надо было, не так. Особенно на селе. Но кто его слушать будет? Всё за него решается в далёких московских кабинетах.
На деревне народ не шибко грамотный, о высоких материях не привык рассуждать. И некому председателю душу излить. А тут вот случай представился: свежие люди, грамотные, понимающие.
- Говорят, вас рабочие боятся?
- Боятся? Я ничего лишнего не требую. Главное, чтобы работали нормально, да на рабочем месте не пили. К этому я беспощаден.
- Если работа мешает пьянке – бросай работу?
- Вот именно, - улыбнулся собеседник. – Мы пьяниц на общем собрании из колхоза изгоняем. Пока удаётся контролировать ситуацию. Вы знаете, какой парадокс: государство заинтересовано в хорошей работе колхозника больше, чем сам колхозник. Но это, как говорится, политика. А вот вам ещё парадокс: колхозы у государства, как наёмные рабочие у хренового хозяина. А у них, как известно, нет интереса и мотивов лучше работать. День прошёл – и ладно.
- За что же тогда награды дают? – спросил Кутузов.
- Какие награды? Не помню, чтобы у нас кого-то награждали.
- Ха! В Узбекии каждый второй – герой социалистического труда.
- Ах, в Узбекистане. Ну, это, скажу вам, политика. Там хлопок – стратегическое сырьё. А узбеки, как дети, любят всякие погремушки. Кстати, там же дикие приписки этого хлопка. Знаете, как там рекордных урожаев добиваются?
- Знаем. Не один год работали на дефолиации.
- Ну, тогда вам и объяснять нечего.
- Работа там тяжёлая. Иногда приходится ради этого хлопка поля на высоте одного метра утюжить, - сказал Долголетов. – Работа с подкормкой, вот как сейчас, для нас просто забава. Тут высота полёта от 10 до 30 метров. А там – изнуряющий запах яда и страшная жара. В кабине под пятьдесят зашкаливает.
Собственно из всего экипажа в Азии работали только он, Долголетов, да техник Кутузов. Ещё до начала перестройки летать туда из их региона перестали.
А героев труда там делали просто. Два-три председателя соседних колхозов договариваются между собой, кого они будут делать героем. И тому свозят весь или почти весь хлопок со своих полей. Вот и всё! Есть рекордный урожай! И в конце года новоиспечённый герой закатывает небывалую гулянку в честь его награждения. О, на это стоило посмотреть. Так могут гулять только азиаты. С приглашением массы нужных и «уважаемых» людей, с обильными возлияниями и поеданием невероятного количества плова. Денег не считали и не жалели. На следующий год хлопок свозили другому соседу, и всё повторялось. В Москву шли победные реляции о небывалых трудовых достижениях, о героях писали газеты, говорило и показывало радио и телевидение.
И никому не приходило в голову: а почему это два соседних колхоза, угодья которых примыкают друг к другу, так разительны в урожаях? Один выполняет два плана, другой и половины не вытягивает. В чём причина? Нет, вероятно, кому-то это в голову приходило. Да собственно об этом знали в районе, в области, в республике и, вполне возможно, в Москве. И всех это устраивало. А как ещё можно догнать и перегнать? И республика с присущей азиатам циничностью продолжала рапортовать о небывалых урожаях. И штамповала новых героев. Брежнев подписывал наградные листы, не забывая при этом и себя. И вот с началом перестройки всё зашаталось. Доприписывались. Приехали эмиссары из Москвы Гдлян с Ивановым и начали ворошить муравейник. Но наворошили немного. Надо было арестовывать всё начальство от низа и до самстали и депутатами верховного совета. А все громкие хлопковые дела потихоньку рассыпались, там какая-то мелкая рыбёшка поплатилась, которую мимоходом в сети загребли.
В конце 70-х годов перелёты на АХР в Азию достигли небывалого размаха. Тысячи самолётов со всей необъятной империи, исключая приполярные и полярные районы, устремлялись, словно перелётные птицы, с севера на юг. На дефолиацию. Империи нужен был хлопок, много хлопка. Каждый город России, где базировались самолёты Ан-2, посылал в Азию по сводной эскадрилье, это 10-15 самолётов. Из эскадрилий формировались сводные отряды. Десятки эшелонов бензина нужно было только на одни перелёты. Заводы по его производству работали круглосуточно, но всё равно не хватало.
Улетали туда летом, возвращались уже осенью. Не многих из пилотов Ан-2 бывшего нерушимого Советского Союза миновала сия каторжная химическая чаша.
Прошло почти 10 лет, но Долголетов прекрасно помнил свой первый полёт в Азию в качестве командира самолёта. Им тогда предстояло работать в Ферганской долине, в районе города Андижана. От Бронска до Андижана более двух с половиной тысяч километров. На современном лайнере – это три часа лёту. На тихоходном Ан-2 почти двадцать часов с несколькими дозаправками.
К перелёту готовились долго и нудно. Сначала – теоретические занятия по обращению с ядами высокой токсичности. По другому - это отравляющее вещество. Потом – сдача зачётов. После этого подбирали и склеивали полётные карты, прокладывали маршруты. Потом проводили предварительную подготовку и розыгрыш полёта. В заключение проводили партийные и комсомольские собрания, где окончательно утверждали списки экипажей. На всё это уходила неделя.
И вот наступал день вылета. Тогда Долголетов, молодой и холостой командир, называл такие перелёты халявными путешествиями. В молодости же хочется и себя показать и других посмотреть. День обещал быть жарким. В графике на вылет их сводная эскадрилья, состоящая из 14 самолётов и 40 человек личного состава, планировалась на 9 утра, но, как и всегда, вылетели с более, чем часовой задержкой.
Перед вылетом – общее построение. Звучали напутственные речи командиров и замполитов. Провожать такие группы приходили лично Бобров и Агеев. Потом звучала команда: «По машинам!». Каждый экипаж знал своё время запуска, и очерёдность в строю полёта. Запускались с интервалом в полминуты, друг за другом выруливали на старт и взлетали. Ведущим обычно был самолёт, на борту которого находился штурман эскадрильи. На замыкающем борту тоже находилось какое-нибудь начальство. В том полёте Долголетов и был замыкающим. В правом кресле сидел опытный химик, не раз бывавший в Азии, командир звена Зинченко, теперь уже пенсионер. Второй пилот, техник и инженер-электронщик эскадрильи расположились в фюзеляже среди всякого походного скарба: бочек, самолётных подъёмников, стартового имущества и ящиков с запасными частями.
Техник, привыкший к подобным перелётам, сразу же разложил раскладушку и завалился спать. Второй пилот тоже улёгся на откидных боковых сидениях, расстелив на них чехлы. В кабине его обязанности выполнял командир звена. Инженер же расстелил чехлы прямо на полу – там прохладнее – и улёгся на них. Хоть и не с удобствами, но в длительных перелётах вполне сносно можно было полежать, да и выспаться, кто мог спать в полёте.
Они взлетели через семь минут после взлёта ведущего и его уже не видели. Он был в двадцати километрах впереди. Видны были только два самолёта, взлетевшие перед ними. Заправленные под пробку, нагруженные всевозможным барахлом, необходимым в длительных полётах в отрыве от базы, самолёты взлетали очень тяжело и нехотя набирали скорость. Заняли высоту 1200 метров.
- Замыкающий, как обстановка? – раздался в эфире голос ведущего.
- Порядок! – ответил Зинченко. – Только сильно растянулись.
- Понятно. Внимание всем бортам! Я уменьшаю скорость. Догонять! Сохранять правый пеленг. Дистанция 200 метров. Как поняли?
Все экипажи отрепетировали приказ. Через несколько минут эскадрилья выстроилась в строй правого пеленга. Так легче командиру самолёта не терять из виду впереди летящий борт. Первый пункт посадки – Актюбинск. Это уже Казахстан. Степи, степи, степи. До него более четырёх часов лёту.
- Отдыхай, Григорий! – Зинченко слегка тряхнул штурвал, показывая, что взял управление. – Будем поочерёдно пилотировать по полчаса. Путь далёк.
- И долог, – согласился Долголетов. – Лишь бы болтанки не было. Терпеть её не могу. Сидишь в кабине, словно на вибраторе.
- Ну, как без неё. Мы летаем по самому верху самого грязного из океанов – воздушного.
- Почему по верху? По самому низу.
- Нет, по верху.
- Дно – там, - Зинченко ткнул пальцем в потолок кабины, – в стратосфере. Там чище и спокойней. А вот наверху, считай у земли, как раз всё дерьмо скапливается: дымы заводов, облачность, грозы, болтанка, туманы, обледенения, штормы и прочие пакости.
Летом в прогретых солнцем слоях атмосферы всегда есть болтанка. И никуда от неё не деться, этой вечной спутницы пилотов малой авиации. Поздно вечером, утром и ночью в хорошую погоду её не бывает. Летать в болтанку на Ан-2 удовольствие мало приятное даже привыкшим ко всему лётчикам. Мало того, что сидишь, словно на вибраторе, но ведь ещё нужно постоянно крутить штурвал, удерживая самолёт на нужном курсе и заданной высоте, ибо эта самая болтанка ежеминутно сбивает заданный режим полёта. А автопилота на этом самолёте нет. И этот самолёт, как никакой другой, подвержен воздушным возмущениям. Крылья у него очень жёсткие, с большой площадью, и воздушные потоки они не амортизируют. Иначе говоря, в полёте они не качаются, или не «машут».
По мере прогрева воздуха их болтало всё сильнее. Через час полёта не привыкший к такой эквилибристике инженер стал только похож на человека. Он стал зелёным и несколько раз бегал в хвостовой отсек, где из него вылетал съеденный утром плотный завтрак.
Полёт строем в болтанку ограниченно маневренных машин накладывает на экипаж дополнительные сложности: надо постоянно держать в поле зрения впереди идущий борт, чтобы с ним не столкнуться.
Зинченко крутил штурвал целый час, потом передал управление Григорию, закурил и осмотрел впереди летящие самолёты. Они временами то взмывали вверх, то проваливались вниз, будто не в воздухе летели, а плыли по морской зыби. Над горами Южного Урала видимость была хорошей, и было видно весь строй эскадрильи. Иногда ведущий делал небольшие отвороты, чтобы осмотреть вытянувшийся за ним клин. Но чаще ограничивался радиоперекличкой, так называемой контрольной связью.
- Что-то жрать захотелось, - похлопал по животу командир звена, покурив. – Мне в дорогу жена пирожков напекла. Будешь?
- Кто же от домашних пирожков откажется, - не отрываясь от управления, ответил Григорий.
- Эй! – заорал Зинченко, высунувшись из кабины в салон. – Разбудите второго пилота, пускай сюда идёт. Работать пора.
Он вылез из кабины, отыскал свой походный портфель и извлёк из него увесистый свёрток. Даже в пропитанной зловонием ядохимикатов кабине почувствовался запах жареного. Первый пирожок он сунул себе в рот и стал с аппетитом жевать, оглядывая салон. Техник спал на раскладушке, и при особо сильных бросках самолёта его мотало из стороны в сторону. А вот инженер сидел на полу в позе лотоса, устремив глаза в одну точку, и держался за живот.
- Будешь? – протянул ему пирожок Зинченко.
Увидев пищу, и без того зелёный, инженер позеленел ещё больше и конвульсивно задёргался в рвотных позывах.
- Эге, плохи твои дела, - покачал головой командир звена. – Тогда хоть водички попей.
Но инженер только мычал и мотал головой. А Зинченко, затолкав в рот ещё один пирожок, пошёл в кабину.
- Держите! Понравится – ещё дам. Инженер вон не захотел. Скромный парень.
- Мы живым-то его довезём? – спросил второй пилот.
- От болтанки не умирают, - улыбнулся командир, – от неё худеют.
- А не запатентовать ли нам это, как средство для похудения? – спросил Долголетов.
Обстановка внизу изменилась. Лесные массивы Урала закончились. Они выходили на безбрежные казахстанские степи, которые сверху выглядели серыми и поблекшими, словно были густо посыпаны пеплом. Всё вылиняло от нестерпимого зноя. Даже здесь, на более, чем километровой высоте, ощущалась жара. В кабине постоянно работали вентиляторы. Королями чувствовали себя те экипажи, у кого были кондиционеры. Но таких машин было во всём отряде всего несколько штук.
Болтать стало меньше, так как внизу не было ни водных, ни лесных массивов, из-за которых и возникают у земли конвективные потоки.
Инженер вдруг встал и на полусогнутых ногах пробрался к кабине.
- Мужики! Сколько ещё лететь нам?
- Через полтора часа будем в Актюбинске.
- А потом дальше полетим?
- Нет, будет ночёвка для того, чтобы в Аральске не ночевать. Там даже гостиницы нет. Завтра мы там сядем на дозаправку и полетим дальше.
- А потом?
- А потом в Кзыл-Орде будет ночёвка. Затем посадка в Ташкенте на дозаправку и - здравствуй Андижан.
- Ещё два дня мучений, - застонал инженер. – И как вы только летаете на этом сарае!
- Привычка, - улыбнулся Зинченко, отправляя в рот очередной пирожок. – И ты привыкнешь, когда с наше полетаешь. Съешь пирожок!
- Нет! – простонал собеседник. – Я обратно на поезде поеду. А говорят, что в лётчики по блату попадают. Да кому нужна эта каторга?
- Зато в наши самолёты даже мухи не залетают. А залетят – от запаха яда сразу загнутся.
- Они же не дураки.
- А мы?
Актюбинск был основным аэродромом, где садились на дозаправку и отдых все экипажи, летящие с севера. Можно было лететь и дальше, до Аральска, но никто этого делать не хотел. В этом забытом богом городке, от которого отступило даже море, не было никаких условий для ночёвки и туда садились только из-за необходимости заправки. Серо, уныло и жарко в Аральске. Песок, песок, песок всюду, а когда усиливается ветер, начинаются песчаные метели. Серый песок набивается всюду: в уши, одежду, волосы и даже в карманы. Рядом с полосой стоят такие же серые военные поисковые вертолёты – неподалёку зона приземления космических кораблей. Около них бродят очумевшие от дикой жизни серые лётчики.
Когда здесь ветер – здесь серо всё. Через этот городок так же, как и через Актюбинск, пролетают сотни самолётов.
Утром взлетели из Актюбинска по плану. Уже на подходе к Аральску на полосе усилился боковой ветер, превышающий допустимое значение для посадки.
- Ваш запасной? – спросил диспетчер Аральска ведущего.
- Запасной брали с точки возврата Актюбинска, но мы её уже прошли, и садиться будем только у вас, - ответил командир эскадрильи.
- Но вам не подходит ветер.
- А назад не хватит бензина. Я, конечно, могу посадить всю эскадрилью в степи, а вы мне привезёте за 150 километров 20 тонн бензина. Надеюсь, вы понимаете, что мы не будем лететь до последнего, чтобы начать падать один за другим из-за остановки двигателей? И подумайте, что будет с вами потом.
Там и ветер-то не подходил в порывах какой-то метр всего. Для лётчика это ерунда. Но… нельзя. Хотя и диспетчер понимал, что нельзя разворачивать эту армаду обратно, ибо за такими перелётами повышенный партийный контроль. Не дай бог, лётчики нажалуются, себе дороже выйдет. Их приняли. На рулении самолёты поднимали невообразимые тучи пыли, на некоторое время закрывавшие солнце.
- А не приняли бы, то я бы принял решение садиться самостоятельно, - пояснил свою точку зрения командир сводной эскадрильи после посадки подоспевшему дежурному командиру из местных казахов. – И всю ответственность взял бы на себя. Хлопок дороже стоит, чем наши нервы.
- Наши нервы ничего не стоят, - согласился казах и распорядился заправить все самолёты.
Но вскоре выяснилось, что заправляют их не полностью из-за дефицита бензина.
- Мы же не долетим с таким запасом до Кзыл-Орды, - внушал командир прибывшему начальнику аэропорта.
- У меня свои самолёты без бензина останутся, - отвечал на это начальник. – На чём мне прикажете санитарные полёты выполнять, воду возить в отдалённые экспедиции?
- А вот это нас не касается. На верблюдах возите. Свяжите меня с начальником управления.
Только после приказа из управления их заправили полностью. На всю эту нервотрёпку ушло часа четыре. Из графика выбились. Взлетели, подняв гигантскую тучу пыли. Предстоял полёт через пустыню до самой Кзыл-Орды.
- Командир, проси эшелон повыше, - обратился кто-то к ведущему, - иначе мы изжаримся. У меня в салоне плюс сорок.
Им дали эшелон 1500 метров. Выше не разрешили военные.
- И чего только тут, в этом диком краю, военные делают? – удивился второй пилот.
- В этой пустыне столько секретов, что американское ЦРУ за 10 лет не разберётся, - сказал Зинченко. – Байконур, Тюра-Там недалеко. Да и без них всякого хватает.
Велика Туранская низменность, пустыня Кара Кум – только часть её. С юго-востока на северо-запад её прошивают реки Аму Дарья и Сыр Дарья, впадающие в Аральское море. Но реки эти не могут напоить моря и с каждым годом оно мелеет. От города море ушло километров на десять. Сверху это хорошо видно.
В солнечную погоду видимость в пустыне прекрасная. Пески, пески, пески до самого горизонта. Но внизу – прекрасный ориентир, река, совпадающая по направлению с направлением полёта. Жара, жара - пот льётся градом, болтанка и смердящий запах химикатов в кабине. Им пропиталось всё.
Через два часа полёта в наушниках раздался голос одного из командиров самолётов:
- У нас на борту неприятность, радистка отключилась. Что делать?
От жары и болтанки плохо стало с девушкой-радисткой, которая должна вести связь с самолётами на КВ – канале там, на месте работ.
- Дайте ей понюхать нашатырного спирта, напоите холодной водой, - посоветовал ведущий.
- Спасибо за мудрый совет. Вода есть, но только горячая, где же холодной взять.
- Налейте ей хорошего спирта, чего же нашатырь-то…
- Сбросьте вниз её в Аму Дарью, там охладится, - посыпались советы.
- Прекратить болтовню в эфире! – одёрнул остряков ведущий. – Не растягиваться, держать дистанцию.
Зинченко при упоминании о воде взял стоящую на полу канистру и отхлебнул прямо из горлышка.
- Ну и дрянь! – поморщился он. – Как её казахи пьют?
Вода была сильно тёплой и абсолютно безвкусной. Он отхлебнул ещё глоток, прополоскал горло и, открыв боковую форточку, выплюнул за борт.
- Такой водой только покойников обмывать, мыла не надо. Если радистка её выпьет – будет только хуже.
К вечеру один за другим приземлились в Кзыл – Орде. Это город-оазис на берегу Сыр Дарьи. И всюду песок, песок. Начальник ГСМ – казах в помятом и засаленном аэрофлотовском мундире, словно его жевал верблюд, с медалью ветерана труда на груди, приехал лично на чудовищно коптящем МАЗе заправлять самолёты. Он развил кипучую деятельность, понукая заправщиков и водителей на родном языке, размахивал руками, ругался и всячески показывал, какое он важное лицо, от которого зависит дальнейший полёт. Из его речи был понятен только часто проскальзывающий русский мат, которому казахский акцент придавал неподражаемый колорит.
- Комадира, есть замечаний? – обратился он к ведущему после заправки. – Ещё нада бензина, масла? Чего нада?
- Спасибо, всё хорошо.
- Тогда пиши, - он сунул ему какую-то засаленную тетрадь.
- Чего писать?
- Благодарность нада писать.
Командир повертел тетрадь. На ней было выведено корявым почерком: «Журнал замечаний па заправке ГСМ экипажем». Тут уже были записи лётчиков из Чебоксар, Орла, Куйбышева, Новосибирска и других городов.
- Ого! – воскликнул Агапкин, заглядывая в тетрадь. – Сколько благодарностей. Пора представлять к званию Героя труда.
- Пора, пора! – зачастил казах. – Мы тут много лет работал. Вот, - ткнул он пальцем в медаль.
Командир переписал всё, что записали до него. Потом улыбнулся и дописал: «Прошу командира Кз. Ординского ОАО представить к награде нач. ГСМ за добросовестное отношение к своим обязанностям».
- Вот с этим завтра, когда мы улетим, пойдёшь к командиру,- сказал он. – Награды требуй.
- Панятна, панятна, - замахал головой абориген и, вскарабкавшись в кабину МАЗа, рыгнувшего ужасным выхлопом, укатил.
Агапкин продекламировал:
И на груди его могучей,
Сверкая стройностью рядов,
Одна медаль висела кучей
И та… за выслугу годов.
- Любят они награды и благодарности, - улыбнулся командир сводной эскадрильи. – Словно дети. Завтра ведь пойдёт орден требовать, ссылаясь на запись.
- Ничего, пускай повеселятся. А старые казахи они и есть дети. Дети песков, развращённые советской властью, которая поломала их уклады.
Рано утром, пока ещё пустыня не превратилась в жаровню, взлетели. Полёт проходил спокойно, и болтанка началась только когда приступили к снижению на Ташкент. Здесь их заправили без проволочек. Пообедали и снова взлетели. Курс – Андижан. Пустыня осталась позади. Впереди – Ферганская долина с её знаменитым каналом. Промелькнули внизу города: Коканд, Фергана, Маргилан. Впереди справа Алайский хребет. За ним начинается Китай. Как пограничные форпосты стоят пики Ленина и Коммунизма. На высоте здесь ощутимо прохладней, чем при полётах над пустыней. Сказывается влияние гор с их вечными снегами и льдами. И почти нет болтанки. Все прильнули к иллюминаторам, наслаждаясь неповторимым зрелищем. Кажется, протяни руку и можешь потрогать снежные шапки гор. Но здесь расстояния скрадываются. До гор десятки километров.
По команде ведущего начали снижение. Через 15 минут посадка в Андижане.
- Командир, поговори с председателем, - вернул Долголетова к действительности голос Кутузова. – Пускай он нам прощальный вечер устроит. Да и барашка домой взять бы не помешало. Где ж в городе мясо найдёшь?
- Поговорим, Лёша, поговорим.
После разговора с рабочими председатель возвращался к машине.
- Я тут придумал, - обратился к нему Кутузов, - как молокоотдачу от коров повысить.
- Да? – остановился председатель. – И как же?
- Для того, чтобы коровы меньше ели и больше давали молока их нужно меньше кормить и больше доить.
- Мы непременно возьмём на вооружение ваш метод, - серьёзно пообещал председатель. На просьбу Долголетова ответил: - Мясо выписывайте в конторе колхоза. Ну а по остальной мелочи – яйца, зелень – с агрономом договаривайтесь.
– С каким?
- Со старшим. А девушка – она только стажёр. Кстати, это ты второй пилот? – повернулся к Малышеву. – Смотри мне внука не сотвори. А то жениться заставлю, и будешь жить у меня в колхозе. А здесь самолётов нет.
- Он и на комбайне сможет, - озарился в улыбке техник. – Хы-хы-хы!
То ли председатель распорядился, то ли флюиды гневного возмущения Кутузова дошли до агронома, но вечером, открыв в столовой холодильник, Кутузов обнаружил две бутылки водки, о чём радостно сообщил экипажу.
- Давно бы так! – удовлетворённо изрёк однофамилец и облизнулся. – А то ведь усталость нечем снять.
- Уж ты-то больше всех устаёшь,- ехидно произнёс Клёнов. – На аэродроме всю раскладушку продавил.
- Я о вашем здоровье пекусь, лётчики, - смиренно произнёс техник, привычно сковыривая чёрным ногтем пробку с бутылки. – Вкусим зелёного змия?
- Мне не надо, - сказал Малышев.
- Такие люди нам нужны. Агрономша пьяного не принимает?
Дима не ответил. Он быстро поужинал и встал:
- Командир, я в кино.
- Смотри, чтобы местные Дон Жуаны морду за агрономшу не набили, - предупредил Григорий.
- Да тут и молодёжи-то нет, - отмахнулся Дима и убежал.
Но молодёжь, оказалось, была. И весьма агрессивная. Ночью Дима пришёл с синяком под правым глазом. Его встретили, когда он возвращался от Риммы в гостиницу.
- Один раз всего и ударили, - шепелявил Дима распухшей губой. – Пройдёт.
- Первый раз вижу, чтобы от удара в бровь губа распухала, – улыбался Клёнов.
- Ну, может два удара было, - попытался улыбнуться и Дима. – Гады!
- Сколько их было?
- Трое.
- Завтра отомстим, Дима, - раздухарился Кутузов. – Я ключи поувесистее возьму. – Искалечим!
- Только ЧП нам и не хватало, - возмутился Долголетов. – Ну-ка, покажись? – повернулся к Малышеву. – Ничего страшного, через три дня пройдёт.
Утром Римма увидела Малышева и всё поняла без слов.
- Я догадываюсь, кто это, - сказала она. – Сама с ними разберусь.
Весь день с Клёновым летал командир звена. Дима сидел в будке сторожа и расписывал документы. В перерывах Римма делала ему примочки. По рекомендации Григория он немного «отодвинул» от аэродрома несколько полей, чтобы компенсировать перерасход бензина. В итоге каждый полёт увеличился на три минуты и этого хватило. По расчётам получалось, что завтра к обеду они должны закончить работу. А по налёту часов выходила почти месячная санитарная норма.
После обеда Доголетов облетел две соседние точки, где работали его экипажи. Командир звена должен был проверять своих лётчиков еженедельно, и никого не интересовало, как он будет к ним добираться. Заказчик обязан обеспечить машиной. Но как на ней передвигаться по бездорожью? Более или менее приличные дороги из каждого населённого пункта вели в райцентр, а поселения находящиеся в 10-20 километрах друг от друга не имели никакой связи, и доехать в весеннюю распутицу до них можно было только через районный центр. А это порой сотни километров. И командиры звеньев, которым было запрещено использовать для этих целей самолёты, давно плюнули на этот приказ. Они перелетали подпольно, без всякого плана и радиосвязи. Налёт же оформляли, как производственный, а заказчик, того не зная, оплачивал.
Первый борт работал за 30 километров отсюда. По времени слетать туда, что и слетать на поле. Сразу после выброски удобрения взяли курс на эту точку. Опасаясь, что засекут, большую высоту не набирали. Шли на бреющем. А на этой высоте их никто и никогда не засечёт. Химики умели, если нужно летать и ниже деревьев. Да и кто их мог засечь? В это время года самолёты Ан-2 и вертолёты летали по всей равнинной, холмистой и даже горной части края, как осы. Никто и не думал интересоваться, кто, куда и зачем летит. Летит – значит нужно. Здесь не граница, до неё далеко и без дозаправки не улетишь.
Григорий вспомнил один случай. Работали они тогда в Оренбургской области, куда также слеталось множество самолётов на борьбу с сорняками. На старой точке, где они работали, он купил в магазине понравившиеся ему туфли. А по окончании работ забыл их на квартире, где они жили. На новую точку они перелетели, как и положено, по трассе, облетая какой-то запретный район. И только тут, спустя несколько дней, он вспомнил про туфли. Напрямую до старой точки – 60 километров, в обход – в два раза больше. На машине по степному бездорожью нужно потратить половину дня, на самолёте, если лететь на хорошем режиме 15-17 минут.
- Проложи на карте курс напрямую, - сказал он второму пилоту. – В обед и слетаем.
Летели, конечно, без плана и связи. Через шесть минут полёта второй пилот обратил внимание, что внизу видна военная техника, есть даже танки. Они шли на бреющем. Было видно, как солдаты махали им пилотками. И тогда он вспомнил: здесь была печально известная запретная Тоцкая зона, где взорвали первую атомную бомбу. Он дёрнул штурвал на себя, ведь на крыльях чётко видны номера самолёта. Обратно пришлось также подпольно идти уже по обходному маршруту. Забытые туфли стоили им нервов. Они всё ждали, когда же военные начнут искать нарушителя. Но никто никого не искал. Вот тебе и секретный полигон. А военных гарнизонов, вернее, гарнизончиков, они много видели в любой области. В основном, это были ракетные точки, где служили очумевшие от безделья и дикой жизни, оторванные от населённых пунктов солдаты.
Однажды командир такого гарнизона приехал к ним и попросил разрешения потренироваться на них.
- Как это будет выглядеть? – спросил Григорий.
- Очень просто. Мы будем отрабатывать на вас обнаружение, захват и сопровождение низколетящей цели. Вплоть до команды «Пуск!» и до разрешающей способности систем наведения.
- А не нажмёт ли кто из ваших солдат эту кнопочку, где написано «Пуск»?
- Не нажмёт. Мы же вон, - кивнул на белый инверсионный след в небе от реактивного самолёта, - на них тренируемся давно. И ничего не случалось. Но на них мы всё умеем. А вот по низколетящим редко тренируемся. А тут такая возможность. Вы же прямо над нами разворачиваетесь.
- Не случалось? А кто сбил Ил-18 под Куйбышевом?
- Откуда знаете? – лицо командира вытянулось.
- Нам ведь тоже секретные приказы за двумя нолями читают. Но в нём не объяснялись причины катастрофы. Да вот беда, мы ведь профессионалы, понимаем, отчего самолёты падают неожиданно. После этого, насколько мне известно, вам запретили тренировки на гражданских самолётах.
- Ну что же, – встал командир, - раз вы это знаете…
- Я не против, – сказал Григорий. – Понимаю, что ребятам вашим хочется хоть какого-то разнообразия. Давайте так договоримся: я не знаю и не вижу, что вы на нас тренируетесь. А вы и не думали на нас тренироваться.
- Договорились.
Тогда он почувствовал впервые, что значит летать под прицелом. Спаренные ракеты быстро и сноровисто поворачивали свои острые носики вслед за ними, как бы они не маневрировали, пытаясь их обмануть. И только когда они выходили прямо на них на низкой высоте, система слежения их теряла, и ракеты застывали без движения. Кстати, на каждую такую настоящую точку в округе стояло несколько ложных, сделанных то ли из дерева, то ли из чего-то ещё. Из Космоса они, вполне возможно, и выглядели настоящими, но с высоты 20 метров нет.
Экипаж уже всё приготовил к их прилёту.
-Как работается? – спросил он командира самолёта.
- Нормально, - ответил тот. – Продлёнку нам запрашивали?
- Сегодня дал радиограмму на базу. Но разрешение на продление санитарной нормы будет каждому персональное.
- Понятно. Тогда мне нужно будет перелетать на другую точку. А один я не могу. То есть, могу, но… не могу. Кстати, где Дима-то?
- Пострадал на ниве любви к агроному.
- Постеснялся он к вам лететь, – улыбнулся Клёнов.
- Не понял. Он что, голубым заделался?
- Агроном у нас – молодая девушка.
- Повезло Диме.
- Ага, повезло. Теперь с фингалом ходит по аэродрому рабочих пугает. Подписываю бумаги, не глядя, - вытащил ручку Григорий, - надеюсь, они в порядке?
- В порядке. Не сомневайся. А я думал, ты на машине приедешь.
- На машине, - хмыкнул Григорий. - Ты же знаешь, что в России две проблемы: дураки и дороги. А с перестройкой добавились ещё две, которые отравляют нам жизнь. Это реклама на телевидении и ГАИ. Последняя совсем охамела. Или одемократилась. Месяц назад останавливает гаишник. Ни за что. Спрашиваю, что я нарушил? А он мне с наглой улыбкой отвечает, что сейчас найдёт нарушение. Я был в форме и он добавил, что, мол, на машине ездить – это не в воздухе летать, как попало, и где попало. И тут же востребовал штраф за нарушение рядности. Хотя никакой разметки на дороге не было. Пришлось отдать, чтобы отвязался.
- Не отдавал бы.
- Не отстанет, как банный лист к заднице прилипнет. Ну, ладно. Не будем время терять, мы полетели. Дима нам уже всю работу расписал. Завтра заканчиваем фактически, после завтра – документально. Ты свою новую точку знаешь, перелетишь один. Я к тебе после завтра подлечу, тогда все бумаги оформим. Или сам всё распиши. Оставь чистое место в журнале, я сейчас выставление подпишу. Клёнову, кажется, домой лететь придётся. Он меня по пути и подбросит к тебе.
Недолго задержались и на другой точке и через 40 минут были уже на своём аэродроме.
Вечером в столовой Кутузов первым делом заглянул в холодильник. Там ничего не было. Тогда открыл морозильную камеру. Ничего и там не обнаружив, разочарованно произнёс:
- Опять бардак!
- Не каждый день коту масленица. Вчерашняя вторая бутылка у нас дома стоит. Хватит для снятия усталости. Дима-то не будет пить, - скосил лукавый взгляд в сторону Малышева Долголетов. Тот только молча засопел.
- Все сначала пьют, потом закусывают. А мы сначала нажрёмся – потом пьём, - сказал в гостинице Кутузов. – Извращенцы. Дима, будешь? – потряс он бутылкой.
- Ага, буду, – кивнул тот.
- Лучше бы ты к агрономше пошёл, - опечалился техник.
- Я не буду, - сказал Клёнов.
- А мне половину стакана, - прошепелявил Дима.
- Измельчал народец, - повеселел однофамилец. – Нам, командир, львиная доля останется.
- Наливай!
Выпили, закусили варёными яйцами, принесёнными из столовой. Малышев сразу завалился спать, остальные вышли курить во двор, но полчища комаров загнали их на веранду. Как всегда, потянуло на разговоры.
- Эх, сейчас бы в Азию! – мечтательно потянулся Кутузов. – И что это мы туда последние годы летать перестали? Ни комаров тебе, ни холода. А какие узбечки! Сквозь шелка всё тело просвечивает. Помнишь, Григорий, как штурмана Агапкина едва такси в Андижане не сбило? Он даже не заметил, как оно, от него отворачивая, в стенку въехало. Так был очарован красоткой, шедшей навстречу. А глазищи, глазищи! Мать моя! Она потом остановилась, на аварию смотрела. Водитель на Агапкина орёт на двух языках, а тот с красотки глаз не сводит. Даже и не понял, что из-за него авария произошла.
- Помню. А ГАИшники потом шофёра и обвинили, да ещё и деньги с него содрали. Анекдот!
- У них там свои порядки. Восток всё же.
- Да, восток. А восток – дело тонкое, - вспомнил фразу из кинофильма Григорий.- Вам, техникам, там хорошо работать, вы на земле сидите, да дыни с арбузами жрёте. А попробовали бы в духовке полетать.
- Не-ет, - замотал головой Кутузов. – Жарко, очень жарко.
Очень жарко – это когда входишь в раскалённый на солнце самолёт, насквозь провонявший бутифосом, а термометр показывает 65-70 градусов и через 10 секунд пот льёт ручьём. Да ещё этот невыносимый запах яда. От него сворачиваются и сохнут листья хлопчатника. Этим ядом разрешено работать не больше четырёх часов в день, максимум – пять в специальной защитной одежде. Но какая к чёрту одежда. В кабине лётчики летают голыми, вся одежда – трусы. Обливание водой помогает мало. Она тут же испаряется, но тело на пару минут остывает. Работают рано утром и поздно вечером, ибо днём в кабине не выдержать, да и яд испаряется, не долетая до земли. Кондиционеры, которые стали в последнее время устанавливать в кабинах, помогают мало из-за небольшой продолжительности полёта. За те 15 минут, что самолёт находится в полёте, воздух охлаждаться не успевает.
К тому же в Ферганской долине очень сложные поля с многочисленными линиями высоковольток и большими уклонами. А летать приходится на высоте от метра до пяти. Практически все препятствия выше высоты полёта и любое столкновение с ними чревато значительными последствиями. Немало лётчиков закончили тут свою карьеру, и нашли последний приют. Столкновение с ЛЭП бывают почти ежемесячно.
Потеряли здесь самолёт и бронские лётчики. Он столкнулся с ЛЭП, оборвал провод, лишив весь район электричества, пролетел, потеряв скорость, ещё сотню метров и рухнул на склон горы. Удивительно, но пилоты остались живы. Они не были пристёгнуты ремнями, при ударе их выбросило из кабины через фонарь остекления и они улетели ещё дальше по склону вниз. Будь они пристёгнуты, как этого требуют документы, неминуемо бы погибли. Самолёт превратился в бесформенную груду железа, но, что не менее удивительно, не загорелся. Экипаж всё же сумел выключить и обесточить двигатель.
На период дефолиации в долину слетаются сотни самолётов. И тогда всюду над полями чувствуется запах химикатов. Порой он ощущается и в городах вперемешку с ароматом шашлыков и плова. К лётчикам здесь относятся лучше, чем в России, понимая важность и опасность выполняемой ими работы. Водка, коньяк, арбузы, дыни, шашлыки, плов - всё привозят им бесплатно. А в некоторых хозяйствах после работы и ценные подарки вручают. Вот почему Кутузов и затосковал по Азии.
А когда начиналась уборка хлопка, они улетали домой. По той же трассе, с теми же посадками и ночёвками. Но уже с гораздо большей нервотрёпкой. Никто их не хотел заправлять, ссылаясь на недостаток топлива. Где-то приходилось, чтобы заправиться, платить свои деньги, где-то расплачивались за это дынями и арбузами, которых в каждом самолёте было не менее тонны. Иногда перелёт домой растягивался до десяти дней. Это и был второй (азиатский) тур АХР.
- А помнишь, как Раскольников ишака оттуда привёз? Вот умора была!
- Ещё бы не помнить!
На одной из точек Раскольников увидел маленького ишачка. И возникла у него мысль подарить такого своим сыновьям-близнецам, школьникам младших классов.
- Начальник, - спросил он агронома, - сколько этот ишак стоит? Я хочу его купить.
- Нисколька не стоит, - ответил узбек, - патаму что это не мой ишак. Но если он тебе нужен – я прадам его за два канистр бензина.
- Как же ты будешь продавать чужого ишака? – удивился Раскольников.
- Я его куплю у хозяина за один канистр.
- Ха! – ещё больше удивился лётчик. – Я и сам так могу купить.
- Он тебе не прадаст даже за три канистр, патаму что я не разрешу. Я – начальник.
- Но это же его ишак, причём тут ты?
Оказалось, что владелец ишака работал тут же, на аэродроме. Русским языком он почти не владел и на все вопросы Раскольникова только мычал в ответ, мотал головой и смотрел на агронома.
- Гаварю тебе – не прадаст. Давай два канистр – прадаст. Я велю прадать.
Раскольников не стал вникать в тонкости азиатских торгов и распорядился налить две двадцатилитровые канистры. С автомобильным бензином здесь во время дефолиации была напряжёнка, но все знали, что авиационный бензин прекрасно идёт в легковые авто. Ну а то, что он ядовит, с примесью жидкости Р-9 или тетраэтилсвинца, это ерунда. От бутифоса не умирают, а от этого бензина-то что будет?
Перед вылетом домой Раскольников попытался затащить своё приобретение в самолёт, но упрямое животное заходить туда не пожелало. С помощью техника и второго пилота, изрыгавших проклятия по поводу бредовой идеи командира, ему удалось затащить ишака в фюзеляж, предварительно связав ему ноги. В самолёте ишак начал истошно орать.
- Где же ты его будешь дома держать, Юра? – спросил техник. – И чем кормить?
- В лоджии. А кормить? – Раскольников зачесал затылок. – Чего он жрёт-то? Кто-нибудь знает?
- Наверное, сено жрёт, - пожал плечами техник. – Здесь-то арбузные корки жрал, сам видел. Колючки ещё, видимо, хавает.
- Это не верблюд, - возразил второй лётчик. – Скажи ещё и саксаулы жрёт.
- Где я ему арбузов наберусь? И колючек тоже. Хлеб будет жрать, - решил командир.
- А нечем будет кормить – на шашлыки его пустишь, - развеселился второй пилот. - Свинины добавишь – под водочку сойдёт. Только вот лишь бы жена из дома не выгнала.
В полёте и на земле ишак ничего не жрал. Да и как жрать, если ноги связаны? Зато периодически начинал орать дурным голосом, от которого у техника, вынужденного делить в фюзеляже общество ишака, начинали по спине бегать мурашки. А где-то над Каукеем бедное животное, простите, жидко обделалось. Это привело в ярость техника. Он полез к лётчикам в кабину и начал орать:
- Иди и убирай за своим приобретением! Сядем в Аральске – перейду на другой самолёт. Зачем мне этот зоопарк нужен?
Раскольников вылез из кабины и стал обтирать приобретение старым стартовым полотнищем.
В Бронске, когда ишака вытащили из самолёта и поставили на ноги, он упал от истощения. Его поднимали, но он снова падал. На дурака Раскольникова и его ишака сбежалось посмотреть пол аэропорта. Домой он его не взял. Ишак, недоумевая, зачем его привезли в эти северные чужие края, прожил ещё несколько дней и тихо умер то ли от тоски, то ли с голодухи. К пище он так и не притронулся. Но по утрам орал, пугая и наводя ужас на охрану.
-------------------------------
Утром они получили радиограмму из штаба АХР: «Экипажу КВС Клёнова после окончания работ в хозяйстве прибыть на базу для проведения технического регламента и переоборудования под работу с жидкими химикатами». Это означало, что для них первый тур закончен и скоро начнётся второй, самый жаркий и самый тяжёлый, так как предстоит работа с ядами.
- Кутузов, ты почему не сказал нам, что самолёту предстоит тяжёлая форма регламента? – спросил Клёнов, потрясая радиограммой. – Как нам, чёрт возьми, планировать работу, если мы не знаем, что будет через день?
- Э-е, башка дурья! – постучал по лбу грязным пальцем техник. – Совсем забыл. Да, мы можем налетать ещё тринадцать часов – и всё. Потом предстоит регламент. Это тяжёлая форма и её делают на базе в УТР (участок трудоёмких регламентов). Дня два провозимся. А потом ещё день на перестановку аппаратуры и её испытание. Штаны надо снять, поставить штанги с форсунками. А потом ещё испытательный полёт выполнить.
Штанами называли подвешенные под брюхом самолёта аэродинамические распылители сухих удобрений, по форме похожие на эту одежду.
- Так тебе и даст Глотов три дня. Набросится вся смена на твой самолёт – за день сделают.
- Нам и отдохнуть не дадут? – спросил Малышев, поглаживая синеву под глазом. Опухоль на губе уже прошла.
- Если есть заявки на работу – не дадут. Зимой наотдыхаешься. А, судя по РД, которую нам прислали, заявки уже есть.
А Клёнов подумал, что всё-таки, возможно, удастся слетать в Ташкент на пару дней. Хотя, Глотов может его и не отпустить.
- Алексей Иваныч, - обратился к технику, - а если записать больше всяких замечаний - можно выиграть пару дней?
- Самые сложные замечания устраняются за несколько часов, - разочаровал его техник. – Если, конечно, не требуют разборки двигателя. Но такие замечания бывают весьма редко. Практически их не бывает. Разве только где-то возникнет производственный дефект, как трещина картера, например. Но тут проще поменять двигатель. За день можно управиться.
После обеда они закончили работу. Кутузов, дождавшись, когда остынет двигатель, подтащил к самолёту стремянку, раскрыл капоты и погрузился в его недра. Оттуда был виден только его оттопыренный зад.
- Итак, Дима, говори, сколько нам ещё работать осталось? – спросил Клёнов, улыбаясь.
- По настоящим расчётам ещё шесть часов, - ответно улыбнулся Малышев. – Три часа сегодня и три – завтра.
- Значит, завтра после обеда можем вылетать на базу. Решим так: Ты, Дима, долётывай в своих документах, подводи баланс. Утром поставим все подписи и печати. Ты, Лёша, - повернулся Клёнов к подошедшему технику, - готовь машину к перелёту. Можешь грузить всё своё барахло, чтобы завтра не возиться. Если надо – привлекай к этому делу рабочих. Чего им без дела сидеть. По документам они ещё и завтра работать должны.
- А вдруг прилетит какая-нибудь комиссия?
- Сегодня уже не прилетит, а завтра она нам не страшна. Работа закончена.
- Тогда нужно помыть самолёт. Если прилетим на базу грязные – выдерут. Дрыгало этого не любит.
- Вот и привлекай к этому делу мужичков.
Подкатила машина. Из неё вышла Римма и агроном колхоза.
- Как дела, лётчики? – спросил он, здороваясь со всеми за руку.
- С трудом мы славим Родину свою! – улыбнулся Долголетов.
- Понятно. Работу закончили?
- Фактически – да.
- Ну и отлично. Я сейчас ездил по полям с Риммой, смотрел результат. Хорошо поработали, удобрение ровно ложилось.
- В этом нашей заслуги мало. Просто у вас удобрение сухое, высыпается равномерно. Да и ветров сильных не было. Отсюда и результат.
- Что ж, и это влияет, - согласился агроном.
- Нам пожарная машина нужна, чтобы самолёт помыть.
- Сейчас будет. Римма, распорядись.
Девушка подошла к машине и по рации стала вызывать диспетчера. Подъехал опустевший бензозаправщик. Всё оставшееся топливо Кутузов перекачал в баки самолёта для перелёта на базу.
- Я на бензовозе уеду, а ты здесь оставайся, - сказал Римме агроном. – Потом рабочих отвезёшь, а обратно сторожа заберёшь. Ну а как закончите, - повернулся к Долголетову, - жду вас в столовой.
- Это хороший намёк, - осклабился Кутузов, вытирая грязные руки об ещё более грязную тряпку и глядя вслед пылящему бензовозу. – Будет прощальный банкет. Люблю!
- Он на ужин распорядился вам пельмени приготовить, - сказала Римма.
- А под пельмени что? – не удержался Кутузов.
Не скажи он этой фразы, возможно, таинственно пропавший у него самогон остался бы в лесу навсегда. Канистру под будкой сторожа – эту бы, конечно, потом нашли.
Пришла пожарная машина, и техник занялся мытьём самолёта. Вернее, мыли рабочие, а Кутузов руководил, изредка на них покрикивая. Малышев с Риммой уединились в будке сторожа. Долголетов же с Клёновым расстелили на траве сбоку взлётной полосы чехол и улеглись, покуривая.
- Не хочешь выпить за окончание работ? – спросил Гошка.
- Хочу. Вечером и выпьем.
-До вечера ещё далеко.
И он поведал Григорию о спрятанном самогоне.
- Если бы Кутузов про выпивку сейчас не упомянул, я бы и не вспомнил про это.
- Ты правильно сделал, - похвалил командир звена. – Он бы не успокоился, пока бы всё не вылакал.
Они решили разыграть, вернее, доиграть начатый Клёновым спектакль до конца. Их уход в лес не вызвал у Кутузова подозрений. Ходили туда все ежедневно, ибо на полевых аэродромах туалетов не бывает. Это же Россия. Обратно вернулись быстро.
- Слушай, Лёша, - обратился к Кутузову Григорий.- Не можешь сказать, что налито в этом сосуде? – протянул он ему ёмкость из-под шампуня.
Тот узнал сосуд, это было видно по его удивлённым глазам. Но больше ничем себя не выдал.
- Где ты его взял? – спросил, отворачивая пробку.
- Да вон, - кивнул Григорий на лесок, - сижу на лоне природы, курю, о возвышенном думаю. Глядь – а это и лежит прямо передо мной. Что-то прозрачное там. Ну и…
- Не может быть! – воскликнул техник.
- Что не может быть?
- Это же самогон! – облизнулся Кутузов. – Как он туда попал?
- Вот и я об этом думаю. Возможно, рабочие там втихаря пили. Клёнов хотел выбросить, но я решил у тебя проконсультироваться. Теперь всё ясно. Дай-ка я его выброшу, ещё отравится кто-нибудь.
- Вам бы всё выбрасывать! – слишком поспешно прижал техник к груди баллон. – Пригодится.
- Для чего?
- А хотя бы стёкла кабины протирать.
-Да? – усомнился командир звена, открутил колпачок и понюхал содержимое. – Принял бы капель сто за окончание работы, да отравиться боюсь.
- Хорошим самогоном ещё никто не травился.
- Откуда знаешь, что он хороший?
- Мужики-то пьют каждый день и ничего – живы, - аргументировал Кутузов и ещё раз понюхал содержимое. – Нет, самогон хороший.
Вместе с удивлением в глазах техника читалось озабоченность и недоумение. Как же так? Он всё до сантиметра обыскал там – ничего не было.
Пока таким образом Григорий отвлекал техника, Клёнов вытащил из-под домика белую канистру, быстро положил её туда, где лежала, и подошёл к ним с другой стороны, из-за самолёта.
- Вот, Жорка, он говорит, что самогон это. А ты не верил. Точно, рабочие пили.
- Да? Ну, тогда наливай за окончание работы. А вдруг тут какой-то яд? Ещё концы отдадим. Лучше вылить.
- Да что вы всё! – не выдержал Кутузов. – Дай сюда!
Он схватил сосуд, скрутил пробку и уверенно сделал три больших глотка, каждый грамм по пятьдесят.
- Отравлюсь – так закопаете, – выдохнул он. – Фу, крепкий!
- И с привкусом шампуни.
- Я мыл! – ещё раз выдохнул техник и понял, что выдал себя.
- Чего мыл?
- Я говорю, самолёт мыл, - нашёлся Кутузов, - смотрю – вы идёте. Чего это они, думаю, несут? А вы вот это нашли. Надо же!
- Да, мы нашли, а кто-то потерял. Нашедшему – хорошо, потерявшему – плохо.
- Как в песне, - подтвердил Клёнов. – Ну что, товарищ командир, он не умер. Может и нам попробовать. Только я из горла не могу, да и закусить нечего.
- Там в будке что-то от обеда осталось, - сказал Кутузов. – Сейчас принесу.
Рабочие вымыли самолёт и начали загружать оборудование. И тут Кутузов увидел канистру. Это было, как удар тока. Он остолбенело замер, затем воровато огляделся по сторонам и снова посмотрел туда, где лежала канистра. Возможно, он думал, что ему это мерещится. Но нет, канистра лежала на месте. Кутузов вытер грязной лапой выступивший на лбу пот и открыл рот. Так что же, ничто никуда не пропадало? Не может быть! Он подошёл, взял канистру, встряхнул. Да, та самая. И тогда он забрался в самолёт и спрятал её под старый промасленный чехол.
Лётчики, наблюдавшие за этой картиной из будки сторожа, давились от смеха.
- Предохранители у него не поплавятся? – испугался Клёнов. – Я же видел, как он буквально всё несколько раз перерыл в её поисках и уверен, что её там не было. А тут вдруг обнаружил. Мистика!
- Вот бы опять её вытащить и спрятать.
- Уж тогда точно у него предохранители вышибет. Так и до психушки недалеко.
Когда Римма увезла рабочих домой, Кутузов вошёл в домик задумчивый.
- Всё приготовил к отлёту, Лёша? – участливо спросил Долголетов.
- Да всё, - техник озабоченно похлопал себя по карманам. – И курить нет, как назло.
Григорий протянул ему сигареты. Кутузов закурил и уселся на скамейку с видом человека мучительно пытавшегося что-то вспомнить. Вечером в столовой он тоже был не разговорчив, несмотря на выпитую водку. Пропавшие и чудным образом вернувшиеся к нему вещи не давали покоя. Неужели у него галлюцинации? Где-то он читал, что такое бывает.
Утром они быстро оформили документы, получили на складе мясо и другие продукты, выписанные Риммой ещё вчера, зашли попрощаться с председателем и агрономом, после чего поехали на аэродром. Клёнов от продуктов отказался. На вопрос агронома, почему? – пробурчал что-то неопределённое. Стыдно говорить, что у него нет не только квартиры, но и холодильника. Да и зачем он, если нет квартиры?
- Меня завезёте к Горелову Лёше, - сказал Григорий. – Оттуда и дадите вылет на базу. Всё равно по расчёту вам ещё полтора часа работать.
Кутузов прогрел и проверил двигатель. Малышев около будки сторожа прощался с Риммой. Они обнимались и что-то говорили друг другу.
- Всё готово, командир, – доложил техник.
- Вперёд! Дима, кончай любовь! Да не забудь взять её адрес.
Попрощались с девушкой и взлетели. Сделали круг над аэродромом. Римма сиротливо стояла на опустевшем поле и махала рукой. Привычно пронеслись над деревней, покачивая крыльями, и взяли курс на точку Горелова.
- Если у Димы будут серьёзные намерения, то этот колхоз, кажется, не получит себе нового агронома, - сказал Григорий по СПУ Клёнову.
Ещё через час они, уже без командира звена, взлетели с оперативной точки Горелова, передали на базу вылет, как со своей точки, а ещё через час сорок уже заходили на посадку в аэропорту Бронска. Летели домой на высоте 900 метров, и она казалась им невероятно большой. Отвыкли летать выше 50 метров.
- На сегодня все свободны, - сказал командир, когда выключили двигатель. – Ты, Алексей Иванович, работай по своим планам. На базе мы тебе не начальники. Завтра к десяти утра, Дима, прибываем в штаб. Сдаём документы, уточняем обстановку и всё прочее. Может быть, несколько дней отдохнуть дадут, - мечтательно произнёс он.
Малышев уехал домой. Кутузов, как оказалось, пошёл угощать коллег самогоном и, насамогонившись, проспал в подсобке до позднего вечера.
- А водички попили.
Родившийся и выросший в деревне Горелов, едва взглянув на дёргающихся животных, понял: это агония. Он сел на мотоцикл одного из рабочих и подкатил к пастухам. Те храпели. Рядом лежала пустая полутора литровая ёмкость. Понюхал. Всё ясно, самогон. Будить бедолаг было бесполезно.
- Гони за агрономом, - приказал он водителю оперативной машины. - Это стадо колхозное?
- Нет, частное, - ответил водитель.
- Сегодня нас убивать будут, - сказал Горелов. - Хотя, убить нужно пастухов. Но им всё равно сейчас. Гони быстро. Если агронома нет - вези сюда любое начальство.
- Понял! - водитель прыгнул в кабину и с пробуксовкой сорвался с места.
- А ну, мужики, - позвал он резавшихся от вынужденного безделья в карты рабочих, - давайте отсюда стадо прогоним.
- Там пастухи есть, - возразили они.
- Они невменяемы. Пока проснуться - тут кладбище будет.
- Да они всегда пьяные, - засмеялись рабочие, - на то ведь и пастухи. – Но от этого животные не умирают.
- Барашки воду отравленную пьют. Вон, взгляните!
С десяток барашков уже перестали дёргать ножками и лежали неподвижно. Других отогнали. Через полчаса прибежали из деревни хозяева. Ещё не остывших животных прирезали на мясо, потом деловито набили морды пастухам. А уж затем подошли к самолёту и попросили лётчиков убираться к «…аной матери», иначе они сожгут их драндулет, от которого столько неприятностей.
Ещё через полчаса приехал агроном и кое-как успокоил разбушевавшихся хозяев. Он объяснил им, что пастухи были предупреждены и что коровье стадо сюда не пригоняют, ни частное, ни колхозное. И тогда хозяева барашков вновь взялись за пастухов.
- Весёлая у нас жизнь! – смеялся Храмов. – Если бы агроном не приехал – ходить бы и нам с побитыми мордами.
В следующие полчаса приземлился санитарный самолёт, летевший куда-то на север за больным и бригадой врачей. Он привёз затребованный с базы рыхлитель. Из кабины неуклюже выбрался командир санитарного звена Бек.
- Ты что же это, Горелов, государственное имущество ломаешь? – вскричал он, здороваясь со всеми за руку. – Вот, третий рыхлитель тебе привёз? Как ты их умудряешься из строя выводить?
- Боюсь, что и этого не надолго хватит, - ответил Горелов.
Бек, старый опытный химик, подошёл к горе удобрений, кряхтя, нагнулся, зачерпнул широкой, словно лопата, ладонью сырой суперфосфат и сжал короткими и толстыми, словно сосиски, пальцами.
- Да, дело – труба! – сделал он вывод. – Это же мокрая глина. От такого удобрения не польза, а вред один. Рыхлителя тебе не надолго хватит. И вообще, зачем ты этой гадостью поля портишь?
- Приказывают – вот и порчу, - обиделся Горелов. – Я тут не причём. А один рыхлитель нам рабочие сломали.
- Как это?
- В праздник Победы. Не хотели рабочие в этот день работать, требовали от агронома двойной оплаты и водки. Тот отказал. Тогда они нам в бак кусок проволоки затолкали. Он и вывел из строя рыхлитель.
- Да ты что? – почернел Бек. – Это же саботаж и вредительство. За это нужно судить по всей строгости советских законов. В милицию дело передали?
- Да какая тут милиция? Выгнали саботажника с аэродрома – вот и всё.
- Зря, зря! А если бы этот гад в двигатель проволоку затолкал? Где бы вы были?
Бывший командир эскадрильи коротко рассказал обстановку на базе: усиливается перестроечный бардак, работы – море, не продохнуть, как всегда не хватает самолётов и экипажей. Поэтому в их регион прилетели на помощь 30 самолётов из Иркутска и Новосибирска и столько же из Казани и Куйбышева. И теперь в области работает на АХР 105 самолётов, не считая вертолётов Ка-26. Невиданно!
- Великая битва за урожай разгорается, - заключил он. – Ну, мы поехали, больной ждёт. Удачи вам. И будьте внимательнее, - по укоренившейся привычке напутствовал он.
- И вам счастливо. Спасибо за помощь.
Бек, не утруждая себя выруливанием на полосу, взлетел прямо со стоянки. Через минуту самолёт с красным крестом на хвосте растворился в голубой дымке. В эфире было слышно, как второй пилот докладывал на базу о взлёте с оперативной точки и продолжении полёта по назначению.
А, спустя час, Горелов произвёл взлёт с новым рыхлителем. Начали работать дальнее поле, расположенное в сильно пересечённой местности. Вокруг было много лесополос и высоковольтных линий. Всё это требовало повышенного внимания.
- Свяжись с базой по КВ-станции, - сказал Горелов второму пилоту, - доложи о продолжении работы и запиши новый прогноз погоды.
Каждые 10 минут следующего часа оператор базы передавал прогнозы по всем районам работ и все экипажи на земле и в воздухе настраивались на его частоту. После прогноза шли передачи всевозможных указаний и информации, в которую входила и информация о происшествиях, случившихся за истекший день на территории Советского Союза. Проходимость коротких волн в этот день была неважная и слышимость отвратительная. Эфир забит всевозможными помехами. В наушниках одновременно гудело, щёлкало, свистело и клокотало. Слышны были обрывки переговоров бортов, работающих где-то за тысячи вёрст в Казахстане. Какая-то гражданка, кажется позывной Караганды, настойчиво и безуспешно вызывала находку. Это был позывной Целинограда.
Но в хаосе эфира Мичурин всё-таки разобрал знакомые слова прогноза погоды, а что разобрать не смог – привычно дописал. Что нового смогут сказать им синоптики? Он уже было хотел отключиться, когда вдруг услышал свой позывной.
- Борт 49401 ответьте «Ампиру».
- 49401 отвечаю! – заорал он. – От-ве-ча-ю!
- У …ас …ась …очка, - расслышал он, но ничего не понял.
- Повторите, - попросил он, - я не понял. По-вто-ри-те!
- …аем …очкой! – только и разобрал.
- Кончай базар, - сказал по СПУ Горелов. – Заходим на гон.
Он уже перевёл самолёт в снижение, выводя его на «боевой курс». Курс этот менять нельзя. Над полем на низкой высоте нельзя вести и радиопереговоры, ибо они отвлекают от пилотирования. Зазевался на несколько секунд – и может произойти трагедия. Земля рядом и она никого не щадит.
- Какую-то бочку от нас требуют что ли, - пояснил Мичурин Горелову и отключил станцию.
После посадки командир спросил техника:
- Какие у нас бочки есть? База от нас какую-то бочку требует.
- Что-о? Мы имеем бочку с маслом. Такие у каждого борта есть. Они что там, спятили? А в чём масло держать?
- Ладно! Сейчас взлетим, ещё раз спросим, что им понадобилось от нас.
Загрузились, взлетели, набрали высоту. Теперь уже слушали вдвоём и не могли разобрать слов оператора, просили повторить снова и снова, о какой бочке идёт речь. Мичурин крутил ручки подстройки станции, но всё бесполезно. Наконец разобрал слова оператора кто-то из другого экипажа, кажется из их же эскадрильи. Он работал километров за четыреста от Бронска на юге, в противоположном конце области. Прохождение коротких волн иногда непредсказуемо. Можно сидеть в километре от оператора и ничего не услышать, но за сотни километров бывает прекрасная слышимость.
- Дочка у тебя родилась, Лёшенька, - подсказали ему. – С дочкой тебя поздравляют. И мы присоединяемся.
- А-а-а, понял! – заорал Горелов и подпрыгнул на сидении, невольно потянув штурвал. Самолёт дёрнулся. Забыв отпустить кнопку внешней связи, снова заорал, обращаясь к Мичурину: - Дочка у меня родилась, Сашка! Дочка! А ты мне про бочку…
- Да слышал я, чего орёшь-то!
- Летай, летай, дурачок! – беззлобно кто-то пошутил в эфир, - скоро может и сын родиться.
- Да пошёл ты! – нажал кнопку передатчика Горелов.
Авиатехник Андрей Храмов опешил, когда из самолёта выскочил взъерошенный командир и, обнимая его и тиская, заорал: «Я – папа!».
- Римский, что ли? – с трудом высвобождаясь из объятий, спросил он. – А я – Наполеон. Ты, часом, не перегрелся, командир? Сегодня жарко. Вон, попей водички.
- Ни хрена ты не понимаешь, Андрюха! Не нужна мне твоя вода! – орал на весь аэродром Горелов. – Папа я, папа! – и опять бросался на техника с объятиями.
- Дочь у него родилась, - пояснил, смеясь, Мичурин. – Сейчас по радио с базы передали.
- Да, да, дочь! – продолжал орать Горелов, обнимая рабочих. – Я и хотел дочь. – Перелобызав всех, обратился к Мичурину: - Как у нас с налётом?
- Хреново.
- Ну и пусть! Сегодня заканчиваем работу в шесть часов. Это дело нужно отметить.
- О кей! – дурашливо вытянулся второй пилот. – Всегда готовы!
- Нет, вы подумайте! – не мог успокоиться Горелов. – Что хотел – то и получилось.
- А если бы сын родился? – спросил кто-то из рабочих.
- Лётчиком бы стал, - хохотнул Мичурин.
- Родилось у дяди дитяти, - скаламбурил Храмов. – Одно единственное и то лётчиком стало. Жуть!
- Ну, уж хрен! – показал фигу Горелов. – Хватит в семье одного дурака. На земле работа найдётся. Всё готово? Поехали!
- Ты смотри за ним, - незаметно толкнул Храмов второго пилота. – А то от радости заедет не туда. Или лихачить начнёт.
- Да ладно тебе, - посерьезнел Мичурин, вспомнив, как только что в воздухе командир от радости дернул штурвал.
На последнем заходе закончилось удобрение. Или перестало высыпаться. Мичурин вытянулся в кресле и посмотрел в смотровое окошко: нет, на этот раз высыпалось всё.
- Домой! – махнул он командиру, занимая нормальное положение в кресле. – Всё высыпалось!
И в этот момент они одновременно заорали одно только слово, состоящее из буквы Б, и многоточий и также одновременно крутанули штурвалы вправо до упора. Навстречу, вынырнув из-за лесополосы и вырастая на глазах, на них нёсся… самолёт. Прямо в лоб. Они уже видели перекошенные лица лётчиков неведомо откуда взявшегося аппарата.
«И дочь не увижу!» - мелькнуло в мозгу Горелова. А руки уже свалили машину в запредельный крен всего на высоте 20 метров. Столкновение казалось неизбежным.
- Взлётный! – заорал Горелов.
Но Мичурин и без команды двинул рычаги управления двигателем вперёд до упора, чтобы не потерять скорость и не свалится в штопор на такой губительной высоте. Встречный самолёт с рёвом пронёсся в нескольких метрах от них. Горелов инстинктивно рванул штурвал на вывод и самолёт нехотя выровнялся. Это заняло всего несколько секунд.
Разогнались, набрали высоту, обрели дар речи.
- Бляха! Откуда он взялся? – проорал Мичурин. – Мы же покойники!
- Теперь уже нет, - вибрирующим голосом ответил Горелов. – Но можно считать, что на том свете на экскурсии побывали.
Развернулись на 180 градусов и увидели, что встречный самолёт делает то же самое.
« Хотят посмотреть, не упали ли мы?» - понял Горелов.
- Это Жорка Клёнов, - сказал он. – Я номер успел рассмотреть. Его самолёт. Они тут недалеко должны работать. Вот это встреча!
Самолёты разворачивались навстречу друг другу, но уже на безопасном расстоянии.
- Лёха, ты? – услышали в наушниках возбуждённый голос Клёнова. – Привет! Перейди на нашу частоту!
Мичурин быстро переставил цифры на пульте радиостанции.
- Ты что же, Гошка, перелетел к нам в соседи, а в известность не поставил? – спросил Горелов. – Дымили бы сейчас тут…
- Да вчера только работу начали, - отозвался Клёнов. – В суете забыли, что ты рядом. Извини…
- Ладно! Где Григорий?
- У меня.
- Подлетайте.
- Понял. Морду не будешь бить?
- За что?
- А вот за это.
- Ладно тебе!
Самолёты, сделав по кругу, ушли каждый на свой аэродром, расстояние между которыми по авиационным меркам было такое же, какое между двумя соседними квартирами.
- К чёрту! Хватит на сегодня! – воскликнул Горелов после посадки. – Все свободны! – крикнул рабочим. – До завтра!
- Мы же хотели до шести поработать, - возразил Храмов и осёкся, увидев лица пилотов. - Чего случилось-то? Комиссия летит?
- Хуже.
- Да что случилось-то, чёрт возьми?
- Сейчас едва с Клёновым не поцеловались. Чудом разошлись.
- Ни себе хрена! А я смотрю на ваши испуганные рожи и ничего не пойму.
- Заглянули мы, Андрюха, в райские врата. Ещё бы секунда…
- Ну и как там, в раю?
- Жаль, не успели рассмотреть.
- К счастью, не успели.
- Ага, к счастью.
Минут через 15 над аэродромом пронёсся самолёт Клёнова и, лихо развернувшись, пошёл на посадку.
- Вы что же? – заорал вышедшему экипажу Горелов. – У меня праздник – а вы нас в ящик!
- А какого чёрта ты летаешь, если у тебя дочь родилась? – спросил Долголетов.
- Во! Откуда узнал?
- Радио иногда слушаем.
- А, конечно.
- Дошло? Давно бы шашлыки жевал и водочкой запивал. А ты мне в день рождения чуть второго пилота не убил.
-Ой, бля!.. – схватился за голову Горелов. – Натворили бы дел. Сколько тебе стукнуло, Дима?
- Четверть…
- Двадцать пять, что ли? Так какого же хрена вы летаете? А у меня всё ещё руки дрожат от нашей встречи. В рубашках мы родились.
- Да уж, - кивнул Малышев. – Я подумал, что жалко погибать в 25 лет. Кутузов сказал, что это один раз бывает.
- Такая встреча?
- Нет, день рождения.
- Ага, а, начиная с 26-го года, всё будет повторяться дважды.
- Про это Кутузов ничего не говорил.
- Ладно, давайте-ка покурим и наметим план на вечер.
- Давай! Халявный дым, говорят, на лёгкие не садится.
Покурили, постепенно успокоились. А через пять минут уже хохотали, вспоминая всякие курьёзные случаи. Четверо молодых ребят были на секунду от смерти, но, кажется, были вовсе не склонны драматизировать происшедшее, к опасностям они привыкли, каждый не раз испытывал в воздухе неприятные моменты, воспринимаемые, как нормальные явления для их работы.
- У меня тоже скоро ребёнок родится, - говорил Клёнов, - а вот они, - кивнул на вторых пилотов, - так и отправились бы в рай холостыми. Обидно.
- Туда холостых не принимают, - сказал Мичурин.
- Туда всяких принимают, - вздохнул Горелов. – Да, чёрт возьми, тесно в воздухе стало. Несколько дней назад иркутский самолёт едва с вертолётом не столкнулся. Вертолёт по трассе нефтепровода шёл, а самолёт как раз разворачивался на очередной заход.
Долголетов вытащил из самолёта карту-пятикилометровку и несколько минут смотрел на неё.
- Вот, - ткнул пальцем, - в этом районе 11 самолётов работают. Наших. А сколько приписных – неизвестно. Это только на базе всё знают. Но и нам бы знать не мешало. Да и про вертолёты тоже. Они вне трасс летают почти на наших высотах, партизаны ещё те! В плохую погоду запросто поцеловаться можно. А с тобой, Лёха, давай с утра связь держать, чтобы знать, кто и где летает.
- Понял, - кивнул Горелов.
- И осмотрительность, мужики, осмотрительность! Вертите головой, как в бою. Не дай бог на взлёте сблизиться, когда ещё скорость не эволютивная. Да сами знаете.
- Ясно всё, командир. Как-то не замечали, что тесно в небе становится. Сделали выводы.
- Ну и славненько. А теперь – по коням! Да, не трепитесь нигде об этом. Дойдёт до инспекции – наизнанку вывернут.
- Подожди, командир, - подошёл Горелов. – Как же так? У меня сегодня дочь родилась. Это раз. У Димки день рождения – это два. Из мёртвых воскресли – три.
- А суббота – четыре,- добавил Клёнов. – У нас сегодня баня.
- Ого! – почесался Долголетов. – И чего же дальше?
- Всё равно сегодня уже работать не будем. Подъехали бы к вам и провели вечер вместе. 20 километров – не расстояние.
- Ты местные дороги знаешь?
- А зачем на машине? У нас же две ночные стоянки, - сказал Малышев. – Не всё ли равно, где ночью самолёту стоять, здесь или у нас. Наш сторож до зубов вооружён, не то, что ваш со старой клюкой.
Все с интересом посмотрели на Диму.
- Гляди-ка, мозги-то работают! – удивился Горелов. – Это мысль, а мысль, как говорил один киногерой, убивать нельзя. Что скажешь, Григорий?
- У нас точно вторая стоянка есть? А, Дима?
- Есть, сам видел. В траве якоря торчат. Вы просто внимания не обращали.
- Да если и нет – без привязей самолёт постоит. – Мичурин ткнул пальцем в небо. – Антициклон же стоит, ветров нет.
- Решай, командир?
- Нарушать, так на всю катушку? – спросил Долголетов.
- Да что же мы, не люди? – поддавал пару Горелов. – Или нам только работать по 12-14 часов можно? Дима говорит, у вас своя гостиница, места всем хватит.
- Ну, хорошо, - принял решение командир звена. – План на завтра даём позже, выспаться надо. Прилетайте к нам, у нас переночуете, а утром мы вас загрузим, и взлетите от нас сразу на поле. Только предупредите всех, что не будете ночевать, а то ещё, чего доброго, искать начнут. Тогда скандала не миновать. Всем достанется, несмотря на перестроечную лирику.
- Понятно, командир, всё сделаем, как надо.
- Хорошо. К семи часам ждём вас у себя.
- У нас только с закуской плохо, - поморщился Горелов. – Как у вас?
- У нас шашлыки! – крикнул Клёнов из кабины. – Кутузов угощает. От винта!
-----------------------------------
- Полундра! – заорал Кутузов. – К нам летит неопознанный объект. Не инспекция ли? Твою мать…
- Нет, не инспекция, не суетись, - успокоил Долголетов. – Это соседи.
- Чего им нужно от нас?
- На ночёвку к нам летят.
- На ночёвку? Это зачем?
- Негде жить им, из дома выгнали, – улыбнулся Малышев. – Так что принимай гостей, Алексей Иваныч.
- Болтун ты, Дима. Ага, вот и матушка-агрономша приехала вместе со сторожем. – И Кутузов поспешил к ночной стоянке.
- Ты, дед, как же государственное имущество охраняешь? – сурово спросил он сторожа, когда тот расписался в журнале приёма имущества.
- А что такое? – забеспокоился крепкий ещё старикан с ружьём, взятым наизготовку. – Чужой прилетел!
- Это свои, не беспокойся. Лучше скажи, кто канистру со специальной жидкостью для промывки приборов со стоянки взял? Она самогоном пахнет, но это не самогон. И кто её выпьет – копыта отбросит.
Эту хитрость он придумал, что называется, на ходу, в последнее мгновение. Если ёмкость взял дед и вкусил от неё – непременно испугается. Хотя, чёрт их знает, они тут всякую гадость привыкли пить – и ничего.
- Значит, никто не брал, говоришь? – в раздумье произнёс Кутузов. – Интересно! Выясним.
Тем временем самолёт Горелова зарулил рядом с их самолётом.
- Привет, Алексей Иванович! – громогласно приветствовал его Храмов. – Принимай гостей!
- Без гостей тесно! – проворчал Кутузов, здороваясь. – Чего прилетели?
- Да вот командиры говорят, скучно вам тут одним. Решили вместе пожить, чтобы скрасить ваше одиночество. И день рождения Димы заодно отметить.
- Ха! А вы тут причём? Это в нашем экипаже праздник.
- В нашем – тоже. Горелов дочь сегодня родил.
- Иди ты! – удивился непризнанный потомок великого полководца. – Мужики не рожают.
- Ох, ну и дремучий ты человек! Давно уже рожают. Сейчас наука только так из мужиков баб может делать.
- Болтай больше!
- Да жена его родила. По радио передали.
- Это другое дело. А с собой чего привезли дитя обмыть? У нас халява не пройдёт.
- Привезли, привезли.
- Ну, наливай тогда.
- Командир сказал, только после бани.
- Командир, командир, - ворчал Кутузов, разочарованный разговором со сторожем. – По единой и сейчас бы не помешало.
- Кто это такие? – удивлённо спросила Римма Долголетова. - Разве мы второй самолёт вызывали?
- Это наши соседи. У их командира дочка родилась, а у Димы тоже юбилей. Вот и решили вместе отметить. Утром они улетят на свой аэродром. Кстати, Дима, пригашай нашу хозяйку на день рождения.
- Конечно, конечно! – засуетился Малышев. – Римма, я приглашаю вас на праздничный ужин. Вы не возражаете?
- Что я с вами буду делать? – улыбнулась девушка. – Вас семеро мужичков, а я одна.
- Но подруги-то у вас есть?
- Есть, но только две.
- Так вот и приходите с ними.
- Не обещаю, но и не отказываюсь, – подумав, улыбнулась Римма. – Вас удовлетворяет такой ответ?
- Понял, придёте. Мы будем ждать.
В УАЗик Риммы втиснулись семь человек и перегруженная машина, тяжело переваливаясь на ухабах, тронулась к деревне.
- Красиво живёте! – изогнувших на коленях Малышева в три погибели, кряхтел Горелов. – Личная машина! Да с таким симпатичным водителем!
Подкатили к гостинице.
- Ну, господа! – воскликнул Григорий. – Начнём с бани. Всё остальное – потом. Алексей Иваныч, чтобы постирал своё грязное шмотьё! Не позорь нацию!
- Жена дома постирает, - проворчал тот.
После бани занялись шашлыками. В холодильнике Кутузов обнаружил две бутылки водки и выразил сожаление по поводу малого количества.
- Всего две на такую ораву? – с ярко выраженным благородным гневом на свежевымытом челе возмущался он. – Да за это на 15 суток сажать нужно. Ну, артисты, вы, лётчики!
- А мы не пустые прилетели, - успокоил его Горелов. – Саша, давай!
Мичурин открыл сумку и вытащил две бутылки коньяка, бутылку водки и две трёхлитровых банки консервированных огурцов.
- Ого! Откуда коньячок-то? Кучеряво живёте!
- Не жалуемся. Из потаённых запасов сельских магазинов коньячок, - улыбнулся Мичурин.- Привозят его только для местного начальства, которое должно бороться с повальным пьянством населения, согласно директиве родной партии, чёрт бы её забодал! Ты вот лучше скажи, Алексей Иваныч, какой у нас основной лозунг социализма?
- Их много. И все главные.
- Не-ет. Как у нас говаривает один наш коллега, основной лозунг социализма « Всем не хватит!». И не хватает. А вот нам хватило. А почему? Могло бы и не хватить.
- Оттуда же мне знать, почему, - снова почесался Кутузов.
- А потому, генералиссимус, что я, однажды войдя в местный супермаркет, на полках которого не было даже хлеба, улыбнулся неподражаемой улыбкой, перед которой не устояли бы ни Алла Пугачёва ни Бриджит Бордо вместе взятые, местной продавщице. Она оценила улыбку и одарила за это дарами, давно невиданными местным населением. Ах, ты мне долго будешь сниться, продавщица, продавщица! – пропел он. – Есть ещё запасы в деревенских погребках. Так что Россия не погибнет!
-Трепло ты, Мичурин! – восхищённо проговорил Кутузов. – Язык у тебя без костей. Да вряд ли она бы тебя одарила дефицитом за одну только улыбку. Небось, любовь с ней крутишь? Тогда бы и больше мог взять.
- Не будем углубляться в дебри, я скромный парень, холостой, ещё не целованный никем. Однако, пора и стол накрывать. Я думаю, на веранде будет лучше.
По укоренившейся традиции шашлыками в любом экипаже занимались техники. Они притащили шампуры и водрузили их посередине стола.
- Народ к разврату готов, товарищ командир! – торжественно доложил Кутузов и плотоядно покосился на бутылки.
- Вёсла на воду! – приказал Долголетов.
- Есть! С чего начнём?
- С водочки, вестимо.
Кутузов сноровисто разлил водку по стаканам.
- Ну что же! – поднял свой стакан Долголетов. – Давайте выпьем за новорождённого раба Димитрия и за новорождённую рабу… э… как её назвали? – повернулся к Горелову.
- Гриша, она же только сегодня родилась.
- Ах, да. Вобщем, давайте выпьем за новорождённых. Их сегодня много, целых пять человек.
Выпили, потянулись к шампурам. Кутузов потянулся к бутылке.
- Лёша! – укоризненно произнёс Клёнов. – Не гони лошадей.
- Так ведь шашлыки сожрёте, а водка останется.
- Что-то я не припоминаю, чтобы у нас где-то когда-то водка оставалась, - захохотал Храмов. – Не хватало – это было. Шутник ты, Лёша.
Выпили по второй и… шашлыки сожрали. Техники пошли жарить очередную партию. А вскоре услышали со двора:
- Лётчики! Принимайте гостей!
Мичурин с Малышевым вышли во двор. Там стояла Римма, а с ней ещё две девушки. Все были одеты в спортивные костюмы.
- К столу, к столу! – засуетился Дима. – Как опоздавшим, вам полагается штрафная рюмка.
- Мы что же одни пить будем? – спросила одна из гостей, когда все перезнакомились. – Кстати, самогон не пьём.
- Зачем самогон? У нас коньяк есть.
- Лётчики только коньяк пьют?
- Мы пьём всё, что горит, - гордо заявил Кутузов, подавая очередную порцию шампуров. – Дамы, не стесняйтесь, берите, которые лучше. В авиации не принято стесняться. Сейчас ещё принесу. Храмов, банкуй!
- Весёлый у вас тамада, - сказала одна из девушек. – И… экстравагантный.
Кутузов, конечно, свой грязный комбинезон не только не постирал, но и продолжал в нём ходить. Блестевший от грязи и масла всеми цветами радуги он к тому же источал ещё и стойкий запах перепревших ядохимикатов и бензина. Сам Кутузов давно не постригался, и космы его безобразно торчали в разные стороны. Своей внешности он не придавал никакого значения.
- Ну, давайте за именинников. Вот Лёша Горелов сегодня дочку родил.
- Хотя женат всего три месяца, - уточнил Храмов.
- Это как же так? – застыл со стаканом в руке Кутузов. - Ты, тёзка, на беременной что ли женился? Ну, даёшь!
- Да нет, тут всё нормально, - пояснил Горелов. - Понимаешь, Алексей Иваныч, три месяца я с ней живу, три – она со мной, и три мы вместе прожили. Итого девять. Просто мы зарегистрировались три месяца назад.
- Понятно, - глубокомысленно произнёс Кутузов.
- Что тебе понятно?
- Что ты женился девять месяцев назад, но живёшь с ней всего три месяца. А вот кто с ней до этого шесть месяцев жил – я не понял.
Хохот сотряс веранду.
- Мамочка, я сейчас умру! – смеялась Римма. – Да вы же артист!
- Да ну вас! – отмахнулся Кутузов. – Давайте ещё выпьем. Как говорят, алкоголь в малых дозах полезен в любом количестве. А потом споём. Жаль, гитары нет. – И он продекламировал:
А мы летаем, опыляем у колхозниц на виду.
К сожаленью химработы только раз в году!
Затем он притопнул ногой и залпом выпил содержимое стакана.
- Эх, хорошо на химии! – выдохнул, отдышавшись. – Дома так весело не поживёшь. Правда, Дима? – хлопнул именинника по плечу.
- Ещё выпить, или мне уже все нравятся? – спросил Малышев вместо ответа. – Да, без гитары действительно плохо.
- А кто у вас играет?
- Все понемногу.
Девушки переглянулись.
- Гитара есть, но за ней нужно идти, - сказала Римма.
- В чём же дело, - выпрыгнул из-за стола Малышев. – Мы идём за гитарой.
К ним присоединились Храмов и Мичурин.
- Кажется, они будут искать гитару до утра, - посмотрел им вслед Григорий. – Шашлыки есть ещё, Лёша?
- Есть, есть, только наливать поспевай.
Выпили ещё и дошли до той черты, когда разговоры начинаются о работе. Стали вспоминать, кто, где и когда на какой точке работал, у кого и какие были происшествия.
- Помнишь, Жорка, как у тебя на 900 метрах углекислотный баллон засифонил? – спросил Долголетов. – Если бы внизу аэродрома не было – могли бы жертвы быть.
- Могли бы. Выручил аэродром, над которым пролетали. Когда экстренно снизились и сели, в салоне был густой туман из углекислоты. Люди начали задыхаться, одна женщина сознание потеряла. В салоне видимость не больше метра, холодно, словно зимой стало. Выбросили мы этот баллон на улицу, а он и давай под самолётом с шипением и свистом кататься.
- А как Малинин в стог сена на химии въехал, помнишь?
- Конечно. Я тогда ещё вторым пилотом у Зубарева летал.
- Расскажи, - попросил Горелов. – Что-то я этого не помню.
- Истину этого происшествия мало кто знает. Вот мы сегодня в воздухе едва не столкнулись, а они на земле чуть не сгорели. Работали они с одного аэродрома. Договорились летать в разные стороны, чтобы не мешать друг другу. Естественно, взлетать и садиться нужно с одним курсом. Так бы и делали, если бы ветер был. Но уже несколько дней стоял полный штиль и они для ускорения работы взлетали каждый в свою сторону. По радио предупреждали друг друга о своём местонахождении. А к вечеру, сами знаете, появляется усталость вплоть до тупого равнодушия к происходящему. Да оно и понятно: подыши целый день ядовитыми парами. И так вышло, что зашли они на посадку одновременно каждый со своего курса. И увидели друг друга тогда, когда по полосе навстречу друг другу неслись. Казалось, лобовой удар неизбежен. И на второй круг уже поздно уходить. Оставалось одно – отворачивать, причём резко. А вы знаете, что означает на самолёте потерять направление. И они, словно на машинах, разошлись левыми бортами. Первый выкатился в поле и застрял в пахоте, его потом вытащили, а вот Малинин прямо в стог сена въехал. Повредил самолёт. Он и взял всю вину на себя. Сказал, что не справился с управлением на пробеге. Ну что же, бывает. Если бы инспекция узнала, что они в лоб друг другу пёрли – ходить бы им всем без талонов. А так Малинин выговором отделался.
- А вот я помню, как Ил-18 под Магниткой упал, - сказал Кутузов. – Мы в тот год недалеко там работали.
- Он не упал, - поправил Долголетов. – Экипаж смог посадить самолёт на поле, а выйти никто уже не смог, все задохнулись. Больше сотни человек тогда погибли. То ли двери при вынужденной посадке заклинило, то ли уже двигаться никто не мог. Жуткая вещь. Кстати, про Ил-18. Давно это было. Под Ивано-Франковском, кажется. Там этот самолёт умудрился на химический аэродром сесть.
- Не может быть! Как это громадный четырёхмоторный самолёт на пятисотметровую площадку сядет? Ему два километра нужно.
- А вот сел, умудрился.
- Погода была плохая? – предположил Горелов.
- Отличная была погода, видимость 10 километров. Она и подвела.
- Как это может подвести хорошая погода?
- Оказывается, может.
- Это же авиация, ничего удивительного.
- Чудеса говоришь, командир! - поразился техник. – Такие самолёты по приборам заходят, по всяким там курсоглиссадным системам. А на химической точке радиомаяков даже нет. У нас же всё визуально делается.
- Они и заходили по приборам. Но дело в том, что в десяти километрах от аэропорта Франковска располагался небольшой химический аэродром с асфальтовым покрытием, и работал там тихо и спокойно один Ан-2. А полоса его естественно по розе ветров совпадала по курсу с почти трёхкилометровой полосой Ивано-Франковска. Ан-2 летает на высоте 50 метров, а над ним на высоте 500 метров заходят на посадку тяжёлые самолёты. Друг другу не мешают.
И вот вдруг видят: в крутом снижении идёт Ил-18 и по всему видать пытается пристроиться на их маленькую площадку. Ребята дар речи потеряли, сейчас у них на глазах катастрофа случится. А самолет с рёвом проносится мимо них, приземляется на середине и без того короткой полосы, выкатывается за её пределы и… едет дальше по полю. А впереди овраг. В овраге и останавливается. К счастью ничего страшного не случилось, даже не загорелись, никто не пострадал, все испугом отделались. Самолёт, конечно, разложили. Как говорится, везёт дуракам и пьяницам.
Что же было! Большие самолёты на посадку штурман заводит. А лётчики выполняют его команды. Естественно с контролем по приборам. Штурман их и вывел по приборам к четвёртому развороту, как и положено, на нужном удалении. Обычно это 15-16 километров. На удалении 10 километров – вход в глиссаду, а уж дальше держи на снижении вертикальную скорость 2-3 метра и придёшь точно к торцу полосы. А тут или экипаж весь с ума сошёл или ещё что-то непостижимое. Выполнили они четвёртый, легли на посадочный курс. И тут вдруг видят впереди полосу, рядом стоит Ан-2. Всё ясно, решают, штурман ошибся в расчёте. И игнорируя все показания многочисленных приборов, которые показывают и удаление до настоящей полосы, и направление и пролёты дальнего и ближнего приводов (4 км и 1 км соответственно) визуально снижаются с большой вертикальной скоростью и приземляются к химикам. Приехали! Все, кто были на химической точке, дара речи лишились. Никак суперкомиссия из самой Москвы прилетела? Комиссия-то прилетела, но потом. Никто не верил, что такое может произойти, но произошло. Подвела… хорошая погода. А в плохую-то спокойно бы по приборам зашли.
- Не верю, - хохотал Кутузов. – Разыгрываешь ты нас, Григорий. Ха-ха-ха! Ил-18 на химический аэродром! Ой, умора! Комиссия, говоришь, прилетела? Да что же это там за экипаж сидел? Небось, и проверяющий ещё был?
- Не помню уже. А экипаж… Чёрт его знает! Может, и правда крыша съехала. Но не может же произойти это сразу у несколько человек. Случай невероятен, в голову не укладывается. А говорит это о чём? О подготовке лётного состава. Из-за таких вот «асов» и весь Аэрофлот страдает. Дурацкие приказы после этого рождаются.
- В семье не без урода! – смеялся Горелов. – Авиация – страна чудес. В ней и не такое бывает. Если собрать все случаи за последние 10 лет, то такую книгу можно написать!
- Так это же всё секретно.
- Было секретно. Теперь уже нет.
- Жаль, что я не писатель, - вздохнул Клёнов.
- Про нашу работу нужно писать профессионалу. Я двоих знаю в Аэрофлоте: Валерия Хайрюзова и Петра Кириченко. Оба лётчики. Да читали вы их книги.
- Читали, конечно.
И тут во дворе раздался звон гитары.
- Алексей Иванович, вот тебе семиструнный инструмент, - сказал, входя, Мичурин. – Весели нас своим пением.
- Ну! Принесли всё-таки! Давай сюда. Нет, сначала выпьем.
Кутузов знал один аккорд. Ударив по струнам, он запел голосом, лишённым всякой эмоциональной окраски:
Перестройка – мать родная,
Горбачёв – её отец.
Нам от этой перестройки
Скоро всем придет п… конец!
В последнее мгновение он вспомнил, что тут есть девушки, а одна из них к тому же их начальник.
- Чего, чего нам всем придёт? – спросил Храмов.
- Хана придёт, - невозмутимо ответил Кутузов и продолжал:
Перестройка – мать родная,
Горбачёв – отец родной.
На хрен мне родня такая, -
Лучше жил бы сиротой!
- Талантище! – шутливо захлопали ему. – Браво! Потрясающе! Алексей Иваныч, твоё место на эстраде.
- Спасибо, спасибо, - расшаркался артист. – Ещё петь? Я гоп со смыком знаю, про Брежнева:
Брови чёрные, густые,
Речи длинные, пустые
И вся грудь в медалях-орденах…
- Передохни, Лёша, - потянулся к гитаре Горелов, перестроил её под шестиструнку и провёл, пробуя, пальцами.
Горелов хорошо играл не только на гитаре, но на баяне и аккордеоне и очень неплохо пел. Слушать его любили.
- Как говорил классик юмора: да простят меня мужчины, но речь пойдёт о женщинах. Я спою вам печальный лирический романс:
Где-то слышится песня далёкая,
Месяц ткёт из созвездий узор.
Где теперь ты, моя синеокая,
Кого радует ясный твой взор?
В эту ночь вспоминаю невольно я
Тот рассвет в голубых облаках,
Белый фартук твой, платьице школьное
И букет незабудок в руках.
Не забуду! – шептала ты с нежностью.
Не забуду!.. Но жизнь развела.
Я уехал, томим неизвестностью,
Ты печальной с вокзала ушла.
Все притихли, слушая. А у порядком пьяненького Кутузова лицо стало таким, словно он собирался о чём-то горько заплакать. Храмову вспомнилась первая любовь – выпускница в коричневом школьном платье и белом фартучке. Пока он служил в армии, а затем три года учился в училище она вышла замуж за другого. Да кто же будет ждать шесть лет? Это только в романах бывает. Где-то она сейчас?
С той поры дома не был ни разу я,
Мне вернуться назад - не дано.
Незабудка моя ясноглазая,
Как же всё это было давно!
А Клёнову вспомнилась Алёнка. Милая, ясноглазая, скромная Алёнка. Как она там сейчас в далёком Ташкенте? Когда-то теперь увидимся? Возможно, через месяц. Возможно. Но летом им отпусков не дают – много работы. Если только Глотов отпустит на несколько дней. Да вряд ли.
Боже мой, как паскудно устроена жизнь на этой планете, если ты вынужден расставаться с самым близким и дорогим тебе человеком. А годы уходят, уходят, уходят. Тебе уже идёт четвёртый десяток, Клёнов. Вот осенью поедешь переучиваться на Ту-134 - снова на три месяца от семьи. От семьи! От какой семьи? Да есть ли она у него? Есть ли семьи у бездомных лётчиков? На бумаге вроде и есть, а фактически? Не оттого ли каждый четвёртый брак у них распадается? И в основном из-за отсутствия жилья. Они вынуждены оставлять жену с ребёнком одних на целые месяцы – такая работа. И женщины не выдерживают. Кто вправе их за это судить?
Вот закончит он работу, прилетит на базу. А где ночевать? Ну, дадут ему день-другой перекантоваться в гостинице и он снова улетит. И так всё лето. Через два месяца у него родится ребёнок, как вот у Горелова. Но он местный, ему есть, кому забрать жену из роддома, есть, где жить. А ему? В ближайшие шесть-семь лет своего жилья у него не будет. Скорее всего, когда до него дойдёт очередь на получение квартиры, ребёнок будет учиться в школе. Выдержит ли такую жизнь Алёнка?
Усилием воли он заставил себя не думать об этом и вернулся к действительности.
От потерь в жизни больше не плачется,
Не впервой в ней терять и любить.
Белый фартучек, школьное платьице
Никогда не смогу я забыть!
Угас последний аккорд. Какое-то мгновение все сидели тихо, зачарованные мелодией и словами романса.
- Ну, Лёша, ну, молодец! – вскочил Кутузов. – Дай я тебя поцелую! До печёнок прошиб. Я ведь тоже любил такую девушку, в школьном платье. Э, да что там, все любили. Ну, прямо в душу ты мне заглянул. – И он попытался через стол облобызать Горелова.
- Да, все любили, - вздохнул Долголетов. – Возраст был такой.
- Они так и не встретились? – спросила подруга Риммы Горелова.- Почему? Ведь любили же друг друга.
- Кто? – не понял тот.
- Герои вашего романса.
- Не знаю. Об этом надо автора спрашивать. Романс этот написал лётчик из Уфы. Я его на сборах в Ростове услышал и так он мне в душу запал.
- Тоже, видно, девушку в белом платьице любили?
- Кто же не любил.
- Мне кажется, у автора в жизни случилась какая-то драма. Просто так нельзя написать такие слова.
- Может быть, не знаю.
- Эх, расстроил ты меня, Лёха! – потянулся к бутылке Кутузов. – Сердце ноет. Ну, где мои семнадцать лет?
- На Большом Каретном, - смеясь, сказал Малышев. – Тебе бы лишь повод найти, Алексей Иваныч.
- Чего-о? На каком ещё каретном?
- Песня такая у Высоцкого есть.
- Высоцкого люблю. И за него выпьем. Свой мужик. И почему все хорошие люди рано умирают?
- Не ты один озабочен этим вопросом.
Горелов спел несколько песен Высоцкого, после чего девушки засобирались домой. Провожать их пошли Храмов, Малышев и Мичурин.
- А гитара пускай у вас будет, - сказала одна из них. – Это моего брата, его сейчас здесь нет. Улетать будете – оставите Римме.
- Ну что, господа женатики, в картишки перекинемся? – спросил Долголетов, когда ушедшие растаяли в ночной темноте.
- Поскольку женщин нам не хватило, ничего больше не остаётся.
- А под карты у нас что-нибудь осталось? – спросил Клёнов.
- Что случилось, Жорка? – вскричал Кутузов. – Ты же у нас трезвенник. Да сейчас снег пойдёт!
- С кем поведёшься – от того и наберёшься. Да и настроение у меня минорное, Лёша.
- Под твоё настроение вчерашняя бутылка в холодильнике стоит. Та, что из столовой принесли.
- Давай её сюда.
- Сей момент!
До двух часов резались в карты. Но баня, сытный ужин и выпитая водка располагали ко сну. Первым, зверски зевнув, сдался Кутузов. Он встал, оглядел стол и, не обнаружив ничего спиртного, удалился в спальную комнату. За ним последовали остальные.
Утром их разбудила Римма сигналом автомашины. Завтракать в столовую не пошли. После вчерашнего ужина есть не хотелось. Быстро умылись, попили холодного молока из холодильника, вышли на улицу.
- Опохмелиться бы! – стонал Кутузов. – Дима, ты должен проявлять о нас отческую заботу. Голова-то не железная – болит.
- Кость болеть не может, Алексей Иванович.
- Не может, но болит. Поговори с Риммой, она привезёт. Не зря же ты её всю ночь целовал.
- Тсс, про любовь ни слова, - приложил палец к губам Малышев. – Как и про спиртное. На точке - ни капли. Работать надо.
Римма, забрав сторожа, уехала. Техники расчехлили самолёты, опробовали двигатели. В бак самолёта Горелова засыпали удобрение, и он взлетел. Отработав, они сядут на свой аэродром.
Долголетов провёл радиоперекличку на секретной частоте своего звена. Все экипажи работали нормально, но в налёте часов у многих была существенная разница. Три экипажа были близки к завершению санитарной нормы и уже сейчас нужно запрашивать базу об её продлении. Пока там раскачаются, согласуют с медиками и профсоюзом, как раз и подойдут эти дни. Отработав продлёнку, экипажи улетят на базу отдыхать до конца месяца, а заканчивать работу вместо них прилетят другие, те, кому не повезло с налётом по разным причинам с начала месяца.
После обеда, поднимая автомобилем клубы пыли, примчалась Римма.
- Мочевина заканчивается, - сказала она, - будем калийной солью работать.
Это опечалило экипаж. Калийная соль представляет собой нечто, похожее на красный песок. Удельный вес её почти полторы единицы, а если она ещё и влажная…
Взлетать стало гораздо труднее. Но зато увеличился и налёт, так как норма выброса её была установлена в два раза меньше, чем мочевины. К вечеру Малышев объявил, что дневную норму налёта отработали.
- До захода солнца ещё больше двух часов. Жорка, отдыхай, мы с Димой полетаем.
За два часа они сделали ещё семь полётов.
А Кутузов с утра искал пропавший самогон. Он в который раз перетряхнул на стоянке всё барахло, хотя был уверен, что ничего там нет. Канистра пропала бесследно. В лесочке он обнюхал каждый пень и тоже безрезультатно. Всё это повергло его в гнетущее состояние, и он отыгрывался на рабочих, ругая их за нерасторопность.
Вечером в столовой он первым делом заглянул в холодильник и, ничего там не обнаружив, возмутился:
- Опять бардак, командир! Дезактиватора нет.
- Нет и не надо, - безразлично ответил Долголетов. Клёнов промолчал.
- С этой перестройкой даже хорошие традиции испохабили, - вздохнул техник. – Раньше никогда не было, чтобы ужинали всухую. Тьфу, бардак! – поскрёб он пальцами впалую грудь и нехотя взялся за ложку.- Как это всё в глотку-то полезет?
Полезло. Голод не есть тётка, как говорили когда-то пленённые под Сталинградом немцы.
---------------------------------
Утром следующего дня Малышев, покопавшись в своих многочисленных бумажках, подсчитал, что работу они закончат через два дня. Это по факту. По документам – через три. Как всегда образовалась так называемая заначка, которую необходимо расписывать целый день, чтобы соблюсти требования документов.
- А каков расход бензина? – спросил техник.
- Будет перерасход, - ответил Дима. – Калийная соль тяжёлая, летаем на повышенных режимах.
- А ты оформляй поля на пару километров дальше, чем они есть на самом деле, - посоветовал Кутузов. – Зачем нам перерасход? На какие шиши барашка домой возьмём?
- Работаем без приписок, - возразил Дима.
- А откуда же лишний день взялся? – ехидно осведомился техник.
- За счёт ежедневной переработки. Это во первых. Во вторых, брали каждый полёт большую загрузку на 200-300 килограмм. Ну а ещё за счёт ресурсосберегающих технологий.
- Это ещё что такое?
- Летали над полем на больших скоростях, чем положено по руководству.
- Нарушали, значит.
- На меньших – нельзя, про большие ничего не сказано. Все эти факторы и дали нам экономию целый день. Но поскольку работа сделана – это припиской не считается. Это – рационализация.
- Для нас – рационализация, для инспектора – нарушение технологии, - улыбнулся Клёнов.
- А мы ему про это не скажем.
- Большой перерасход не делай, Дима, - посоветовал Долголетов. – Чего доброго, могут премии лишить. Такое бывало.
- Всё в руках наших, товарищи командиры. Как скажете – так и сделаю. Химия – она и есть химия.
Рабочие, узнав, что дело идёт к концу, начали приставать с просьбами о катании.
- За катание нас под суд отдают, - ответил командир звена.
- Агрономшу-то катали. Ну, ещё бы, баба же. А вот в прошлом годе лётчики всех катали.
- Для уточнения расположения полей нам разрешается брать только специалистов. А вот кто катал вас в прошлом году я выясню, - набросил на лицо личину строгости Григорий. – А потом отдадим экипаж под суд. Свидетелей, судя по всему, достаточно. Вот, например, ты и будешь свидетелем, - повернулся он к самому настойчивому из рабочих. – Подтвердишь, что катался?
- Я-то? Да я в прошлом годе и не работал тут,- зачесал репу мужик.
- А за дачу ложных показаний знаешь, что бывает?
- Не, не знаю, и знать не хочу. Я болел в прошлом годе.
- Ну, кто-то другой работал, вот он, - ткнул Григорий пальцем в соседа, - или вот он.
- Не, - замотали головой рабочие, - мы тута впервые.
- Откуда же знаете тогда, что в прошлом году всех катали?
Мужики молчали.
- Ты нас, начальник, на понт не бери, - наконец сказал один, - видали мы и суды и прокуроров. Скажи, что не хочешь катать и делу конец.
- Василий у нас на зоне три раза был, - улыбнулся его сосед. – Законы знает. Его на мякине не проведёшь.
- Вот именно, - подтвердил Василий. – Есть эта, как её, презупция невинности. Сначала доказать надо.
- Во! – поднял грязный палец мужик. – Видали? Докажите сначала.
На дороге к аэродрому показался УАЗ.
- Сам едет! – засуетились рабочие.- Ну, держитесь, кто выпивший!
Из машины вылез коренастый мужчина средних лет, всем крепко пожал руки. В Долголетове безошибочно признал старшего начальника.
- Как идут дела? – спросил. – Вы думаете, председатель вас забыл?
- Нормально дела идут, - ответил Григорий, - претензий нет. Чувствуется забота об урожае.
- Э-э, отмахнулся председатель, - как ни старайся, всё равно государство зерно заберёт. Оно – словно бочка бездонная. А потом нам же и продаёт наш хлеб, только намного дороже. Абсурд! Да и берём-то мы его обратно затем, чтобы скот кормить. А для питания в Америке покупаем.
- Это нам известно, - кивнул Григорий, - только вот не совсем понятно – зачем?
- Зачем? Да из нашего зерна хорошего хлеба не испечёшь. Мы почти полностью утратили технологию выращивания твёрдых сортов. Нам вал нужен, чтобы мир удивлять обильными урожаями. А то, что колхозы на элеватор везут, годится в основном на корм скоту. Вот почему за океаном и покупают. Их муку подмешивают к нашей, и получается более-менее приличный хлеб. Старики у нас ещё помнят, когда хороший хлеб выпекали. Это было на заре коллективизации.
- Не понимаю, как можно скотину хлебом кормить? Столько труда! Неужели, это только у нас?
- А чем же её кормить? У нас ведь поголовье в три раза больше, чем в Америке.
- Ого! – замотали головами мужики.
- Вот вам и «Ого!». И требуют ещё больше наращивать. Сена не хватает. Вот и приходится покупать у государства собственный урожай. А денег не у каждого колхоза на это хватает. В итоге живут наши коровы полуголодные и дают столько же молока, сколько у хорошего хозяина коза.
- Да, - невесело улыбнулся Долголетов. – Так мы Америку не догоним.
- Вы ещё верите в это? – захохотал председатель. – Как мы её догоним? С кем догонять? Есть деревни, где население сплошь пьяное с утра до вечера. И живут только натуральным хозяйством. У людей чувство собственника давно отбито. А на селе жить без этого нельзя. Вот раньше в колхоз во время коллективизации силой загоняли. А сейчас из колхоза не выгонишь. Мы никого не держим. Хочешь в фермеры – пожалуйста. Но никто не хочет. Там ведь ежедневно вкалывать нужно, водку пить некогда. А в колхозе можно делать видимость работы да потихоньку его разворовывать. А вы про Америку говорите. Никогда мы её не догоним, никогда. Социализм вывел в деревне генотип бездельника, вот что страшно. А тут ещё эта демократия пару поддаёт. Люди неуправляемыми становятся.
- Ну, у вас, кажется, не так. Хозяйская рука чувствуется.
- Да что там… Вот уже задержки с зарплатой пошли.
- Где их сейчас нет.
- Это не так страшно. Страшно другое: развал всеобщий начинается. Заинтересованности работать нет. Мы, правда, стараемся как-то заинтересовать народ: продукты свои даём, комбикорм для животных. Но это пока. А что дальше будет – одному богу известно. А вы про Америку…
Чувствовалось, что у председателя болела душа за своё хозяйство. Пока не было этой перестройки, как-то выкручивались, работали и неплохо. А с началом перестройки всё пошло под откос. Не так бы надо было, не так. Особенно на селе. Но кто его слушать будет? Всё за него решается в далёких московских кабинетах.
На деревне народ не шибко грамотный, о высоких материях не привык рассуждать. И некому председателю душу излить. А тут вот случай представился: свежие люди, грамотные, понимающие.
- Говорят, вас рабочие боятся?
- Боятся? Я ничего лишнего не требую. Главное, чтобы работали нормально, да на рабочем месте не пили. К этому я беспощаден.
- Если работа мешает пьянке – бросай работу?
- Вот именно, - улыбнулся собеседник. – Мы пьяниц на общем собрании из колхоза изгоняем. Пока удаётся контролировать ситуацию. Вы знаете, какой парадокс: государство заинтересовано в хорошей работе колхозника больше, чем сам колхозник. Но это, как говорится, политика. А вот вам ещё парадокс: колхозы у государства, как наёмные рабочие у хренового хозяина. А у них, как известно, нет интереса и мотивов лучше работать. День прошёл – и ладно.
- За что же тогда награды дают? – спросил Кутузов.
- Какие награды? Не помню, чтобы у нас кого-то награждали.
- Ха! В Узбекии каждый второй – герой социалистического труда.
- Ах, в Узбекистане. Ну, это, скажу вам, политика. Там хлопок – стратегическое сырьё. А узбеки, как дети, любят всякие погремушки. Кстати, там же дикие приписки этого хлопка. Знаете, как там рекордных урожаев добиваются?
- Знаем. Не один год работали на дефолиации.
- Ну, тогда вам и объяснять нечего.
- Работа там тяжёлая. Иногда приходится ради этого хлопка поля на высоте одного метра утюжить, - сказал Долголетов. – Работа с подкормкой, вот как сейчас, для нас просто забава. Тут высота полёта от 10 до 30 метров. А там – изнуряющий запах яда и страшная жара. В кабине под пятьдесят зашкаливает.
Собственно из всего экипажа в Азии работали только он, Долголетов, да техник Кутузов. Ещё до начала перестройки летать туда из их региона перестали.
А героев труда там делали просто. Два-три председателя соседних колхозов договариваются между собой, кого они будут делать героем. И тому свозят весь или почти весь хлопок со своих полей. Вот и всё! Есть рекордный урожай! И в конце года новоиспечённый герой закатывает небывалую гулянку в честь его награждения. О, на это стоило посмотреть. Так могут гулять только азиаты. С приглашением массы нужных и «уважаемых» людей, с обильными возлияниями и поеданием невероятного количества плова. Денег не считали и не жалели. На следующий год хлопок свозили другому соседу, и всё повторялось. В Москву шли победные реляции о небывалых трудовых достижениях, о героях писали газеты, говорило и показывало радио и телевидение.
И никому не приходило в голову: а почему это два соседних колхоза, угодья которых примыкают друг к другу, так разительны в урожаях? Один выполняет два плана, другой и половины не вытягивает. В чём причина? Нет, вероятно, кому-то это в голову приходило. Да собственно об этом знали в районе, в области, в республике и, вполне возможно, в Москве. И всех это устраивало. А как ещё можно догнать и перегнать? И республика с присущей азиатам циничностью продолжала рапортовать о небывалых урожаях. И штамповала новых героев. Брежнев подписывал наградные листы, не забывая при этом и себя. И вот с началом перестройки всё зашаталось. Доприписывались. Приехали эмиссары из Москвы Гдлян с Ивановым и начали ворошить муравейник. Но наворошили немного. Надо было арестовывать всё начальство от низа и до самстали и депутатами верховного совета. А все громкие хлопковые дела потихоньку рассыпались, там какая-то мелкая рыбёшка поплатилась, которую мимоходом в сети загребли.
В конце 70-х годов перелёты на АХР в Азию достигли небывалого размаха. Тысячи самолётов со всей необъятной империи, исключая приполярные и полярные районы, устремлялись, словно перелётные птицы, с севера на юг. На дефолиацию. Империи нужен был хлопок, много хлопка. Каждый город России, где базировались самолёты Ан-2, посылал в Азию по сводной эскадрилье, это 10-15 самолётов. Из эскадрилий формировались сводные отряды. Десятки эшелонов бензина нужно было только на одни перелёты. Заводы по его производству работали круглосуточно, но всё равно не хватало.
Улетали туда летом, возвращались уже осенью. Не многих из пилотов Ан-2 бывшего нерушимого Советского Союза миновала сия каторжная химическая чаша.
Прошло почти 10 лет, но Долголетов прекрасно помнил свой первый полёт в Азию в качестве командира самолёта. Им тогда предстояло работать в Ферганской долине, в районе города Андижана. От Бронска до Андижана более двух с половиной тысяч километров. На современном лайнере – это три часа лёту. На тихоходном Ан-2 почти двадцать часов с несколькими дозаправками.
К перелёту готовились долго и нудно. Сначала – теоретические занятия по обращению с ядами высокой токсичности. По другому - это отравляющее вещество. Потом – сдача зачётов. После этого подбирали и склеивали полётные карты, прокладывали маршруты. Потом проводили предварительную подготовку и розыгрыш полёта. В заключение проводили партийные и комсомольские собрания, где окончательно утверждали списки экипажей. На всё это уходила неделя.
И вот наступал день вылета. Тогда Долголетов, молодой и холостой командир, называл такие перелёты халявными путешествиями. В молодости же хочется и себя показать и других посмотреть. День обещал быть жарким. В графике на вылет их сводная эскадрилья, состоящая из 14 самолётов и 40 человек личного состава, планировалась на 9 утра, но, как и всегда, вылетели с более, чем часовой задержкой.
Перед вылетом – общее построение. Звучали напутственные речи командиров и замполитов. Провожать такие группы приходили лично Бобров и Агеев. Потом звучала команда: «По машинам!». Каждый экипаж знал своё время запуска, и очерёдность в строю полёта. Запускались с интервалом в полминуты, друг за другом выруливали на старт и взлетали. Ведущим обычно был самолёт, на борту которого находился штурман эскадрильи. На замыкающем борту тоже находилось какое-нибудь начальство. В том полёте Долголетов и был замыкающим. В правом кресле сидел опытный химик, не раз бывавший в Азии, командир звена Зинченко, теперь уже пенсионер. Второй пилот, техник и инженер-электронщик эскадрильи расположились в фюзеляже среди всякого походного скарба: бочек, самолётных подъёмников, стартового имущества и ящиков с запасными частями.
Техник, привыкший к подобным перелётам, сразу же разложил раскладушку и завалился спать. Второй пилот тоже улёгся на откидных боковых сидениях, расстелив на них чехлы. В кабине его обязанности выполнял командир звена. Инженер же расстелил чехлы прямо на полу – там прохладнее – и улёгся на них. Хоть и не с удобствами, но в длительных перелётах вполне сносно можно было полежать, да и выспаться, кто мог спать в полёте.
Они взлетели через семь минут после взлёта ведущего и его уже не видели. Он был в двадцати километрах впереди. Видны были только два самолёта, взлетевшие перед ними. Заправленные под пробку, нагруженные всевозможным барахлом, необходимым в длительных полётах в отрыве от базы, самолёты взлетали очень тяжело и нехотя набирали скорость. Заняли высоту 1200 метров.
- Замыкающий, как обстановка? – раздался в эфире голос ведущего.
- Порядок! – ответил Зинченко. – Только сильно растянулись.
- Понятно. Внимание всем бортам! Я уменьшаю скорость. Догонять! Сохранять правый пеленг. Дистанция 200 метров. Как поняли?
Все экипажи отрепетировали приказ. Через несколько минут эскадрилья выстроилась в строй правого пеленга. Так легче командиру самолёта не терять из виду впереди летящий борт. Первый пункт посадки – Актюбинск. Это уже Казахстан. Степи, степи, степи. До него более четырёх часов лёту.
- Отдыхай, Григорий! – Зинченко слегка тряхнул штурвал, показывая, что взял управление. – Будем поочерёдно пилотировать по полчаса. Путь далёк.
- И долог, – согласился Долголетов. – Лишь бы болтанки не было. Терпеть её не могу. Сидишь в кабине, словно на вибраторе.
- Ну, как без неё. Мы летаем по самому верху самого грязного из океанов – воздушного.
- Почему по верху? По самому низу.
- Нет, по верху.
- Дно – там, - Зинченко ткнул пальцем в потолок кабины, – в стратосфере. Там чище и спокойней. А вот наверху, считай у земли, как раз всё дерьмо скапливается: дымы заводов, облачность, грозы, болтанка, туманы, обледенения, штормы и прочие пакости.
Летом в прогретых солнцем слоях атмосферы всегда есть болтанка. И никуда от неё не деться, этой вечной спутницы пилотов малой авиации. Поздно вечером, утром и ночью в хорошую погоду её не бывает. Летать в болтанку на Ан-2 удовольствие мало приятное даже привыкшим ко всему лётчикам. Мало того, что сидишь, словно на вибраторе, но ведь ещё нужно постоянно крутить штурвал, удерживая самолёт на нужном курсе и заданной высоте, ибо эта самая болтанка ежеминутно сбивает заданный режим полёта. А автопилота на этом самолёте нет. И этот самолёт, как никакой другой, подвержен воздушным возмущениям. Крылья у него очень жёсткие, с большой площадью, и воздушные потоки они не амортизируют. Иначе говоря, в полёте они не качаются, или не «машут».
По мере прогрева воздуха их болтало всё сильнее. Через час полёта не привыкший к такой эквилибристике инженер стал только похож на человека. Он стал зелёным и несколько раз бегал в хвостовой отсек, где из него вылетал съеденный утром плотный завтрак.
Полёт строем в болтанку ограниченно маневренных машин накладывает на экипаж дополнительные сложности: надо постоянно держать в поле зрения впереди идущий борт, чтобы с ним не столкнуться.
Зинченко крутил штурвал целый час, потом передал управление Григорию, закурил и осмотрел впереди летящие самолёты. Они временами то взмывали вверх, то проваливались вниз, будто не в воздухе летели, а плыли по морской зыби. Над горами Южного Урала видимость была хорошей, и было видно весь строй эскадрильи. Иногда ведущий делал небольшие отвороты, чтобы осмотреть вытянувшийся за ним клин. Но чаще ограничивался радиоперекличкой, так называемой контрольной связью.
- Что-то жрать захотелось, - похлопал по животу командир звена, покурив. – Мне в дорогу жена пирожков напекла. Будешь?
- Кто же от домашних пирожков откажется, - не отрываясь от управления, ответил Григорий.
- Эй! – заорал Зинченко, высунувшись из кабины в салон. – Разбудите второго пилота, пускай сюда идёт. Работать пора.
Он вылез из кабины, отыскал свой походный портфель и извлёк из него увесистый свёрток. Даже в пропитанной зловонием ядохимикатов кабине почувствовался запах жареного. Первый пирожок он сунул себе в рот и стал с аппетитом жевать, оглядывая салон. Техник спал на раскладушке, и при особо сильных бросках самолёта его мотало из стороны в сторону. А вот инженер сидел на полу в позе лотоса, устремив глаза в одну точку, и держался за живот.
- Будешь? – протянул ему пирожок Зинченко.
Увидев пищу, и без того зелёный, инженер позеленел ещё больше и конвульсивно задёргался в рвотных позывах.
- Эге, плохи твои дела, - покачал головой командир звена. – Тогда хоть водички попей.
Но инженер только мычал и мотал головой. А Зинченко, затолкав в рот ещё один пирожок, пошёл в кабину.
- Держите! Понравится – ещё дам. Инженер вон не захотел. Скромный парень.
- Мы живым-то его довезём? – спросил второй пилот.
- От болтанки не умирают, - улыбнулся командир, – от неё худеют.
- А не запатентовать ли нам это, как средство для похудения? – спросил Долголетов.
Обстановка внизу изменилась. Лесные массивы Урала закончились. Они выходили на безбрежные казахстанские степи, которые сверху выглядели серыми и поблекшими, словно были густо посыпаны пеплом. Всё вылиняло от нестерпимого зноя. Даже здесь, на более, чем километровой высоте, ощущалась жара. В кабине постоянно работали вентиляторы. Королями чувствовали себя те экипажи, у кого были кондиционеры. Но таких машин было во всём отряде всего несколько штук.
Болтать стало меньше, так как внизу не было ни водных, ни лесных массивов, из-за которых и возникают у земли конвективные потоки.
Инженер вдруг встал и на полусогнутых ногах пробрался к кабине.
- Мужики! Сколько ещё лететь нам?
- Через полтора часа будем в Актюбинске.
- А потом дальше полетим?
- Нет, будет ночёвка для того, чтобы в Аральске не ночевать. Там даже гостиницы нет. Завтра мы там сядем на дозаправку и полетим дальше.
- А потом?
- А потом в Кзыл-Орде будет ночёвка. Затем посадка в Ташкенте на дозаправку и - здравствуй Андижан.
- Ещё два дня мучений, - застонал инженер. – И как вы только летаете на этом сарае!
- Привычка, - улыбнулся Зинченко, отправляя в рот очередной пирожок. – И ты привыкнешь, когда с наше полетаешь. Съешь пирожок!
- Нет! – простонал собеседник. – Я обратно на поезде поеду. А говорят, что в лётчики по блату попадают. Да кому нужна эта каторга?
- Зато в наши самолёты даже мухи не залетают. А залетят – от запаха яда сразу загнутся.
- Они же не дураки.
- А мы?
Актюбинск был основным аэродромом, где садились на дозаправку и отдых все экипажи, летящие с севера. Можно было лететь и дальше, до Аральска, но никто этого делать не хотел. В этом забытом богом городке, от которого отступило даже море, не было никаких условий для ночёвки и туда садились только из-за необходимости заправки. Серо, уныло и жарко в Аральске. Песок, песок, песок всюду, а когда усиливается ветер, начинаются песчаные метели. Серый песок набивается всюду: в уши, одежду, волосы и даже в карманы. Рядом с полосой стоят такие же серые военные поисковые вертолёты – неподалёку зона приземления космических кораблей. Около них бродят очумевшие от дикой жизни серые лётчики.
Когда здесь ветер – здесь серо всё. Через этот городок так же, как и через Актюбинск, пролетают сотни самолётов.
Утром взлетели из Актюбинска по плану. Уже на подходе к Аральску на полосе усилился боковой ветер, превышающий допустимое значение для посадки.
- Ваш запасной? – спросил диспетчер Аральска ведущего.
- Запасной брали с точки возврата Актюбинска, но мы её уже прошли, и садиться будем только у вас, - ответил командир эскадрильи.
- Но вам не подходит ветер.
- А назад не хватит бензина. Я, конечно, могу посадить всю эскадрилью в степи, а вы мне привезёте за 150 километров 20 тонн бензина. Надеюсь, вы понимаете, что мы не будем лететь до последнего, чтобы начать падать один за другим из-за остановки двигателей? И подумайте, что будет с вами потом.
Там и ветер-то не подходил в порывах какой-то метр всего. Для лётчика это ерунда. Но… нельзя. Хотя и диспетчер понимал, что нельзя разворачивать эту армаду обратно, ибо за такими перелётами повышенный партийный контроль. Не дай бог, лётчики нажалуются, себе дороже выйдет. Их приняли. На рулении самолёты поднимали невообразимые тучи пыли, на некоторое время закрывавшие солнце.
- А не приняли бы, то я бы принял решение садиться самостоятельно, - пояснил свою точку зрения командир сводной эскадрильи после посадки подоспевшему дежурному командиру из местных казахов. – И всю ответственность взял бы на себя. Хлопок дороже стоит, чем наши нервы.
- Наши нервы ничего не стоят, - согласился казах и распорядился заправить все самолёты.
Но вскоре выяснилось, что заправляют их не полностью из-за дефицита бензина.
- Мы же не долетим с таким запасом до Кзыл-Орды, - внушал командир прибывшему начальнику аэропорта.
- У меня свои самолёты без бензина останутся, - отвечал на это начальник. – На чём мне прикажете санитарные полёты выполнять, воду возить в отдалённые экспедиции?
- А вот это нас не касается. На верблюдах возите. Свяжите меня с начальником управления.
Только после приказа из управления их заправили полностью. На всю эту нервотрёпку ушло часа четыре. Из графика выбились. Взлетели, подняв гигантскую тучу пыли. Предстоял полёт через пустыню до самой Кзыл-Орды.
- Командир, проси эшелон повыше, - обратился кто-то к ведущему, - иначе мы изжаримся. У меня в салоне плюс сорок.
Им дали эшелон 1500 метров. Выше не разрешили военные.
- И чего только тут, в этом диком краю, военные делают? – удивился второй пилот.
- В этой пустыне столько секретов, что американское ЦРУ за 10 лет не разберётся, - сказал Зинченко. – Байконур, Тюра-Там недалеко. Да и без них всякого хватает.
Велика Туранская низменность, пустыня Кара Кум – только часть её. С юго-востока на северо-запад её прошивают реки Аму Дарья и Сыр Дарья, впадающие в Аральское море. Но реки эти не могут напоить моря и с каждым годом оно мелеет. От города море ушло километров на десять. Сверху это хорошо видно.
В солнечную погоду видимость в пустыне прекрасная. Пески, пески, пески до самого горизонта. Но внизу – прекрасный ориентир, река, совпадающая по направлению с направлением полёта. Жара, жара - пот льётся градом, болтанка и смердящий запах химикатов в кабине. Им пропиталось всё.
Через два часа полёта в наушниках раздался голос одного из командиров самолётов:
- У нас на борту неприятность, радистка отключилась. Что делать?
От жары и болтанки плохо стало с девушкой-радисткой, которая должна вести связь с самолётами на КВ – канале там, на месте работ.
- Дайте ей понюхать нашатырного спирта, напоите холодной водой, - посоветовал ведущий.
- Спасибо за мудрый совет. Вода есть, но только горячая, где же холодной взять.
- Налейте ей хорошего спирта, чего же нашатырь-то…
- Сбросьте вниз её в Аму Дарью, там охладится, - посыпались советы.
- Прекратить болтовню в эфире! – одёрнул остряков ведущий. – Не растягиваться, держать дистанцию.
Зинченко при упоминании о воде взял стоящую на полу канистру и отхлебнул прямо из горлышка.
- Ну и дрянь! – поморщился он. – Как её казахи пьют?
Вода была сильно тёплой и абсолютно безвкусной. Он отхлебнул ещё глоток, прополоскал горло и, открыв боковую форточку, выплюнул за борт.
- Такой водой только покойников обмывать, мыла не надо. Если радистка её выпьет – будет только хуже.
К вечеру один за другим приземлились в Кзыл – Орде. Это город-оазис на берегу Сыр Дарьи. И всюду песок, песок. Начальник ГСМ – казах в помятом и засаленном аэрофлотовском мундире, словно его жевал верблюд, с медалью ветерана труда на груди, приехал лично на чудовищно коптящем МАЗе заправлять самолёты. Он развил кипучую деятельность, понукая заправщиков и водителей на родном языке, размахивал руками, ругался и всячески показывал, какое он важное лицо, от которого зависит дальнейший полёт. Из его речи был понятен только часто проскальзывающий русский мат, которому казахский акцент придавал неподражаемый колорит.
- Комадира, есть замечаний? – обратился он к ведущему после заправки. – Ещё нада бензина, масла? Чего нада?
- Спасибо, всё хорошо.
- Тогда пиши, - он сунул ему какую-то засаленную тетрадь.
- Чего писать?
- Благодарность нада писать.
Командир повертел тетрадь. На ней было выведено корявым почерком: «Журнал замечаний па заправке ГСМ экипажем». Тут уже были записи лётчиков из Чебоксар, Орла, Куйбышева, Новосибирска и других городов.
- Ого! – воскликнул Агапкин, заглядывая в тетрадь. – Сколько благодарностей. Пора представлять к званию Героя труда.
- Пора, пора! – зачастил казах. – Мы тут много лет работал. Вот, - ткнул он пальцем в медаль.
Командир переписал всё, что записали до него. Потом улыбнулся и дописал: «Прошу командира Кз. Ординского ОАО представить к награде нач. ГСМ за добросовестное отношение к своим обязанностям».
- Вот с этим завтра, когда мы улетим, пойдёшь к командиру,- сказал он. – Награды требуй.
- Панятна, панятна, - замахал головой абориген и, вскарабкавшись в кабину МАЗа, рыгнувшего ужасным выхлопом, укатил.
Агапкин продекламировал:
И на груди его могучей,
Сверкая стройностью рядов,
Одна медаль висела кучей
И та… за выслугу годов.
- Любят они награды и благодарности, - улыбнулся командир сводной эскадрильи. – Словно дети. Завтра ведь пойдёт орден требовать, ссылаясь на запись.
- Ничего, пускай повеселятся. А старые казахи они и есть дети. Дети песков, развращённые советской властью, которая поломала их уклады.
Рано утром, пока ещё пустыня не превратилась в жаровню, взлетели. Полёт проходил спокойно, и болтанка началась только когда приступили к снижению на Ташкент. Здесь их заправили без проволочек. Пообедали и снова взлетели. Курс – Андижан. Пустыня осталась позади. Впереди – Ферганская долина с её знаменитым каналом. Промелькнули внизу города: Коканд, Фергана, Маргилан. Впереди справа Алайский хребет. За ним начинается Китай. Как пограничные форпосты стоят пики Ленина и Коммунизма. На высоте здесь ощутимо прохладней, чем при полётах над пустыней. Сказывается влияние гор с их вечными снегами и льдами. И почти нет болтанки. Все прильнули к иллюминаторам, наслаждаясь неповторимым зрелищем. Кажется, протяни руку и можешь потрогать снежные шапки гор. Но здесь расстояния скрадываются. До гор десятки километров.
По команде ведущего начали снижение. Через 15 минут посадка в Андижане.
- Командир, поговори с председателем, - вернул Долголетова к действительности голос Кутузова. – Пускай он нам прощальный вечер устроит. Да и барашка домой взять бы не помешало. Где ж в городе мясо найдёшь?
- Поговорим, Лёша, поговорим.
После разговора с рабочими председатель возвращался к машине.
- Я тут придумал, - обратился к нему Кутузов, - как молокоотдачу от коров повысить.
- Да? – остановился председатель. – И как же?
- Для того, чтобы коровы меньше ели и больше давали молока их нужно меньше кормить и больше доить.
- Мы непременно возьмём на вооружение ваш метод, - серьёзно пообещал председатель. На просьбу Долголетова ответил: - Мясо выписывайте в конторе колхоза. Ну а по остальной мелочи – яйца, зелень – с агрономом договаривайтесь.
– С каким?
- Со старшим. А девушка – она только стажёр. Кстати, это ты второй пилот? – повернулся к Малышеву. – Смотри мне внука не сотвори. А то жениться заставлю, и будешь жить у меня в колхозе. А здесь самолётов нет.
- Он и на комбайне сможет, - озарился в улыбке техник. – Хы-хы-хы!
То ли председатель распорядился, то ли флюиды гневного возмущения Кутузова дошли до агронома, но вечером, открыв в столовой холодильник, Кутузов обнаружил две бутылки водки, о чём радостно сообщил экипажу.
- Давно бы так! – удовлетворённо изрёк однофамилец и облизнулся. – А то ведь усталость нечем снять.
- Уж ты-то больше всех устаёшь,- ехидно произнёс Клёнов. – На аэродроме всю раскладушку продавил.
- Я о вашем здоровье пекусь, лётчики, - смиренно произнёс техник, привычно сковыривая чёрным ногтем пробку с бутылки. – Вкусим зелёного змия?
- Мне не надо, - сказал Малышев.
- Такие люди нам нужны. Агрономша пьяного не принимает?
Дима не ответил. Он быстро поужинал и встал:
- Командир, я в кино.
- Смотри, чтобы местные Дон Жуаны морду за агрономшу не набили, - предупредил Григорий.
- Да тут и молодёжи-то нет, - отмахнулся Дима и убежал.
Но молодёжь, оказалось, была. И весьма агрессивная. Ночью Дима пришёл с синяком под правым глазом. Его встретили, когда он возвращался от Риммы в гостиницу.
- Один раз всего и ударили, - шепелявил Дима распухшей губой. – Пройдёт.
- Первый раз вижу, чтобы от удара в бровь губа распухала, – улыбался Клёнов.
- Ну, может два удара было, - попытался улыбнуться и Дима. – Гады!
- Сколько их было?
- Трое.
- Завтра отомстим, Дима, - раздухарился Кутузов. – Я ключи поувесистее возьму. – Искалечим!
- Только ЧП нам и не хватало, - возмутился Долголетов. – Ну-ка, покажись? – повернулся к Малышеву. – Ничего страшного, через три дня пройдёт.
Утром Римма увидела Малышева и всё поняла без слов.
- Я догадываюсь, кто это, - сказала она. – Сама с ними разберусь.
Весь день с Клёновым летал командир звена. Дима сидел в будке сторожа и расписывал документы. В перерывах Римма делала ему примочки. По рекомендации Григория он немного «отодвинул» от аэродрома несколько полей, чтобы компенсировать перерасход бензина. В итоге каждый полёт увеличился на три минуты и этого хватило. По расчётам получалось, что завтра к обеду они должны закончить работу. А по налёту часов выходила почти месячная санитарная норма.
После обеда Доголетов облетел две соседние точки, где работали его экипажи. Командир звена должен был проверять своих лётчиков еженедельно, и никого не интересовало, как он будет к ним добираться. Заказчик обязан обеспечить машиной. Но как на ней передвигаться по бездорожью? Более или менее приличные дороги из каждого населённого пункта вели в райцентр, а поселения находящиеся в 10-20 километрах друг от друга не имели никакой связи, и доехать в весеннюю распутицу до них можно было только через районный центр. А это порой сотни километров. И командиры звеньев, которым было запрещено использовать для этих целей самолёты, давно плюнули на этот приказ. Они перелетали подпольно, без всякого плана и радиосвязи. Налёт же оформляли, как производственный, а заказчик, того не зная, оплачивал.
Первый борт работал за 30 километров отсюда. По времени слетать туда, что и слетать на поле. Сразу после выброски удобрения взяли курс на эту точку. Опасаясь, что засекут, большую высоту не набирали. Шли на бреющем. А на этой высоте их никто и никогда не засечёт. Химики умели, если нужно летать и ниже деревьев. Да и кто их мог засечь? В это время года самолёты Ан-2 и вертолёты летали по всей равнинной, холмистой и даже горной части края, как осы. Никто и не думал интересоваться, кто, куда и зачем летит. Летит – значит нужно. Здесь не граница, до неё далеко и без дозаправки не улетишь.
Григорий вспомнил один случай. Работали они тогда в Оренбургской области, куда также слеталось множество самолётов на борьбу с сорняками. На старой точке, где они работали, он купил в магазине понравившиеся ему туфли. А по окончании работ забыл их на квартире, где они жили. На новую точку они перелетели, как и положено, по трассе, облетая какой-то запретный район. И только тут, спустя несколько дней, он вспомнил про туфли. Напрямую до старой точки – 60 километров, в обход – в два раза больше. На машине по степному бездорожью нужно потратить половину дня, на самолёте, если лететь на хорошем режиме 15-17 минут.
- Проложи на карте курс напрямую, - сказал он второму пилоту. – В обед и слетаем.
Летели, конечно, без плана и связи. Через шесть минут полёта второй пилот обратил внимание, что внизу видна военная техника, есть даже танки. Они шли на бреющем. Было видно, как солдаты махали им пилотками. И тогда он вспомнил: здесь была печально известная запретная Тоцкая зона, где взорвали первую атомную бомбу. Он дёрнул штурвал на себя, ведь на крыльях чётко видны номера самолёта. Обратно пришлось также подпольно идти уже по обходному маршруту. Забытые туфли стоили им нервов. Они всё ждали, когда же военные начнут искать нарушителя. Но никто никого не искал. Вот тебе и секретный полигон. А военных гарнизонов, вернее, гарнизончиков, они много видели в любой области. В основном, это были ракетные точки, где служили очумевшие от безделья и дикой жизни, оторванные от населённых пунктов солдаты.
Однажды командир такого гарнизона приехал к ним и попросил разрешения потренироваться на них.
- Как это будет выглядеть? – спросил Григорий.
- Очень просто. Мы будем отрабатывать на вас обнаружение, захват и сопровождение низколетящей цели. Вплоть до команды «Пуск!» и до разрешающей способности систем наведения.
- А не нажмёт ли кто из ваших солдат эту кнопочку, где написано «Пуск»?
- Не нажмёт. Мы же вон, - кивнул на белый инверсионный след в небе от реактивного самолёта, - на них тренируемся давно. И ничего не случалось. Но на них мы всё умеем. А вот по низколетящим редко тренируемся. А тут такая возможность. Вы же прямо над нами разворачиваетесь.
- Не случалось? А кто сбил Ил-18 под Куйбышевом?
- Откуда знаете? – лицо командира вытянулось.
- Нам ведь тоже секретные приказы за двумя нолями читают. Но в нём не объяснялись причины катастрофы. Да вот беда, мы ведь профессионалы, понимаем, отчего самолёты падают неожиданно. После этого, насколько мне известно, вам запретили тренировки на гражданских самолётах.
- Ну что же, – встал командир, - раз вы это знаете…
- Я не против, – сказал Григорий. – Понимаю, что ребятам вашим хочется хоть какого-то разнообразия. Давайте так договоримся: я не знаю и не вижу, что вы на нас тренируетесь. А вы и не думали на нас тренироваться.
- Договорились.
Тогда он почувствовал впервые, что значит летать под прицелом. Спаренные ракеты быстро и сноровисто поворачивали свои острые носики вслед за ними, как бы они не маневрировали, пытаясь их обмануть. И только когда они выходили прямо на них на низкой высоте, система слежения их теряла, и ракеты застывали без движения. Кстати, на каждую такую настоящую точку в округе стояло несколько ложных, сделанных то ли из дерева, то ли из чего-то ещё. Из Космоса они, вполне возможно, и выглядели настоящими, но с высоты 20 метров нет.
Экипаж уже всё приготовил к их прилёту.
-Как работается? – спросил он командира самолёта.
- Нормально, - ответил тот. – Продлёнку нам запрашивали?
- Сегодня дал радиограмму на базу. Но разрешение на продление санитарной нормы будет каждому персональное.
- Понятно. Тогда мне нужно будет перелетать на другую точку. А один я не могу. То есть, могу, но… не могу. Кстати, где Дима-то?
- Пострадал на ниве любви к агроному.
- Постеснялся он к вам лететь, – улыбнулся Клёнов.
- Не понял. Он что, голубым заделался?
- Агроном у нас – молодая девушка.
- Повезло Диме.
- Ага, повезло. Теперь с фингалом ходит по аэродрому рабочих пугает. Подписываю бумаги, не глядя, - вытащил ручку Григорий, - надеюсь, они в порядке?
- В порядке. Не сомневайся. А я думал, ты на машине приедешь.
- На машине, - хмыкнул Григорий. - Ты же знаешь, что в России две проблемы: дураки и дороги. А с перестройкой добавились ещё две, которые отравляют нам жизнь. Это реклама на телевидении и ГАИ. Последняя совсем охамела. Или одемократилась. Месяц назад останавливает гаишник. Ни за что. Спрашиваю, что я нарушил? А он мне с наглой улыбкой отвечает, что сейчас найдёт нарушение. Я был в форме и он добавил, что, мол, на машине ездить – это не в воздухе летать, как попало, и где попало. И тут же востребовал штраф за нарушение рядности. Хотя никакой разметки на дороге не было. Пришлось отдать, чтобы отвязался.
- Не отдавал бы.
- Не отстанет, как банный лист к заднице прилипнет. Ну, ладно. Не будем время терять, мы полетели. Дима нам уже всю работу расписал. Завтра заканчиваем фактически, после завтра – документально. Ты свою новую точку знаешь, перелетишь один. Я к тебе после завтра подлечу, тогда все бумаги оформим. Или сам всё распиши. Оставь чистое место в журнале, я сейчас выставление подпишу. Клёнову, кажется, домой лететь придётся. Он меня по пути и подбросит к тебе.
Недолго задержались и на другой точке и через 40 минут были уже на своём аэродроме.
Вечером в столовой Кутузов первым делом заглянул в холодильник. Там ничего не было. Тогда открыл морозильную камеру. Ничего и там не обнаружив, разочарованно произнёс:
- Опять бардак!
- Не каждый день коту масленица. Вчерашняя вторая бутылка у нас дома стоит. Хватит для снятия усталости. Дима-то не будет пить, - скосил лукавый взгляд в сторону Малышева Долголетов. Тот только молча засопел.
- Все сначала пьют, потом закусывают. А мы сначала нажрёмся – потом пьём, - сказал в гостинице Кутузов. – Извращенцы. Дима, будешь? – потряс он бутылкой.
- Ага, буду, – кивнул тот.
- Лучше бы ты к агрономше пошёл, - опечалился техник.
- Я не буду, - сказал Клёнов.
- А мне половину стакана, - прошепелявил Дима.
- Измельчал народец, - повеселел однофамилец. – Нам, командир, львиная доля останется.
- Наливай!
Выпили, закусили варёными яйцами, принесёнными из столовой. Малышев сразу завалился спать, остальные вышли курить во двор, но полчища комаров загнали их на веранду. Как всегда, потянуло на разговоры.
- Эх, сейчас бы в Азию! – мечтательно потянулся Кутузов. – И что это мы туда последние годы летать перестали? Ни комаров тебе, ни холода. А какие узбечки! Сквозь шелка всё тело просвечивает. Помнишь, Григорий, как штурмана Агапкина едва такси в Андижане не сбило? Он даже не заметил, как оно, от него отворачивая, в стенку въехало. Так был очарован красоткой, шедшей навстречу. А глазищи, глазищи! Мать моя! Она потом остановилась, на аварию смотрела. Водитель на Агапкина орёт на двух языках, а тот с красотки глаз не сводит. Даже и не понял, что из-за него авария произошла.
- Помню. А ГАИшники потом шофёра и обвинили, да ещё и деньги с него содрали. Анекдот!
- У них там свои порядки. Восток всё же.
- Да, восток. А восток – дело тонкое, - вспомнил фразу из кинофильма Григорий.- Вам, техникам, там хорошо работать, вы на земле сидите, да дыни с арбузами жрёте. А попробовали бы в духовке полетать.
- Не-ет, - замотал головой Кутузов. – Жарко, очень жарко.
Очень жарко – это когда входишь в раскалённый на солнце самолёт, насквозь провонявший бутифосом, а термометр показывает 65-70 градусов и через 10 секунд пот льёт ручьём. Да ещё этот невыносимый запах яда. От него сворачиваются и сохнут листья хлопчатника. Этим ядом разрешено работать не больше четырёх часов в день, максимум – пять в специальной защитной одежде. Но какая к чёрту одежда. В кабине лётчики летают голыми, вся одежда – трусы. Обливание водой помогает мало. Она тут же испаряется, но тело на пару минут остывает. Работают рано утром и поздно вечером, ибо днём в кабине не выдержать, да и яд испаряется, не долетая до земли. Кондиционеры, которые стали в последнее время устанавливать в кабинах, помогают мало из-за небольшой продолжительности полёта. За те 15 минут, что самолёт находится в полёте, воздух охлаждаться не успевает.
К тому же в Ферганской долине очень сложные поля с многочисленными линиями высоковольток и большими уклонами. А летать приходится на высоте от метра до пяти. Практически все препятствия выше высоты полёта и любое столкновение с ними чревато значительными последствиями. Немало лётчиков закончили тут свою карьеру, и нашли последний приют. Столкновение с ЛЭП бывают почти ежемесячно.
Потеряли здесь самолёт и бронские лётчики. Он столкнулся с ЛЭП, оборвал провод, лишив весь район электричества, пролетел, потеряв скорость, ещё сотню метров и рухнул на склон горы. Удивительно, но пилоты остались живы. Они не были пристёгнуты ремнями, при ударе их выбросило из кабины через фонарь остекления и они улетели ещё дальше по склону вниз. Будь они пристёгнуты, как этого требуют документы, неминуемо бы погибли. Самолёт превратился в бесформенную груду железа, но, что не менее удивительно, не загорелся. Экипаж всё же сумел выключить и обесточить двигатель.
На период дефолиации в долину слетаются сотни самолётов. И тогда всюду над полями чувствуется запах химикатов. Порой он ощущается и в городах вперемешку с ароматом шашлыков и плова. К лётчикам здесь относятся лучше, чем в России, понимая важность и опасность выполняемой ими работы. Водка, коньяк, арбузы, дыни, шашлыки, плов - всё привозят им бесплатно. А в некоторых хозяйствах после работы и ценные подарки вручают. Вот почему Кутузов и затосковал по Азии.
А когда начиналась уборка хлопка, они улетали домой. По той же трассе, с теми же посадками и ночёвками. Но уже с гораздо большей нервотрёпкой. Никто их не хотел заправлять, ссылаясь на недостаток топлива. Где-то приходилось, чтобы заправиться, платить свои деньги, где-то расплачивались за это дынями и арбузами, которых в каждом самолёте было не менее тонны. Иногда перелёт домой растягивался до десяти дней. Это и был второй (азиатский) тур АХР.
- А помнишь, как Раскольников ишака оттуда привёз? Вот умора была!
- Ещё бы не помнить!
На одной из точек Раскольников увидел маленького ишачка. И возникла у него мысль подарить такого своим сыновьям-близнецам, школьникам младших классов.
- Начальник, - спросил он агронома, - сколько этот ишак стоит? Я хочу его купить.
- Нисколька не стоит, - ответил узбек, - патаму что это не мой ишак. Но если он тебе нужен – я прадам его за два канистр бензина.
- Как же ты будешь продавать чужого ишака? – удивился Раскольников.
- Я его куплю у хозяина за один канистр.
- Ха! – ещё больше удивился лётчик. – Я и сам так могу купить.
- Он тебе не прадаст даже за три канистр, патаму что я не разрешу. Я – начальник.
- Но это же его ишак, причём тут ты?
Оказалось, что владелец ишака работал тут же, на аэродроме. Русским языком он почти не владел и на все вопросы Раскольникова только мычал в ответ, мотал головой и смотрел на агронома.
- Гаварю тебе – не прадаст. Давай два канистр – прадаст. Я велю прадать.
Раскольников не стал вникать в тонкости азиатских торгов и распорядился налить две двадцатилитровые канистры. С автомобильным бензином здесь во время дефолиации была напряжёнка, но все знали, что авиационный бензин прекрасно идёт в легковые авто. Ну а то, что он ядовит, с примесью жидкости Р-9 или тетраэтилсвинца, это ерунда. От бутифоса не умирают, а от этого бензина-то что будет?
Перед вылетом домой Раскольников попытался затащить своё приобретение в самолёт, но упрямое животное заходить туда не пожелало. С помощью техника и второго пилота, изрыгавших проклятия по поводу бредовой идеи командира, ему удалось затащить ишака в фюзеляж, предварительно связав ему ноги. В самолёте ишак начал истошно орать.
- Где же ты его будешь дома держать, Юра? – спросил техник. – И чем кормить?
- В лоджии. А кормить? – Раскольников зачесал затылок. – Чего он жрёт-то? Кто-нибудь знает?
- Наверное, сено жрёт, - пожал плечами техник. – Здесь-то арбузные корки жрал, сам видел. Колючки ещё, видимо, хавает.
- Это не верблюд, - возразил второй лётчик. – Скажи ещё и саксаулы жрёт.
- Где я ему арбузов наберусь? И колючек тоже. Хлеб будет жрать, - решил командир.
- А нечем будет кормить – на шашлыки его пустишь, - развеселился второй пилот. - Свинины добавишь – под водочку сойдёт. Только вот лишь бы жена из дома не выгнала.
В полёте и на земле ишак ничего не жрал. Да и как жрать, если ноги связаны? Зато периодически начинал орать дурным голосом, от которого у техника, вынужденного делить в фюзеляже общество ишака, начинали по спине бегать мурашки. А где-то над Каукеем бедное животное, простите, жидко обделалось. Это привело в ярость техника. Он полез к лётчикам в кабину и начал орать:
- Иди и убирай за своим приобретением! Сядем в Аральске – перейду на другой самолёт. Зачем мне этот зоопарк нужен?
Раскольников вылез из кабины и стал обтирать приобретение старым стартовым полотнищем.
В Бронске, когда ишака вытащили из самолёта и поставили на ноги, он упал от истощения. Его поднимали, но он снова падал. На дурака Раскольникова и его ишака сбежалось посмотреть пол аэропорта. Домой он его не взял. Ишак, недоумевая, зачем его привезли в эти северные чужие края, прожил ещё несколько дней и тихо умер то ли от тоски, то ли с голодухи. К пище он так и не притронулся. Но по утрам орал, пугая и наводя ужас на охрану.
-------------------------------
Утром они получили радиограмму из штаба АХР: «Экипажу КВС Клёнова после окончания работ в хозяйстве прибыть на базу для проведения технического регламента и переоборудования под работу с жидкими химикатами». Это означало, что для них первый тур закончен и скоро начнётся второй, самый жаркий и самый тяжёлый, так как предстоит работа с ядами.
- Кутузов, ты почему не сказал нам, что самолёту предстоит тяжёлая форма регламента? – спросил Клёнов, потрясая радиограммой. – Как нам, чёрт возьми, планировать работу, если мы не знаем, что будет через день?
- Э-е, башка дурья! – постучал по лбу грязным пальцем техник. – Совсем забыл. Да, мы можем налетать ещё тринадцать часов – и всё. Потом предстоит регламент. Это тяжёлая форма и её делают на базе в УТР (участок трудоёмких регламентов). Дня два провозимся. А потом ещё день на перестановку аппаратуры и её испытание. Штаны надо снять, поставить штанги с форсунками. А потом ещё испытательный полёт выполнить.
Штанами называли подвешенные под брюхом самолёта аэродинамические распылители сухих удобрений, по форме похожие на эту одежду.
- Так тебе и даст Глотов три дня. Набросится вся смена на твой самолёт – за день сделают.
- Нам и отдохнуть не дадут? – спросил Малышев, поглаживая синеву под глазом. Опухоль на губе уже прошла.
- Если есть заявки на работу – не дадут. Зимой наотдыхаешься. А, судя по РД, которую нам прислали, заявки уже есть.
А Клёнов подумал, что всё-таки, возможно, удастся слетать в Ташкент на пару дней. Хотя, Глотов может его и не отпустить.
- Алексей Иваныч, - обратился к технику, - а если записать больше всяких замечаний - можно выиграть пару дней?
- Самые сложные замечания устраняются за несколько часов, - разочаровал его техник. – Если, конечно, не требуют разборки двигателя. Но такие замечания бывают весьма редко. Практически их не бывает. Разве только где-то возникнет производственный дефект, как трещина картера, например. Но тут проще поменять двигатель. За день можно управиться.
После обеда они закончили работу. Кутузов, дождавшись, когда остынет двигатель, подтащил к самолёту стремянку, раскрыл капоты и погрузился в его недра. Оттуда был виден только его оттопыренный зад.
- Итак, Дима, говори, сколько нам ещё работать осталось? – спросил Клёнов, улыбаясь.
- По настоящим расчётам ещё шесть часов, - ответно улыбнулся Малышев. – Три часа сегодня и три – завтра.
- Значит, завтра после обеда можем вылетать на базу. Решим так: Ты, Дима, долётывай в своих документах, подводи баланс. Утром поставим все подписи и печати. Ты, Лёша, - повернулся Клёнов к подошедшему технику, - готовь машину к перелёту. Можешь грузить всё своё барахло, чтобы завтра не возиться. Если надо – привлекай к этому делу рабочих. Чего им без дела сидеть. По документам они ещё и завтра работать должны.
- А вдруг прилетит какая-нибудь комиссия?
- Сегодня уже не прилетит, а завтра она нам не страшна. Работа закончена.
- Тогда нужно помыть самолёт. Если прилетим на базу грязные – выдерут. Дрыгало этого не любит.
- Вот и привлекай к этому делу мужичков.
Подкатила машина. Из неё вышла Римма и агроном колхоза.
- Как дела, лётчики? – спросил он, здороваясь со всеми за руку.
- С трудом мы славим Родину свою! – улыбнулся Долголетов.
- Понятно. Работу закончили?
- Фактически – да.
- Ну и отлично. Я сейчас ездил по полям с Риммой, смотрел результат. Хорошо поработали, удобрение ровно ложилось.
- В этом нашей заслуги мало. Просто у вас удобрение сухое, высыпается равномерно. Да и ветров сильных не было. Отсюда и результат.
- Что ж, и это влияет, - согласился агроном.
- Нам пожарная машина нужна, чтобы самолёт помыть.
- Сейчас будет. Римма, распорядись.
Девушка подошла к машине и по рации стала вызывать диспетчера. Подъехал опустевший бензозаправщик. Всё оставшееся топливо Кутузов перекачал в баки самолёта для перелёта на базу.
- Я на бензовозе уеду, а ты здесь оставайся, - сказал Римме агроном. – Потом рабочих отвезёшь, а обратно сторожа заберёшь. Ну а как закончите, - повернулся к Долголетову, - жду вас в столовой.
- Это хороший намёк, - осклабился Кутузов, вытирая грязные руки об ещё более грязную тряпку и глядя вслед пылящему бензовозу. – Будет прощальный банкет. Люблю!
- Он на ужин распорядился вам пельмени приготовить, - сказала Римма.
- А под пельмени что? – не удержался Кутузов.
Не скажи он этой фразы, возможно, таинственно пропавший у него самогон остался бы в лесу навсегда. Канистру под будкой сторожа – эту бы, конечно, потом нашли.
Пришла пожарная машина, и техник занялся мытьём самолёта. Вернее, мыли рабочие, а Кутузов руководил, изредка на них покрикивая. Малышев с Риммой уединились в будке сторожа. Долголетов же с Клёновым расстелили на траве сбоку взлётной полосы чехол и улеглись, покуривая.
- Не хочешь выпить за окончание работ? – спросил Гошка.
- Хочу. Вечером и выпьем.
-До вечера ещё далеко.
И он поведал Григорию о спрятанном самогоне.
- Если бы Кутузов про выпивку сейчас не упомянул, я бы и не вспомнил про это.
- Ты правильно сделал, - похвалил командир звена. – Он бы не успокоился, пока бы всё не вылакал.
Они решили разыграть, вернее, доиграть начатый Клёновым спектакль до конца. Их уход в лес не вызвал у Кутузова подозрений. Ходили туда все ежедневно, ибо на полевых аэродромах туалетов не бывает. Это же Россия. Обратно вернулись быстро.
- Слушай, Лёша, - обратился к Кутузову Григорий.- Не можешь сказать, что налито в этом сосуде? – протянул он ему ёмкость из-под шампуня.
Тот узнал сосуд, это было видно по его удивлённым глазам. Но больше ничем себя не выдал.
- Где ты его взял? – спросил, отворачивая пробку.
- Да вон, - кивнул Григорий на лесок, - сижу на лоне природы, курю, о возвышенном думаю. Глядь – а это и лежит прямо передо мной. Что-то прозрачное там. Ну и…
- Не может быть! – воскликнул техник.
- Что не может быть?
- Это же самогон! – облизнулся Кутузов. – Как он туда попал?
- Вот и я об этом думаю. Возможно, рабочие там втихаря пили. Клёнов хотел выбросить, но я решил у тебя проконсультироваться. Теперь всё ясно. Дай-ка я его выброшу, ещё отравится кто-нибудь.
- Вам бы всё выбрасывать! – слишком поспешно прижал техник к груди баллон. – Пригодится.
- Для чего?
- А хотя бы стёкла кабины протирать.
-Да? – усомнился командир звена, открутил колпачок и понюхал содержимое. – Принял бы капель сто за окончание работы, да отравиться боюсь.
- Хорошим самогоном ещё никто не травился.
- Откуда знаешь, что он хороший?
- Мужики-то пьют каждый день и ничего – живы, - аргументировал Кутузов и ещё раз понюхал содержимое. – Нет, самогон хороший.
Вместе с удивлением в глазах техника читалось озабоченность и недоумение. Как же так? Он всё до сантиметра обыскал там – ничего не было.
Пока таким образом Григорий отвлекал техника, Клёнов вытащил из-под домика белую канистру, быстро положил её туда, где лежала, и подошёл к ним с другой стороны, из-за самолёта.
- Вот, Жорка, он говорит, что самогон это. А ты не верил. Точно, рабочие пили.
- Да? Ну, тогда наливай за окончание работы. А вдруг тут какой-то яд? Ещё концы отдадим. Лучше вылить.
- Да что вы всё! – не выдержал Кутузов. – Дай сюда!
Он схватил сосуд, скрутил пробку и уверенно сделал три больших глотка, каждый грамм по пятьдесят.
- Отравлюсь – так закопаете, – выдохнул он. – Фу, крепкий!
- И с привкусом шампуни.
- Я мыл! – ещё раз выдохнул техник и понял, что выдал себя.
- Чего мыл?
- Я говорю, самолёт мыл, - нашёлся Кутузов, - смотрю – вы идёте. Чего это они, думаю, несут? А вы вот это нашли. Надо же!
- Да, мы нашли, а кто-то потерял. Нашедшему – хорошо, потерявшему – плохо.
- Как в песне, - подтвердил Клёнов. – Ну что, товарищ командир, он не умер. Может и нам попробовать. Только я из горла не могу, да и закусить нечего.
- Там в будке что-то от обеда осталось, - сказал Кутузов. – Сейчас принесу.
Рабочие вымыли самолёт и начали загружать оборудование. И тут Кутузов увидел канистру. Это было, как удар тока. Он остолбенело замер, затем воровато огляделся по сторонам и снова посмотрел туда, где лежала канистра. Возможно, он думал, что ему это мерещится. Но нет, канистра лежала на месте. Кутузов вытер грязной лапой выступивший на лбу пот и открыл рот. Так что же, ничто никуда не пропадало? Не может быть! Он подошёл, взял канистру, встряхнул. Да, та самая. И тогда он забрался в самолёт и спрятал её под старый промасленный чехол.
Лётчики, наблюдавшие за этой картиной из будки сторожа, давились от смеха.
- Предохранители у него не поплавятся? – испугался Клёнов. – Я же видел, как он буквально всё несколько раз перерыл в её поисках и уверен, что её там не было. А тут вдруг обнаружил. Мистика!
- Вот бы опять её вытащить и спрятать.
- Уж тогда точно у него предохранители вышибет. Так и до психушки недалеко.
Когда Римма увезла рабочих домой, Кутузов вошёл в домик задумчивый.
- Всё приготовил к отлёту, Лёша? – участливо спросил Долголетов.
- Да всё, - техник озабоченно похлопал себя по карманам. – И курить нет, как назло.
Григорий протянул ему сигареты. Кутузов закурил и уселся на скамейку с видом человека мучительно пытавшегося что-то вспомнить. Вечером в столовой он тоже был не разговорчив, несмотря на выпитую водку. Пропавшие и чудным образом вернувшиеся к нему вещи не давали покоя. Неужели у него галлюцинации? Где-то он читал, что такое бывает.
Утром они быстро оформили документы, получили на складе мясо и другие продукты, выписанные Риммой ещё вчера, зашли попрощаться с председателем и агрономом, после чего поехали на аэродром. Клёнов от продуктов отказался. На вопрос агронома, почему? – пробурчал что-то неопределённое. Стыдно говорить, что у него нет не только квартиры, но и холодильника. Да и зачем он, если нет квартиры?
- Меня завезёте к Горелову Лёше, - сказал Григорий. – Оттуда и дадите вылет на базу. Всё равно по расчёту вам ещё полтора часа работать.
Кутузов прогрел и проверил двигатель. Малышев около будки сторожа прощался с Риммой. Они обнимались и что-то говорили друг другу.
- Всё готово, командир, – доложил техник.
- Вперёд! Дима, кончай любовь! Да не забудь взять её адрес.
Попрощались с девушкой и взлетели. Сделали круг над аэродромом. Римма сиротливо стояла на опустевшем поле и махала рукой. Привычно пронеслись над деревней, покачивая крыльями, и взяли курс на точку Горелова.
- Если у Димы будут серьёзные намерения, то этот колхоз, кажется, не получит себе нового агронома, - сказал Григорий по СПУ Клёнову.
Ещё через час они, уже без командира звена, взлетели с оперативной точки Горелова, передали на базу вылет, как со своей точки, а ещё через час сорок уже заходили на посадку в аэропорту Бронска. Летели домой на высоте 900 метров, и она казалась им невероятно большой. Отвыкли летать выше 50 метров.
- На сегодня все свободны, - сказал командир, когда выключили двигатель. – Ты, Алексей Иванович, работай по своим планам. На базе мы тебе не начальники. Завтра к десяти утра, Дима, прибываем в штаб. Сдаём документы, уточняем обстановку и всё прочее. Может быть, несколько дней отдохнуть дадут, - мечтательно произнёс он.
Малышев уехал домой. Кутузов, как оказалось, пошёл угощать коллег самогоном и, насамогонившись, проспал в подсобке до позднего вечера.
Клёнову ехать было некуда. Знакомый диспетчер АДП выдал ему суточное направление в гостиницу, написав на нём одно короткое слово «Резерв».
----------------------------------------
Мы взлетали не раз и обратно всегда возвращались,
Хоть порою, казалось, замедлялось вращенье небес.
Ребята, ребята, мы не раз с этой жизнью прощались,
И воистину каждый не однажды из мёртвых воскрес.
Они взлетели ранним утром. Рейс на Симферополь им изначально не планировался, но его выпросил у командира Назарова Устюжанин. Пашке не отказывали, ибо он был главный доставала эскадрильи и в эпоху тотального дефицита был незаменим. В Симферополе можно было купить дёшево вино, овощи и фрукты, которые в магазинах Бронска днём с огнём не найти. А на рынке цены «кусались». Каждому надавали столько заказов, что на рынок в аэропорту придётся бегать несколько раз. Но к этому давно привыкли. Последние заказы, как всегда, делались у трапа.
Уже давно с ними не летал инструктор Васин. Доронин успешно ввёлся в командиры и работал самостоятельно. Этому предшествовала длительная подготовка, мучительные тренировки на тренажёре, где опытнейшие инструктора, как правило, бывшие лётчики и любители молодых командиров, гоняли до седьмого пота, что не делали с командирами старыми и опытными. Они вводили им все мыслимые и немыслимые отказы, вплоть до выключения всех двигателей. А это жутковато даже на тренажёре. Заболотный, не забывший инцидент с инспектором Поливановым, при утверждении на МКК один задал ему столько вопросов, что хватило бы всей эскадрилье.
Потом он две недели ждал вызов на МКК управления, где тоже задавали не меньше вопросов, да ещё пришлось раскошелиться на так называемые взятки: сыр, мёд, хорошие напитки. Всё это было жутким дефицитом. Дело-то в том, что любой дурак, простите, может задать такое, чего не знает даже самый умный. Такие взятки в управлении давно стали нормой.
- Да за такие продукты, если бы ты и не лётчик был, я бы тебе подписал аттестацию, - смеялся Устюжанин.
Потом ещё две недели он ждал утверждения из министерства, пока не подпишет его документы министр. Только после этого в пилотском свидетельстве поставили номер приказа об утверждении его командиром корабля. Вторым пилотом к нему определили Александра Малышева – старшего брата Малышева Димы, летающего на Ан-2.
На высоте семи километров в наборе у них повалил дым из-под центральной приборной доски. Сначала появилась тонкая змеевидная синеватая струйка, и Пашка спросил:
- Штурман у нас курить, что ли начал? – и наклонился вниз посмотреть к нему в кабину, но тут же понял, что происходит. – Эдька, кажется, горим!
- Вижу. Сможешь определить, что горит?
- Нет времени. Нужно всё выключать.
- У меня что-то с энергопитанием происходит, - сказал снизу Ипатьев. – Все стрелки взбесились.
До него ещё не дошёл ни запах горящей проводки, ни сам дым, поскольку его кабина расположена внизу под ногами пилотов и ниже центрального пульта. Дым быстро заполнял кабину.
- Выключить все ненужные потребители и генераторы, - приказал Доронин. – Приготовить кислородные маски. Приступаем к экстренному снижению, возвращаемся обратно. Шасси выпустить! Штурман, проси кратчайший подход и экстренную посадку.
Специалисты знают, что самыми опасными пожарами считаются пожары на гражданских самолётах и подводных лодках. Ни там, ни там очаг пожара покинуть нет возможности. Хотя в лодке, смотря по ситуации, можно уйти в другой отсек. Чтобы уйти от очага пожара лодке нужно всплыть, а самолёту сесть. Но не всегда на это хватает времени. Из военного самолёта можно сигануть с парашютом, и… гори он, этот самолёт, синим пламенем. На гражданском самолёте этого не сделаешь и если суждено сгореть – гореть будешь на рабочем месте и сгоришь вместе с пассажирами.
Снижение им разрешили мгновенно. Впрочем, они уже снижались со скоростью 35 метров в секунду.
- Все генераторы и потребители выключены, - доложил штурман.
Они уже потеряли два километра высоты. Стрелки высотомеров крутились, словно бешенные: три секунды – сто метров долой!
- Кажется, дымление прекратилось, - сказал Пашка. – Вероятно, где-то закоротило проводку.
Дышать можно было уже и без кислородных масок. Вентиляция рассеяла остатки дыма, и в кабине стоял только запах горелой изоляции.
- Командир, - раздался в наушниках голос проводницы. – Пассажиры интересуются, почему возвращаемся?
- Скажи, что возникла маленькая неисправность.
- Понятно. В салоне появился какой-то посторонний запах. Тут все встревожены.
- Ничего, всё нормально. Мы скоро сядем.
Проводники никогда не беспокоили лётчиков без особой необходимости и поэтому связь прекратили. Они понимали, что у лётчиков нештатная ситуация, экипаж занят и сделает всё возможное для безопасного завершения полёта.
- Я подведу вас ближе к четвёртому развороту, – сказал Ипатьев. – Успеете погасить скорость?
- Успеем, Саша, успеем.
Диспетчер, освобождая ближайший коридор подхода, приказал отвернуть двум бортам. Ещё один направил в зону ожидания. Остальные пока снижались и набирали свои заданные высоты по плану.
- Ваше удаление – сорок. Как обстановка на борту?
- Нормальная обстановка, - ответил Доронин. – Дымление прекратилось.
Погасили скорость, выпустили остальную тормозную механизацию и через шесть минут уже катились по полосе. Вдоль неё стояло несколько пожарных и санитарных машин.
- Встречают по полной программе, – сказал Устюжанин.
На стоянке их ожидали несколько взволнованных инженеров и техников во главе с начальником АТБ Дрыгало, Заболотным, инспектором Кухаревым и ещё одним инспектором, которого приняли в помощь не справляющемуся с валом бумаг Никите Петровичу.
- Готовьтесь, сейчас налетят, аки вороны, - произнёс, глядя на них через форточку, Доронин. – Объяснительные писать не разучились?
- Ничего, отобьёмся, - успокоил механик. – Нашей вины тут не просматривается и в микроскоп.
- Жалко только, что рейс медным тазом накрылся, - сказал второй пилот.
- А, может быть, на резервном самолёте полетим? – с надеждой в голосе произнёс Ипатьев. – Заказов-то сколько пропало.
- Держи карман шире. А кто объяснительные записки творить будет? Достоевский?
- Да вот они, резервные, уже пошли к самолёту.
Это был экипаж Владимира Палды.
- Сейчас Никита, как всегда, спектакль разыграет, начнёт с устрашения, нагонит туману, заберёт свидетельства, как будто мы уже преступники, и официальным голосом предупредит, что лучше нам сразу и честно во всём признаться, - сказал Малышев.
- Так он только с химиками поступает, - возразил Доронин. – Сейчас время уже не то, чтобы издеваться, могут и послать куда-нибудь.
Свидетельства у них не забрали. Никто не пытался их допрашивать. Только Дрыгало уточнил несколько моментов, после чего во всеуслышанье помянул маму какого-то инженера и пообещал его сгноить.
- Идите вот с ним, - кивнул Кухарев на нового инспектора, - напишите объяснительные, как всё было, отдайте ему, пройдите медобследование и можете быть свободны.
- Поняли, - кивнул Доронин.- Пошли, ребята.
На следующий день была готова расшифровка их переговоров и действий за все 25 минут полёта. Никаких отклонений в работе экипажа, кроме нескольких непечатных выражений, зафиксированных магнитофонной лентой, комиссия не нашла. С непечатными выражениями согласились, мол, ещё мягко крыли ИАС (инженерно-авиационная служба). Но Заболотный всё же предупредил, что в технологии переговоров таких выражений нет. Их допустили к полётам. На разборе полётов лётного отряда объявили благодарность за быстрые и грамотные действия, предотвратившие пожар на воздушном судне, могущий привести к тяжелейшим последствиям. Вспомнили подобный же случай, происшедший у Саши Сазонова на самолёте АН-24 после взлёта в Ижевске. Они тогда тоже успели сесть на аэродроме вылета. А в адрес АТБ и его руководителя Дрыгало были сказаны слова, отнюдь не лестные. Начальник АТБ в очередной раз пообещал сгноить виновных.
Кстати, у Сазонова в начале третьего тысячелетия, когда в Бронске уже не было своих самолётов Ан-24 (распродали и списали) в Сургуте произошёл дикий случай – оторвался в полёте… винт правого двигателя.
Они взлетели с пассажирами на борту и успели набрать высоту 1500 метров. И тут самолёт, летевший спокойно и уравновешенно, как-то неестественно дёрнулся и звук работы двигателей неожиданно изменился. Приборы правого двигателя начали показывать какую-то чепуху: давление масла и топлива упало, а температура и обороты возросли. В таких случаях раздумывать некогда.
- Правому – флюгер! – скомандовал Саша. – Закрыть пожарный кран правого двигателя! Посмотри, что там с ним? – приказал второму пилоту, так как с его кресла правый двигатель не виден.
Второй лётчик повернулся назад, посмотрел, и лицо его вытянулось в гримасе страшного удивления.
- Командир, а флюгировать нечего. Ё моё!!
- Что значит – нечего?
- Там нет винта!
- Где? – опешил Сазонов.
- На двигателе. У него нет винта!
- Чего ты несёшь? – выпрыгнул из сиденья Сазонов. – А… где же он?
- Когда вылетали – был, - произнёс опешивший бортмеханик.
Двигатель экстренно выключили и провели бесполезное флюгирование, скорее по инерции. Помнится, в Бугульме при заходе на посадку в районе четвёртого разворота отказал двигатель у Ан-24, экипаж зазевался с флюгированием и самолёт упал с высоты 500 метров. Перестающие создавать тягу лопасти создают такое сопротивление, что самолёт теряет скорость, словно упираясь в невидимую стенку.
-Ё… твою мать!!- ахнул Сазонов. – А куда же винт делся?
- Улетел, - сказал второй пилот, кивнув вперёд и вниз.
Они срочно развернулись и сели на одном двигателе в аэропорту вылета. У технарей, встречавших их на перроне, шапки на головах приподнялись, когда они увидели вместо правого двигателя что-то непонятное и непривычное глазу. Хорошо, что правый двигатель, хорошо…
Много там чего было хорошо. Повезло. За всю историю мировой авиации случаев таких – единицы. Если бы сорвался винт левого двигателя, он мог бы изрубить их на куски, как электрическая мясорубка рубит мясо. Винт улетел и упал в какую-то деревню прямо на огород, наполовину зарывшись в землю, чем привёл в неописуемое волнение хозяина. Успокоившись, он решил: раз бог послал ему больше 200 кило цветного металла – его нужно сдать, приличные деньги получит. Но задуманное осуществить не успел. Приехала комиссия и, изрядно перепугав хозяина, увезла винт на исследование причины происшедшего.
А что там выяснять? Просто так винты от самолёта не отделяются. Конечно, нарушение технологии работы. Где? Или на заводе-изготовителе или на предприятии, которое эксплуатирует самолёт. А цена этому – жизни 50-ти человек, если бы не опыт и мастерство экипажа. Седые волосы пассажиров и лётчиков не в счёт.
Память хранит ещё один удивительный случай халатности и разгильдяйства в авиации. Вернее сказать, преступления. После взлёта на Ан-2 оторвался и улетел… вперёди самолёта, нет, не винт, а полностью весь двигатель. Да, улетел! По законам инерции. И не только. Какое-то время лопасти ещё создавали тягу и тянули двигатель вперед, пока в топливной системе двигателя был бензин. Тянули, но уже без самолёта. А всё просто. При замене двигателя, отработавшего свой ресурс, новый просто не закрепили к моторной раме, а лишь, как говорят, наживили. Подсоединили все коммуникации, а остальное забыли.
Каким-то чудом лётчикам удалось (жаль не сохранились их фамилии) посадить, а, точнее сказать – приткнуть на лес, потерявший центровку самолёт и спасти жизни свои и 14 пассажиров. Ах, жизнь! Кого-то ты безрассудно и бездумно толкаешь на преступление, а кого-то потом из-за этого на подвиг.
- Эх, господа-товарищи, - сказал Устюжанин после разбора, – как всё же хорошо возвращаться на родную землю после таких нервноволнующих полётов. Жизнь по иному видеть начинаешь. А то летаешь-летаешь – и ничего не происходит. Даже скучно. Возвращаешься из такого скучного полёта – и ни одного седого волоса не добавилось. И жене рассказать нечего, когда спросит, как слетали?
- У тебя же нет жены, балабол, - покосился на него Ипатьев.
- Это неважно, - отмахнулся Пашка, - зато у тебя есть. Или она про это не спрашивает?
- И про это спрашивает. Иногда.
- А ещё про что?
- А вот угадай с трёх попыток.
- И гадать нечего. Все женщины – большие любители зарплаты мужей, и про это спрашивают регулярно, и не задумываясь. Как будто, так и надо. В силу сложившегося стереотипа. Мало того – пытаются полностью конфисковать зарплату, естественно, вместе с заначкой.
- Заначку заранее надо прятать, - улыбнулся Доронин. – Под погоны. Тогда не сразу найдёт.
Все засмеялись. Сразу вспомнился командир самолёта Киселёв.
Лет пять назад, как раз в канун перестройки, его экипаж пошёл в отпуск. Получили расчёт и отпускные, тогда ещё всё давали минута в минуту, и по древней традиции решили это дело отметить в ресторане, благо сухого закона не было, а напитки стоили копейки. Уже в процессе оного мероприятия вспомнили, что дома может произойти капитуляция, то есть вручение жене всей зарплаты. А чтобы этого не произошло, нужно заранее припрятать заначку. И припрятали, кто куда. Киселёв долго думал, куда припрятать. Дело в том, что жена его исправно чистила вместе с его одеждой и карманы, даже секретные, пришитые в рукаве мундира или так называемые пистоны в брюках.
И он решил спрятать деньги под… погоны. Отпуск отметили славно, и домой Киселёв прибыл на автопилоте. А утром просто забыл про заначку. Естественно денег в карманах уже не нашёл. По пьянке произошла капитуляция, решил он.
Как-то, проводя дома ревизию домашнего скарба, жена сказала, что его старая форма только зря занимает место в шкафу и её нужно отвезти на дачу. Киселёв не возражал.
- Я тебе отпорю погоны, и будешь работать в ней на даче по хозяйству, - сказала она.
Как раз была суббота – день домашней уборки так не любимый мужчинами. ( Подай то - не знаю, что! Принеси это – не знаю, где лежит. Пропылесось ковры, чего расселся? Вытащи мусор – заросли уже в нём. Опять грязные носки бросил! Этот дурацкий футбол, и т. д. и т. п.)
И поэтому Киселёв укатил с утра на машине на дачу. Вернувшись вечером домой, он обнаружил два старых форменных пиджака на полу без погон. Но новая форма, пальто и плащ тут же валялись на полу и тоже были без погон. Мало того, они были варварски надорваны.
- Ты чего наделала? – вскричал он. – Зачем ты срезала погоны на новой форме и на пальто? Я ещё не на пенсии.
- Не на пенсии? – ледяным тоном проговорила супруга. – Так будешь на пенсии.
Вторая половина у Киселёва была весьма экспансивной и ревнивой особой и, случалось, в порыве благородного ревнивого гнева, занималась рукоприкладством. Только теперь он заметил, что она именно в таком состоянии.
- Это что? – сунула она ему под нос несколько спрессованных двадцатипятирублёвок. – Что это, я спрашиваю?
- Ну, деньги, - ответил он, - но причём здесь мои погоны?
- Он, паразит, ещё имеет наглость шлангом прикидываться! – взвизгнула жена. – Эти деньги ты прячешь от меня, чтобы водить по ресторанам своих шлюшек стюардесс?
- Чего ты несёшь? Попридержи язык. Это хорошие девушки.
- Ах, хорошие? – она схватила пиджак и начала с остервенением колотить им по голове и плечам Киселёва.
Он не сопротивлялся, только прикрывался рукой. Вдоволь намахавшись, жена отбросила в сторону орудие избиения и всхлипнула. А Киселёв с трудом вспомнил, откуда под погонами оказались деньги. Там они пролежали несколько лет. Эту историю он, смеясь, рассказал экипажу, и скоро о ней узнал весь отряд.
- Хорошо нам с тобой, командир, - смеялся Пашка, - заначку не от кого прятать.
- Только от самого себя, чтобы целее была, – смеялся Малышев. – Кстати, почему бы вам и не жениться? Квартиры у вас есть, машины – тоже. Только жены и дачи не хватает.
Пашка жил в однокомнатной квартире. Поскольку ему, как холостяку, в обозримом будущем получение квартиры от аэропорта не светило, его родители разменяли трёхкомнатную на двух и однокомнатную с доплатой. Доронин же двухкомнатную квартиру получил благодаря своему бывшему тестю. После получения ордера он ещё два месяца жил у своей бабульки.
В конце 80-х советские магазины были пусты. Купить какую-то мебель в них было невозможно. Её нелегко было даже достать. Что бы он делал без Пашки и его связей? Прямо со склада они увезли приличный мебельный гарнитур. Пришлось, естественно, переплатить. Потом Пашка достал ему импортный телевизор и холодильник.
- Всё остальное сам достанешь, - сказал после этого Устюжанин. – Ты и так меня должен на руках носить.
- Понесу, – пообещал Эдуард. – Достань ещё что-нибудь для кухни. Не на полу же там сидеть.
Пашка достал ему кухонный гарнитур. Потом оказалось, что телефон в квартире установить тоже практически нереально.
- Его ещё не всем участникам Куликовской битвы установили, - жаловался он, побывав на ГТС (городская телефонная станция). – Даже фронтовикам последней войны поставят только тогда, когда они умрут. Это точно.
Пашка нашёл выход через тех же торговых работников и телефон Доронину поставили. За это они перевозили из южных аэропортов с тонну всяких овощей, фруктов и вин.
- Ну вот, Эдька, теперь тебе можно жениться, - сказал Васин, осмотрев квартиру.
В тот день у него собрался почти весь личный состав эскадрильи по поводу утверждения его командиром и выполнения им первого самостоятельного полёта в этой должности. Традиция была незыблема с первых дней авиации.
- Я же женат, Герард Всеводолович.
- Знаю. Но разве это жизнь? – вздохнул Васин. – Но давай сейчас не будем об этом, а лучше выпьем за нового командира и за то, чтобы, улетая, мы всегда возвращались.
В зале шумели и спорили о чём-то за столом подвыпившие коллеги, а они уединились на кухне за бутылкой коньяка.
- Спасибо тебе, Герард Всеводолович, - сказал Доронин, поднимая рюмку.
- За что?
- За ввод в строй. За то, что сделал из нас экипаж. Если бы не ты…
- Забудь о прошлом, Эдуард. Никаких «если бы». А делать лётчиков из… лётчиков – это моя работа.
- Хорошо. Но всё равно спасибо, что поддержал в трудную минуту. Работал бы я сейчас где-нибудь в речном порту грузчиком. Поверь, командир, мне тогда было всё безразлично.
- Верю. У многих бывают в жизни такие моменты. Их нужно уметь пережить. Но всё позади и пора подумать о личном.
Они тогда проговорили на кухне долго, пока их не хватились гости, пожелавшие выпить за корифея и ветерана Васина.
И вот уже почти два года Доронин летает командиром. Год назад бывшая жена, наконец, согласилась на развод и они тихо, и мирно развелись и стали почти друзьями. Ну, не друзьями, но и не врагами. Даже отметили это дело в ресторане вместе: он, Устюжанин, Элеонора и её младшая сестра Карина. А у Пашки с Кариной возникли после этого обоюдные симпатии.
И пора бы подумать о личном, но… где эта Ольга, где её искать? Обычный курортный романчик, казалось, должен был забыться, но никак не хотел забываться. Прилетая в Москву, он скупал там все газеты, которые не продавались в Бронске, отыскивал на последней странице номера телефонов и звонил. И всюду ему отвечали, что похожей по его описанию женщины по имени Ольга у них нет, и никогда не было. Потом он взялся за журналы, но и там такой не было.
Как глупо получилось, что они не оставили друг другу телефонов и адресов. А возможно она вовсе и не корреспондент. Мало ли, как люди представляются друг другу на отдыхе. Ведь флирт на юге ни к чему не обязывает. Возможно, что она давно уже помирилась со своим барменом с университетским образованием и про него забыла. Ну, допустим, не забыла. Курортные романы не забываются. Но это ничего не значит, осталась просто память, ну и что? Юг – есть юг. Им обоим было одиноко в тот момент, вот и всё! Как там в песне:
Вот и встретились два одиночества,
Развели у дороги костёр,
А костру разгораться не хочется –
Вот и весь разговор!
Но что-то ему говорило: нет, это не так, не так. Где же ты, где?
Что ж, курортные романы долгими не бывают.
---------------------------------
После девяти дней ежедневных полётов им дали два выходных дня подряд. Если учитывать, что прилетели они утром, то получается почти три дня. Лето - пик работ в авиации, забудь, пилот, про отпуска и нормальные выходные. Если ты прилетел в час ночи, то завтра днём у тебя выходной, а вечером – снова в рейс. Что можно сделать за такой выходной - никого не интересовало. На первом месте была работа с её вечной нехваткой штурманов, пилотов, механиков. Не испытывалось нужды только в командном составе. Этих всегда хватало. По крайней мере, в транспортной авиации.
Командиры эскадрилий всячески исхитрялись продлевать рабочее время лётного состава правдами и неправдами. Его, как это ни странно, не приписывали, а наоборот, не дописывали. Иначе в конце месяца остановились бы все полёты. Этого никто допустить не мог. Бобров неоднократно напоминал об этом.
Но им дали целых два дня и три вечера. Некоторые лётчики даже косо посматривали на них, вернее, на Устюжанина. Этот доставала всё выпросит.
Накануне они вернулись из Сочи.
- Живут же люди! – вздыхал Пашка, глядя на взлёте на пляжи, усыпанные голыми телами. – А я уже забыл, когда летом был в отпуске.
- Ты любишь тёплую водку и потных женщин? – спросил Малышев, не отрываясь от управления.
- Не люблю. Но всё равно летом отдыхать лучше.
- Ничего, мужики, завтра отдохнём, - сказал Доронин.
На эти два дня они запланировали уехать с ночёвкой на какое-нибудь озеро, где можно порыбачить. Но отдых не получился. Прекрасная с вечера, утром погода испортилась. То и дело принимался моросить мелкий дождик и дул порывистый холодный ветер, хотя было довольно тепло. Но они-то знали, что за фронтом тёплым следует фронт холодный и уже ночью или на следующий день резко похолодает.
В девять утра Эдуарду позвонил Пашка.
- Если и есть на земле невезучие люди, то это мы. За всё лето единственный раз выпросили спаренные выходные, а погода подлянку устроила. Что будем делать? Я на метеостанцию звонил – ничего хорошего не обещают. Будет хуже.
- Оставим поездку до лучших времён.
- А что с вином и провиантом делать? Прокиснет ведь.
Два дня назад они специально для этого купили в Анапе две пятилитровые канистры вина, фрукты и овощи.
- Не прокиснет, а фрукты и так сожрём, не убивайся. Вино до лучших времён оставим.
- А если таковые не наступят? Чего ждать? Под шум дождя оно бы и дома неплохо пошло. Кстати, тебе никто не звонил?
- Ты первый, а что?
- Какая-то дама мне звонила, но интересовалась тобой.
- Да? А почему тогда звонила тебе? И кто это?
- Она только сказала, что ей дал телефон кто-то из наших лётчиков.
- Странно. Ну, да ведь твой телефон все знают, поскольку ты – главный доставала отряда. А что ей надо от меня?
- Этого она не сказала. Но твой номер я ей дал.
- Зачем? Я сексом по телефону не занимаюсь. Сначала хотя бы нужно её увидеть. Может, страшна ликом.
- У страшных ликом прекрасные души. Но если позвонит ещё, я скажу, что забыл твой номер. Пока!
- Будь здоров. Позвони всем и дай отбой.
- Сделаю.
Он решил немного прибраться дома. От звука заработавшего пылесоса ирландская кошечка по имени Дуся, мирно дремавшая в кресле, задрав хвост, убежала на кухню. Уборка долго времени не заняла.
Затем он заварил кофе, сделал пару бутербродов и уселся в кресло перед телевизором. В другом кресле устроилась вернувшаяся с кухни Дуся.
На первом канале кричали и спорили, как всегда, депутаты, как быстрее и лучше наладить жизнь в России. Им давно уже никто не верил. На остальных каналах были стрельба, взрывы, драки, погони. Американская мура, которой последнее время стали буквально заваливать страну.
Кофе кончилось, но бутерброд остался, и он пошёл на кухню заваривать ещё одну порцию. Дуся последовала за ним.
- Главный академик Иоффе доказал, коньяк и кофе, - мурлыкал он, наливая чашку и пританцовывая при этом.
Оказалось, что… не оказалось сахара, кончился. Его продавали по талонам, а в магазин в такую погоду идти не хотелось. Да и по талонам сахара могло не быть. Требовательно мяукнула Дуся.
- Ах, ты! Прости меня, девочка! Я едва не оставил тебя без завтрака. Сейчас исправим.
Из бара он вытащил бутылку коньяка, который они, как и кофе, привозили из Одессы. На Привозе есть всё, в России – ничего. Себе налил рюмку, Дусе – молока. И снова устроился у телевизора. Кофе без сахара он не любил, но что делать? Талоны на сахар, как и на все другие продукты, в том числе и водку, он в этом месяце даже не получал. Стоять в диких очередях у него просто не было времени. Да и имея талоны, можно было ничего не купить, так как продукты расходились буквально в считанные часы, а потом полки снова становились пустыми, а продавцы, зевая, не знали, чем им заняться. Перестройка вступала в решающую фазу.
Дуська, позавтракав, снова улеглась в кресле. Он продолжал переключать каналы в надежде найти что-нибудь приемлемое. Ничего! Всюду одна чепуха со стрельбой. На одном из каналов был какой-то идиотский секс со страшными, потасканными женщинами. Немного посмотрев, переключил дальше. Дебильная реклама. Ага, вот и музыкальный канал. Три безалаберно полуодетых юнца, дёргаясь и гримасничая, пели под гитары что-то непонятное. Он напряг воображение, прислушался:
Ой, мама, ой! Ой, мама, ой!
Ой, мама, лю! Ой, я люблю!
С ума сойти! Это повторялось несколько раз, после чего полураздетые девицы, также кривляясь, им подпевали, вернее, подвывали: а-а-аа, у-у-уу, а-а-аа, у-у-уу! И всё повторялось снова. Дуська, задремавшая было в кресле, открыла глаза, шерсть её взъерошилась.
- Тебе тоже не нравится сие искусство, Дуся? Интересно, для кого они это показывают и зачем? Не все же в этой стране дебилы.
« Во что превратили перестройщики телевидение! - подумал он. – Похоже, оно стало худшим вариантом самого дерьмового американского канала».
И он переключил на тот канал, где был секс. Уж лучше он, чем погрязшие в бесконечной болтовне депутаты или эти горланящие юнцы. Только взялся за рюмку, как зазвонил телефон. Он взглянул на часы, ровно половина двенадцатого. Поставил рюмку обратно, взял трубку.
- Говорите. Если не ошиблись номером, я слушаю.
- Если вы Эдуард – значит, я не ошиблась, – раздался в трубке женский голос.
Он сразу понял, что где-то такой голос слышал. Но где? То, что в нём прозвучали знакомые интонации - не сомневался.
- Вы не ошиблись, - ответил он, напряжённо пытаясь вспомнить, кому принадлежит голос. Вот, чертовщина!
- Не узнали меня? Мы с вами давно не разговаривали.
- Да, давненько, - хмыкнул он.
Всё ясно. Какая-нибудь мочалка из любителей звонить холостым мужикам. Но голос? Это его остановило от того, чтобы положить трубку на рычаг. И он спросил, надеясь выяснить, чей это голос:
- А когда мы разговаривали с вами последний раз?
- Я Лукашова. А разговаривали мы…
- Я не знаю ни одной женщины с такой фамилией.
- Не знаете? – голос в трубке как-то безнадёжно осел. – Извините, я полагала, что вы меня ещё не забыли. Я Ольга Лукашова.
- Ольга?
Нет, этого не может быть. При имени Ольга он мгновенно вспомнил, кому принадлежит голос. Но… этого не может быть!
- Ольга! – заорал он в трубку. – Ольга! Мы тысячу лет не разговаривали, нет больше. – Это правда, ты?
- Правда, - раздалось в трубке. – Правда.
Теперь он не сомневался. Тихий, нежный, чуточку с картавинкой грудной голос.
- Ольга! Как ты меня нашла?
- Это было очень трудно. В Бронске сотни две объединённых отрядов, - иронично ответила трубка.
- Ах, да. Где ты? Откуда звонишь?
- Из гостиницы «Урал».
- Это где такая?
- Вы, кажется, поглупели, товарищ командир. Эта гостиница на улице Советской города Бронска. Знаете такой?
- Так ты здесь? – заорал он. – И я сейчас тебя увижу?
- Если захотите.
- Я уже хочу! Сейчас я приеду! Дуська, дай мне мою одежду, - потянул он из-под кошки брошенную с вечера на кресло рубашку.
- Не кричите так. Как же вы уедете и бросите одну какую-то Дусю?
- Какая Дуся? А, это кошка. Я тебя с ней познакомлю.
- Буду очень благодарна, давно не знакомилась с кошками. Но вы уверены, что нам нужно увидеться? Может, ограничимся разговором по телефону?
- Я уверен? Да я обзвонил все московские газеты и журналы, отыскивая Ольгу. А ты погрязла в неизвестности. Как ты говоришь, твоя фамилия?
- Лукашова. Но я не работаю ни в газетах, ни в журналах.
- Сама же говорила, что ты корреспондент.
- Я и есть корреспондент, только всесоюзного радио.
- Радио?!
- Да, радио. Если бы ты его слушал – мог бы меня услышать.
- Мама мия! – выдохнул он. – Как я не догадался! Ольга!
- Да!
- Я сейчас приеду и задушу тебя.
- Я вызову милицию.
- Я задушу тебя в объятиях.
- Но мне ещё хочется пожить.
К гостинице он подъехал через 15 минут. У подъезда под зонтиком стояла Ольга. Эдуард выскочил из машины, не заглушив двигателя, и прямо через лужу бросился к ней.
- Здравствуй! Как ты сюда попала?
- Такая у меня работа – летать в командировки.
Он взял её мокрую ладонь, прижал к щеке, потёрся об неё и поцеловал.
- Оля?
- Что, что?
- Почему ты так долго не прилетала? – он, не отрываясь, смотрел в её счастливые и чуточку лукавые глаза. – Ты мне не поверила тогда, да? Не поверила? Может, и сейчас не веришь, скажи?
- У тебя поехала машина.
- Что? Какая машина?
- Твоя машина, на которой ты приехал. Она поехала.
- К-куда?
- Не знаю, - пожала она плечами.
Не поставленный на тормоз автомобиль покатился и упёрся в бордюрный камень.
- Поехали ко мне, что же мы под дождём стоим. Слушай, я ещё не верю, что это ты.
В машине они бессвязно говорили, перескакивая с одного на другое, как обычно бывает с людьми, которые долго не виделись. И ему казалось, что в этом году ещё не было лучше погоды, чем сегодня, хотя дождь поливал всё сильнее.
У подъезда дома, прежде, чем выйти из машины, он обнял её.
- Ольга?
- Что, что?
- Это не сон? Это правда, ты? Я по тебе страшно соскучился. Как ты догадалась прилететь?
- Наш шеф задумал радиоочерк о бронских нефтяниках. Я сказала, что у меня здесь есть знакомые, работающие в этой отрасли, и он направил меня.
- Я люблю твоего шефа, а твоих знакомых убью. Я страшно ревнив.
- Я обманула твоего любимого шефа. Единственный знакомый у меня в этом городе – это ты.
Он целовал её глаза, нос, губы. А потом ощутил её слёзы.
- Не спрашивай ничего, - шептала она, - это сейчас пройдёт. Я ведь не хотела звонить. Прошло столько времени… Кто я тебе? Пляжная девушка, о которой остались в лучшем случае приятные воспоминания. Мало ли таких? Сюда я летела на вашем самолёте, показала удостоверение и попросилась в кабину. Пустили. У лётчиков спросила, знают ли тебя. Я ведь твою фамилию запомнила. Мне ответили, что ты из другой эскадрильи, а один из них, кажется, бортинженер дал мне телефон Павла, сказав, что вы из одного экипажа и что у тебя телефона нет. Оказалось, есть. На вопрос, кто я тебе, ответила, что одноклассница, но давно тебя не видела, так как живу в Москве и ничего не знаю о твоей жизни. Один из лётчиков сказал, что у тебя какая-то крутая жена. Ты говорил тогда у моря о ней. И я решила не звонить тебе. Я завтра утром улетаю. А сегодня подумала: а почему одноклассница не может позвонить однокласснику? Если бы трубку взяла женщина, я бы просто извинилась и сказала, что ошиблась номером. Вот и всё!
Ольга порывисто вздохнула, прижалась к нему и спросила:
- Я правильно сделала, что позвонила?
- Да, мой хороший, да! С ума сойти! Всё висело на волоске. Но завтра ты никуда не полетишь. И послезавтра – тоже.
- Но у меня билет. И командировка кончается. Я же здесь уже пять дней. Успела на вертолёте полетать по области. Собирала материал. Мне нужно очерк готовить. Иначе, - улыбнулась, - твой любимый шеф с работы выгонит.
- Не выгонит. Ты сегодня позвонишь ему и скажешь, что выходишь замуж.
- Ты в своём уме? Что там подумают? Меня послали сюда делать очерк о нефтяниках, а не замуж выходить.
- Тогда ты заболеешь. Справку найдём. У меня есть знакомый доктор. Профессор.
- Нет, Эдик. Единственное, что я могу себе позволить – это улететь не утром, а вечером.
- Это много для тех, кто видится каждый день, но мало, кто видится раз в два года.
- Согласна, но постарайся меня понять.
- Я уже понял, - вздохнул он. – Пошли домой.
- Познакомься, это Дуся, - сказал Эдуард, когда они вошли в квартиру.
Кошечка подбежала и стала тереться об их ноги. Услышав своё имя, на всякий случай мяукнула.
- Это и есть та самая квартира, которую ты получил с помощью бывшего тестя?
-Да.
- И твоя… жена на неё не претендует?
- Уже год, как мы разведены. И нет свободней в этом городе человека, чем я, а сегодня ещё и счастливей. Теперь я всегда буду благодарить дождь. Если бы не он, то сегодня и завтра меня бы в городе не было. И мы бы не встретились.
- Ты, правда, рад меня видеть?
- Нет, я сейчас точно кого-то задушу. Дуся, отвернись…
Вечером позвонил Пашка.
- Я одурел сидеть дома, - взмолился он. – Лучше бы мы работали в такую мерзкую погоду. Тебе не кажется, что вино у нас всё-таки может прокиснуть? Может, дохромаешь как-то до меня без машины? Посидим, поохаем, о светлом будущем помечтаем. В такую погоду только мечтать.
- Я бы пришёл, Пашка, но я не один.
- Да куда твоя Дуська денется!
- Её не Дуся, её Ольга зовут.
- Ты чё, брат, ещё одну кошку завёл? Гарем разводишь?
- Развожу, - улыбнулся он. – А, может, ты ко мне подскочишь? Только захвати виноградного вина для моих дам.
- Командир, принял что ли? Где ты видел кошек, пьющих вино? Да ладно, сейчас прибуду.
Минут через 15 раздался звонок.
- Открывай, это Павел, - кивнул Эдуард на дверь и ушёл на кухню.
- А… это куда я попал? – застыл в дверях Устюжанин с канистрой в руках. – Ты кто такая? А где Эдик?
- Фу, как грубо, - улыбнулась Ольга. – Он на кухне, ужин готовит.
- Чего-о? Ужин? Не зря весь день льёт дождь. Он что, чай варит?
- Почему чай?
- А больше он ничего варить не умеет. Как и я, кстати. Нет, а кто ты такая? То есть, вы?
- Да ладно уж, ты – так ты.
- Кажется, это вы… ты звонили по телефону?
- Звонила, - поправила она растерявшегося механика.
- Да, звонила. И я дал тебе… то есть тебе телефон Доронина. А мог бы и не дать.
- Пашка, если бы ты это сделал – я бы тебя убил, - вышел из кухни Эдуард и обнял Ольгу за плечи. – Познакомься, это Ольга. Она, кажется, моя жена.
- Рад познакомиться с «кажется женой». Но откуда она? Мы же должны быть на рыбалке.
- И хорошо, что не поехали. Иначе бы у меня не было жены.
- Кажется, жены, - поправил Пашка и покачал головой. – О, времена! О, нравы! До чего нас довела перестройка! Ещё утром у тебя не было «кажется, жены».
- А теперь есть. И вот что я предлагаю. Ты сейчас позвонишь Карине и привезёшь её сюда на моей машине. Она у подъезда стоит.
- Я на своей приехал.
- А как же это? – сделал характерный жест Эдуард.
- Гаишники не дураки под дождём стоять, - ответил Пашка. – А вот Карину привести не могу. Твои бывшие родственники говорят, что им хватило одного лётчика.
- Действительно, - засмеялся он. – Бедные люди. Но вообще-то они хорошие. А что думает об этом сама Карина?
- Она уверена, что мы хорошие.
- Тогда звони.
Через сорок минут Пашка вернулся вместе с Кариной. Общительная, весёлая и жизнерадостная девушка способна была очаровать любую компанию.
- Эдик, - защебетала она, - ничего не говори, я всё знаю. Здравствуйте, Ольга, меня зовут Карина. Можете просто Кар, как вот этот, - кивнула на Пашку, - называет. Как будто я ворона. Знаю, если б не дождь – вы бы не встретились. Остальное потом расскажете. Вот, - поставила она на стол бутылку армянского коньяка, - у папочки стибрила.
- Воровать нехорошо, - улыбнулся Эдуард, любуясь девушкой.
Карина была не так красива, как её старшая сестра, но её обаяние и милые ямочки на щеках были способны свести с ума. Пашка около неё глупел от счастья. Кажется, он первый раз в жизни по настоящему влюбился.
- Не знал, что ты воришка, – обнял её Устюжанин.
- У него много, а бог велел делиться, - засмеялась девушка. - Он даже не заметит пропажи. Но я ему потом скажу. Лишь бы мамочка не узнала. Ой, что будет!
Они провели прекрасный вечер, много говорили, шутили, смеялись, пели и танцевали. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, Карина с Ольгой прекрасно понимали друг друга. От двух выпитых рюмок Карина раскраснелась и выразила желание спеть романс.
- Эдька, я не умею играть на гитаре, только на пианино, так что аккомпанируй.
- Попробую, - взял тот гитару.
Первый куплет они подстраивались друг к другу. Дальше мелодия зазвучала увереннее.
Ах, без тебя жизнь так постыла!
Я день и ночь одна грущу,
И если чувство не остыло
Вернись назад – я всё прощу.
- Это цыганский романс, - произнесла скороговоркой девушка, - в переводе с польского. Мы же ведь из старинного рода польских цыган. Его часто пела моя бабушка.
И она продолжала:
Хоть порою, казалось, замедлялось вращенье небес.
Ребята, ребята, мы не раз с этой жизнью прощались,
И воистину каждый не однажды из мёртвых воскрес.
Они взлетели ранним утром. Рейс на Симферополь им изначально не планировался, но его выпросил у командира Назарова Устюжанин. Пашке не отказывали, ибо он был главный доставала эскадрильи и в эпоху тотального дефицита был незаменим. В Симферополе можно было купить дёшево вино, овощи и фрукты, которые в магазинах Бронска днём с огнём не найти. А на рынке цены «кусались». Каждому надавали столько заказов, что на рынок в аэропорту придётся бегать несколько раз. Но к этому давно привыкли. Последние заказы, как всегда, делались у трапа.
Уже давно с ними не летал инструктор Васин. Доронин успешно ввёлся в командиры и работал самостоятельно. Этому предшествовала длительная подготовка, мучительные тренировки на тренажёре, где опытнейшие инструктора, как правило, бывшие лётчики и любители молодых командиров, гоняли до седьмого пота, что не делали с командирами старыми и опытными. Они вводили им все мыслимые и немыслимые отказы, вплоть до выключения всех двигателей. А это жутковато даже на тренажёре. Заболотный, не забывший инцидент с инспектором Поливановым, при утверждении на МКК один задал ему столько вопросов, что хватило бы всей эскадрилье.
Потом он две недели ждал вызов на МКК управления, где тоже задавали не меньше вопросов, да ещё пришлось раскошелиться на так называемые взятки: сыр, мёд, хорошие напитки. Всё это было жутким дефицитом. Дело-то в том, что любой дурак, простите, может задать такое, чего не знает даже самый умный. Такие взятки в управлении давно стали нормой.
- Да за такие продукты, если бы ты и не лётчик был, я бы тебе подписал аттестацию, - смеялся Устюжанин.
Потом ещё две недели он ждал утверждения из министерства, пока не подпишет его документы министр. Только после этого в пилотском свидетельстве поставили номер приказа об утверждении его командиром корабля. Вторым пилотом к нему определили Александра Малышева – старшего брата Малышева Димы, летающего на Ан-2.
На высоте семи километров в наборе у них повалил дым из-под центральной приборной доски. Сначала появилась тонкая змеевидная синеватая струйка, и Пашка спросил:
- Штурман у нас курить, что ли начал? – и наклонился вниз посмотреть к нему в кабину, но тут же понял, что происходит. – Эдька, кажется, горим!
- Вижу. Сможешь определить, что горит?
- Нет времени. Нужно всё выключать.
- У меня что-то с энергопитанием происходит, - сказал снизу Ипатьев. – Все стрелки взбесились.
До него ещё не дошёл ни запах горящей проводки, ни сам дым, поскольку его кабина расположена внизу под ногами пилотов и ниже центрального пульта. Дым быстро заполнял кабину.
- Выключить все ненужные потребители и генераторы, - приказал Доронин. – Приготовить кислородные маски. Приступаем к экстренному снижению, возвращаемся обратно. Шасси выпустить! Штурман, проси кратчайший подход и экстренную посадку.
Специалисты знают, что самыми опасными пожарами считаются пожары на гражданских самолётах и подводных лодках. Ни там, ни там очаг пожара покинуть нет возможности. Хотя в лодке, смотря по ситуации, можно уйти в другой отсек. Чтобы уйти от очага пожара лодке нужно всплыть, а самолёту сесть. Но не всегда на это хватает времени. Из военного самолёта можно сигануть с парашютом, и… гори он, этот самолёт, синим пламенем. На гражданском самолёте этого не сделаешь и если суждено сгореть – гореть будешь на рабочем месте и сгоришь вместе с пассажирами.
Снижение им разрешили мгновенно. Впрочем, они уже снижались со скоростью 35 метров в секунду.
- Все генераторы и потребители выключены, - доложил штурман.
Они уже потеряли два километра высоты. Стрелки высотомеров крутились, словно бешенные: три секунды – сто метров долой!
- Кажется, дымление прекратилось, - сказал Пашка. – Вероятно, где-то закоротило проводку.
Дышать можно было уже и без кислородных масок. Вентиляция рассеяла остатки дыма, и в кабине стоял только запах горелой изоляции.
- Командир, - раздался в наушниках голос проводницы. – Пассажиры интересуются, почему возвращаемся?
- Скажи, что возникла маленькая неисправность.
- Понятно. В салоне появился какой-то посторонний запах. Тут все встревожены.
- Ничего, всё нормально. Мы скоро сядем.
Проводники никогда не беспокоили лётчиков без особой необходимости и поэтому связь прекратили. Они понимали, что у лётчиков нештатная ситуация, экипаж занят и сделает всё возможное для безопасного завершения полёта.
- Я подведу вас ближе к четвёртому развороту, – сказал Ипатьев. – Успеете погасить скорость?
- Успеем, Саша, успеем.
Диспетчер, освобождая ближайший коридор подхода, приказал отвернуть двум бортам. Ещё один направил в зону ожидания. Остальные пока снижались и набирали свои заданные высоты по плану.
- Ваше удаление – сорок. Как обстановка на борту?
- Нормальная обстановка, - ответил Доронин. – Дымление прекратилось.
Погасили скорость, выпустили остальную тормозную механизацию и через шесть минут уже катились по полосе. Вдоль неё стояло несколько пожарных и санитарных машин.
- Встречают по полной программе, – сказал Устюжанин.
На стоянке их ожидали несколько взволнованных инженеров и техников во главе с начальником АТБ Дрыгало, Заболотным, инспектором Кухаревым и ещё одним инспектором, которого приняли в помощь не справляющемуся с валом бумаг Никите Петровичу.
- Готовьтесь, сейчас налетят, аки вороны, - произнёс, глядя на них через форточку, Доронин. – Объяснительные писать не разучились?
- Ничего, отобьёмся, - успокоил механик. – Нашей вины тут не просматривается и в микроскоп.
- Жалко только, что рейс медным тазом накрылся, - сказал второй пилот.
- А, может быть, на резервном самолёте полетим? – с надеждой в голосе произнёс Ипатьев. – Заказов-то сколько пропало.
- Держи карман шире. А кто объяснительные записки творить будет? Достоевский?
- Да вот они, резервные, уже пошли к самолёту.
Это был экипаж Владимира Палды.
- Сейчас Никита, как всегда, спектакль разыграет, начнёт с устрашения, нагонит туману, заберёт свидетельства, как будто мы уже преступники, и официальным голосом предупредит, что лучше нам сразу и честно во всём признаться, - сказал Малышев.
- Так он только с химиками поступает, - возразил Доронин. – Сейчас время уже не то, чтобы издеваться, могут и послать куда-нибудь.
Свидетельства у них не забрали. Никто не пытался их допрашивать. Только Дрыгало уточнил несколько моментов, после чего во всеуслышанье помянул маму какого-то инженера и пообещал его сгноить.
- Идите вот с ним, - кивнул Кухарев на нового инспектора, - напишите объяснительные, как всё было, отдайте ему, пройдите медобследование и можете быть свободны.
- Поняли, - кивнул Доронин.- Пошли, ребята.
На следующий день была готова расшифровка их переговоров и действий за все 25 минут полёта. Никаких отклонений в работе экипажа, кроме нескольких непечатных выражений, зафиксированных магнитофонной лентой, комиссия не нашла. С непечатными выражениями согласились, мол, ещё мягко крыли ИАС (инженерно-авиационная служба). Но Заболотный всё же предупредил, что в технологии переговоров таких выражений нет. Их допустили к полётам. На разборе полётов лётного отряда объявили благодарность за быстрые и грамотные действия, предотвратившие пожар на воздушном судне, могущий привести к тяжелейшим последствиям. Вспомнили подобный же случай, происшедший у Саши Сазонова на самолёте АН-24 после взлёта в Ижевске. Они тогда тоже успели сесть на аэродроме вылета. А в адрес АТБ и его руководителя Дрыгало были сказаны слова, отнюдь не лестные. Начальник АТБ в очередной раз пообещал сгноить виновных.
Кстати, у Сазонова в начале третьего тысячелетия, когда в Бронске уже не было своих самолётов Ан-24 (распродали и списали) в Сургуте произошёл дикий случай – оторвался в полёте… винт правого двигателя.
Они взлетели с пассажирами на борту и успели набрать высоту 1500 метров. И тут самолёт, летевший спокойно и уравновешенно, как-то неестественно дёрнулся и звук работы двигателей неожиданно изменился. Приборы правого двигателя начали показывать какую-то чепуху: давление масла и топлива упало, а температура и обороты возросли. В таких случаях раздумывать некогда.
- Правому – флюгер! – скомандовал Саша. – Закрыть пожарный кран правого двигателя! Посмотри, что там с ним? – приказал второму пилоту, так как с его кресла правый двигатель не виден.
Второй лётчик повернулся назад, посмотрел, и лицо его вытянулось в гримасе страшного удивления.
- Командир, а флюгировать нечего. Ё моё!!
- Что значит – нечего?
- Там нет винта!
- Где? – опешил Сазонов.
- На двигателе. У него нет винта!
- Чего ты несёшь? – выпрыгнул из сиденья Сазонов. – А… где же он?
- Когда вылетали – был, - произнёс опешивший бортмеханик.
Двигатель экстренно выключили и провели бесполезное флюгирование, скорее по инерции. Помнится, в Бугульме при заходе на посадку в районе четвёртого разворота отказал двигатель у Ан-24, экипаж зазевался с флюгированием и самолёт упал с высоты 500 метров. Перестающие создавать тягу лопасти создают такое сопротивление, что самолёт теряет скорость, словно упираясь в невидимую стенку.
-Ё… твою мать!!- ахнул Сазонов. – А куда же винт делся?
- Улетел, - сказал второй пилот, кивнув вперёд и вниз.
Они срочно развернулись и сели на одном двигателе в аэропорту вылета. У технарей, встречавших их на перроне, шапки на головах приподнялись, когда они увидели вместо правого двигателя что-то непонятное и непривычное глазу. Хорошо, что правый двигатель, хорошо…
Много там чего было хорошо. Повезло. За всю историю мировой авиации случаев таких – единицы. Если бы сорвался винт левого двигателя, он мог бы изрубить их на куски, как электрическая мясорубка рубит мясо. Винт улетел и упал в какую-то деревню прямо на огород, наполовину зарывшись в землю, чем привёл в неописуемое волнение хозяина. Успокоившись, он решил: раз бог послал ему больше 200 кило цветного металла – его нужно сдать, приличные деньги получит. Но задуманное осуществить не успел. Приехала комиссия и, изрядно перепугав хозяина, увезла винт на исследование причины происшедшего.
А что там выяснять? Просто так винты от самолёта не отделяются. Конечно, нарушение технологии работы. Где? Или на заводе-изготовителе или на предприятии, которое эксплуатирует самолёт. А цена этому – жизни 50-ти человек, если бы не опыт и мастерство экипажа. Седые волосы пассажиров и лётчиков не в счёт.
Память хранит ещё один удивительный случай халатности и разгильдяйства в авиации. Вернее сказать, преступления. После взлёта на Ан-2 оторвался и улетел… вперёди самолёта, нет, не винт, а полностью весь двигатель. Да, улетел! По законам инерции. И не только. Какое-то время лопасти ещё создавали тягу и тянули двигатель вперед, пока в топливной системе двигателя был бензин. Тянули, но уже без самолёта. А всё просто. При замене двигателя, отработавшего свой ресурс, новый просто не закрепили к моторной раме, а лишь, как говорят, наживили. Подсоединили все коммуникации, а остальное забыли.
Каким-то чудом лётчикам удалось (жаль не сохранились их фамилии) посадить, а, точнее сказать – приткнуть на лес, потерявший центровку самолёт и спасти жизни свои и 14 пассажиров. Ах, жизнь! Кого-то ты безрассудно и бездумно толкаешь на преступление, а кого-то потом из-за этого на подвиг.
- Эх, господа-товарищи, - сказал Устюжанин после разбора, – как всё же хорошо возвращаться на родную землю после таких нервноволнующих полётов. Жизнь по иному видеть начинаешь. А то летаешь-летаешь – и ничего не происходит. Даже скучно. Возвращаешься из такого скучного полёта – и ни одного седого волоса не добавилось. И жене рассказать нечего, когда спросит, как слетали?
- У тебя же нет жены, балабол, - покосился на него Ипатьев.
- Это неважно, - отмахнулся Пашка, - зато у тебя есть. Или она про это не спрашивает?
- И про это спрашивает. Иногда.
- А ещё про что?
- А вот угадай с трёх попыток.
- И гадать нечего. Все женщины – большие любители зарплаты мужей, и про это спрашивают регулярно, и не задумываясь. Как будто, так и надо. В силу сложившегося стереотипа. Мало того – пытаются полностью конфисковать зарплату, естественно, вместе с заначкой.
- Заначку заранее надо прятать, - улыбнулся Доронин. – Под погоны. Тогда не сразу найдёт.
Все засмеялись. Сразу вспомнился командир самолёта Киселёв.
Лет пять назад, как раз в канун перестройки, его экипаж пошёл в отпуск. Получили расчёт и отпускные, тогда ещё всё давали минута в минуту, и по древней традиции решили это дело отметить в ресторане, благо сухого закона не было, а напитки стоили копейки. Уже в процессе оного мероприятия вспомнили, что дома может произойти капитуляция, то есть вручение жене всей зарплаты. А чтобы этого не произошло, нужно заранее припрятать заначку. И припрятали, кто куда. Киселёв долго думал, куда припрятать. Дело в том, что жена его исправно чистила вместе с его одеждой и карманы, даже секретные, пришитые в рукаве мундира или так называемые пистоны в брюках.
И он решил спрятать деньги под… погоны. Отпуск отметили славно, и домой Киселёв прибыл на автопилоте. А утром просто забыл про заначку. Естественно денег в карманах уже не нашёл. По пьянке произошла капитуляция, решил он.
Как-то, проводя дома ревизию домашнего скарба, жена сказала, что его старая форма только зря занимает место в шкафу и её нужно отвезти на дачу. Киселёв не возражал.
- Я тебе отпорю погоны, и будешь работать в ней на даче по хозяйству, - сказала она.
Как раз была суббота – день домашней уборки так не любимый мужчинами. ( Подай то - не знаю, что! Принеси это – не знаю, где лежит. Пропылесось ковры, чего расселся? Вытащи мусор – заросли уже в нём. Опять грязные носки бросил! Этот дурацкий футбол, и т. д. и т. п.)
И поэтому Киселёв укатил с утра на машине на дачу. Вернувшись вечером домой, он обнаружил два старых форменных пиджака на полу без погон. Но новая форма, пальто и плащ тут же валялись на полу и тоже были без погон. Мало того, они были варварски надорваны.
- Ты чего наделала? – вскричал он. – Зачем ты срезала погоны на новой форме и на пальто? Я ещё не на пенсии.
- Не на пенсии? – ледяным тоном проговорила супруга. – Так будешь на пенсии.
Вторая половина у Киселёва была весьма экспансивной и ревнивой особой и, случалось, в порыве благородного ревнивого гнева, занималась рукоприкладством. Только теперь он заметил, что она именно в таком состоянии.
- Это что? – сунула она ему под нос несколько спрессованных двадцатипятирублёвок. – Что это, я спрашиваю?
- Ну, деньги, - ответил он, - но причём здесь мои погоны?
- Он, паразит, ещё имеет наглость шлангом прикидываться! – взвизгнула жена. – Эти деньги ты прячешь от меня, чтобы водить по ресторанам своих шлюшек стюардесс?
- Чего ты несёшь? Попридержи язык. Это хорошие девушки.
- Ах, хорошие? – она схватила пиджак и начала с остервенением колотить им по голове и плечам Киселёва.
Он не сопротивлялся, только прикрывался рукой. Вдоволь намахавшись, жена отбросила в сторону орудие избиения и всхлипнула. А Киселёв с трудом вспомнил, откуда под погонами оказались деньги. Там они пролежали несколько лет. Эту историю он, смеясь, рассказал экипажу, и скоро о ней узнал весь отряд.
- Хорошо нам с тобой, командир, - смеялся Пашка, - заначку не от кого прятать.
- Только от самого себя, чтобы целее была, – смеялся Малышев. – Кстати, почему бы вам и не жениться? Квартиры у вас есть, машины – тоже. Только жены и дачи не хватает.
Пашка жил в однокомнатной квартире. Поскольку ему, как холостяку, в обозримом будущем получение квартиры от аэропорта не светило, его родители разменяли трёхкомнатную на двух и однокомнатную с доплатой. Доронин же двухкомнатную квартиру получил благодаря своему бывшему тестю. После получения ордера он ещё два месяца жил у своей бабульки.
В конце 80-х советские магазины были пусты. Купить какую-то мебель в них было невозможно. Её нелегко было даже достать. Что бы он делал без Пашки и его связей? Прямо со склада они увезли приличный мебельный гарнитур. Пришлось, естественно, переплатить. Потом Пашка достал ему импортный телевизор и холодильник.
- Всё остальное сам достанешь, - сказал после этого Устюжанин. – Ты и так меня должен на руках носить.
- Понесу, – пообещал Эдуард. – Достань ещё что-нибудь для кухни. Не на полу же там сидеть.
Пашка достал ему кухонный гарнитур. Потом оказалось, что телефон в квартире установить тоже практически нереально.
- Его ещё не всем участникам Куликовской битвы установили, - жаловался он, побывав на ГТС (городская телефонная станция). – Даже фронтовикам последней войны поставят только тогда, когда они умрут. Это точно.
Пашка нашёл выход через тех же торговых работников и телефон Доронину поставили. За это они перевозили из южных аэропортов с тонну всяких овощей, фруктов и вин.
- Ну вот, Эдька, теперь тебе можно жениться, - сказал Васин, осмотрев квартиру.
В тот день у него собрался почти весь личный состав эскадрильи по поводу утверждения его командиром и выполнения им первого самостоятельного полёта в этой должности. Традиция была незыблема с первых дней авиации.
- Я же женат, Герард Всеводолович.
- Знаю. Но разве это жизнь? – вздохнул Васин. – Но давай сейчас не будем об этом, а лучше выпьем за нового командира и за то, чтобы, улетая, мы всегда возвращались.
В зале шумели и спорили о чём-то за столом подвыпившие коллеги, а они уединились на кухне за бутылкой коньяка.
- Спасибо тебе, Герард Всеводолович, - сказал Доронин, поднимая рюмку.
- За что?
- За ввод в строй. За то, что сделал из нас экипаж. Если бы не ты…
- Забудь о прошлом, Эдуард. Никаких «если бы». А делать лётчиков из… лётчиков – это моя работа.
- Хорошо. Но всё равно спасибо, что поддержал в трудную минуту. Работал бы я сейчас где-нибудь в речном порту грузчиком. Поверь, командир, мне тогда было всё безразлично.
- Верю. У многих бывают в жизни такие моменты. Их нужно уметь пережить. Но всё позади и пора подумать о личном.
Они тогда проговорили на кухне долго, пока их не хватились гости, пожелавшие выпить за корифея и ветерана Васина.
И вот уже почти два года Доронин летает командиром. Год назад бывшая жена, наконец, согласилась на развод и они тихо, и мирно развелись и стали почти друзьями. Ну, не друзьями, но и не врагами. Даже отметили это дело в ресторане вместе: он, Устюжанин, Элеонора и её младшая сестра Карина. А у Пашки с Кариной возникли после этого обоюдные симпатии.
И пора бы подумать о личном, но… где эта Ольга, где её искать? Обычный курортный романчик, казалось, должен был забыться, но никак не хотел забываться. Прилетая в Москву, он скупал там все газеты, которые не продавались в Бронске, отыскивал на последней странице номера телефонов и звонил. И всюду ему отвечали, что похожей по его описанию женщины по имени Ольга у них нет, и никогда не было. Потом он взялся за журналы, но и там такой не было.
Как глупо получилось, что они не оставили друг другу телефонов и адресов. А возможно она вовсе и не корреспондент. Мало ли, как люди представляются друг другу на отдыхе. Ведь флирт на юге ни к чему не обязывает. Возможно, что она давно уже помирилась со своим барменом с университетским образованием и про него забыла. Ну, допустим, не забыла. Курортные романы не забываются. Но это ничего не значит, осталась просто память, ну и что? Юг – есть юг. Им обоим было одиноко в тот момент, вот и всё! Как там в песне:
Вот и встретились два одиночества,
Развели у дороги костёр,
А костру разгораться не хочется –
Вот и весь разговор!
Но что-то ему говорило: нет, это не так, не так. Где же ты, где?
Что ж, курортные романы долгими не бывают.
---------------------------------
После девяти дней ежедневных полётов им дали два выходных дня подряд. Если учитывать, что прилетели они утром, то получается почти три дня. Лето - пик работ в авиации, забудь, пилот, про отпуска и нормальные выходные. Если ты прилетел в час ночи, то завтра днём у тебя выходной, а вечером – снова в рейс. Что можно сделать за такой выходной - никого не интересовало. На первом месте была работа с её вечной нехваткой штурманов, пилотов, механиков. Не испытывалось нужды только в командном составе. Этих всегда хватало. По крайней мере, в транспортной авиации.
Командиры эскадрилий всячески исхитрялись продлевать рабочее время лётного состава правдами и неправдами. Его, как это ни странно, не приписывали, а наоборот, не дописывали. Иначе в конце месяца остановились бы все полёты. Этого никто допустить не мог. Бобров неоднократно напоминал об этом.
Но им дали целых два дня и три вечера. Некоторые лётчики даже косо посматривали на них, вернее, на Устюжанина. Этот доставала всё выпросит.
Накануне они вернулись из Сочи.
- Живут же люди! – вздыхал Пашка, глядя на взлёте на пляжи, усыпанные голыми телами. – А я уже забыл, когда летом был в отпуске.
- Ты любишь тёплую водку и потных женщин? – спросил Малышев, не отрываясь от управления.
- Не люблю. Но всё равно летом отдыхать лучше.
- Ничего, мужики, завтра отдохнём, - сказал Доронин.
На эти два дня они запланировали уехать с ночёвкой на какое-нибудь озеро, где можно порыбачить. Но отдых не получился. Прекрасная с вечера, утром погода испортилась. То и дело принимался моросить мелкий дождик и дул порывистый холодный ветер, хотя было довольно тепло. Но они-то знали, что за фронтом тёплым следует фронт холодный и уже ночью или на следующий день резко похолодает.
В девять утра Эдуарду позвонил Пашка.
- Если и есть на земле невезучие люди, то это мы. За всё лето единственный раз выпросили спаренные выходные, а погода подлянку устроила. Что будем делать? Я на метеостанцию звонил – ничего хорошего не обещают. Будет хуже.
- Оставим поездку до лучших времён.
- А что с вином и провиантом делать? Прокиснет ведь.
Два дня назад они специально для этого купили в Анапе две пятилитровые канистры вина, фрукты и овощи.
- Не прокиснет, а фрукты и так сожрём, не убивайся. Вино до лучших времён оставим.
- А если таковые не наступят? Чего ждать? Под шум дождя оно бы и дома неплохо пошло. Кстати, тебе никто не звонил?
- Ты первый, а что?
- Какая-то дама мне звонила, но интересовалась тобой.
- Да? А почему тогда звонила тебе? И кто это?
- Она только сказала, что ей дал телефон кто-то из наших лётчиков.
- Странно. Ну, да ведь твой телефон все знают, поскольку ты – главный доставала отряда. А что ей надо от меня?
- Этого она не сказала. Но твой номер я ей дал.
- Зачем? Я сексом по телефону не занимаюсь. Сначала хотя бы нужно её увидеть. Может, страшна ликом.
- У страшных ликом прекрасные души. Но если позвонит ещё, я скажу, что забыл твой номер. Пока!
- Будь здоров. Позвони всем и дай отбой.
- Сделаю.
Он решил немного прибраться дома. От звука заработавшего пылесоса ирландская кошечка по имени Дуся, мирно дремавшая в кресле, задрав хвост, убежала на кухню. Уборка долго времени не заняла.
Затем он заварил кофе, сделал пару бутербродов и уселся в кресло перед телевизором. В другом кресле устроилась вернувшаяся с кухни Дуся.
На первом канале кричали и спорили, как всегда, депутаты, как быстрее и лучше наладить жизнь в России. Им давно уже никто не верил. На остальных каналах были стрельба, взрывы, драки, погони. Американская мура, которой последнее время стали буквально заваливать страну.
Кофе кончилось, но бутерброд остался, и он пошёл на кухню заваривать ещё одну порцию. Дуся последовала за ним.
- Главный академик Иоффе доказал, коньяк и кофе, - мурлыкал он, наливая чашку и пританцовывая при этом.
Оказалось, что… не оказалось сахара, кончился. Его продавали по талонам, а в магазин в такую погоду идти не хотелось. Да и по талонам сахара могло не быть. Требовательно мяукнула Дуся.
- Ах, ты! Прости меня, девочка! Я едва не оставил тебя без завтрака. Сейчас исправим.
Из бара он вытащил бутылку коньяка, который они, как и кофе, привозили из Одессы. На Привозе есть всё, в России – ничего. Себе налил рюмку, Дусе – молока. И снова устроился у телевизора. Кофе без сахара он не любил, но что делать? Талоны на сахар, как и на все другие продукты, в том числе и водку, он в этом месяце даже не получал. Стоять в диких очередях у него просто не было времени. Да и имея талоны, можно было ничего не купить, так как продукты расходились буквально в считанные часы, а потом полки снова становились пустыми, а продавцы, зевая, не знали, чем им заняться. Перестройка вступала в решающую фазу.
Дуська, позавтракав, снова улеглась в кресле. Он продолжал переключать каналы в надежде найти что-нибудь приемлемое. Ничего! Всюду одна чепуха со стрельбой. На одном из каналов был какой-то идиотский секс со страшными, потасканными женщинами. Немного посмотрев, переключил дальше. Дебильная реклама. Ага, вот и музыкальный канал. Три безалаберно полуодетых юнца, дёргаясь и гримасничая, пели под гитары что-то непонятное. Он напряг воображение, прислушался:
Ой, мама, ой! Ой, мама, ой!
Ой, мама, лю! Ой, я люблю!
С ума сойти! Это повторялось несколько раз, после чего полураздетые девицы, также кривляясь, им подпевали, вернее, подвывали: а-а-аа, у-у-уу, а-а-аа, у-у-уу! И всё повторялось снова. Дуська, задремавшая было в кресле, открыла глаза, шерсть её взъерошилась.
- Тебе тоже не нравится сие искусство, Дуся? Интересно, для кого они это показывают и зачем? Не все же в этой стране дебилы.
« Во что превратили перестройщики телевидение! - подумал он. – Похоже, оно стало худшим вариантом самого дерьмового американского канала».
И он переключил на тот канал, где был секс. Уж лучше он, чем погрязшие в бесконечной болтовне депутаты или эти горланящие юнцы. Только взялся за рюмку, как зазвонил телефон. Он взглянул на часы, ровно половина двенадцатого. Поставил рюмку обратно, взял трубку.
- Говорите. Если не ошиблись номером, я слушаю.
- Если вы Эдуард – значит, я не ошиблась, – раздался в трубке женский голос.
Он сразу понял, что где-то такой голос слышал. Но где? То, что в нём прозвучали знакомые интонации - не сомневался.
- Вы не ошиблись, - ответил он, напряжённо пытаясь вспомнить, кому принадлежит голос. Вот, чертовщина!
- Не узнали меня? Мы с вами давно не разговаривали.
- Да, давненько, - хмыкнул он.
Всё ясно. Какая-нибудь мочалка из любителей звонить холостым мужикам. Но голос? Это его остановило от того, чтобы положить трубку на рычаг. И он спросил, надеясь выяснить, чей это голос:
- А когда мы разговаривали с вами последний раз?
- Я Лукашова. А разговаривали мы…
- Я не знаю ни одной женщины с такой фамилией.
- Не знаете? – голос в трубке как-то безнадёжно осел. – Извините, я полагала, что вы меня ещё не забыли. Я Ольга Лукашова.
- Ольга?
Нет, этого не может быть. При имени Ольга он мгновенно вспомнил, кому принадлежит голос. Но… этого не может быть!
- Ольга! – заорал он в трубку. – Ольга! Мы тысячу лет не разговаривали, нет больше. – Это правда, ты?
- Правда, - раздалось в трубке. – Правда.
Теперь он не сомневался. Тихий, нежный, чуточку с картавинкой грудной голос.
- Ольга! Как ты меня нашла?
- Это было очень трудно. В Бронске сотни две объединённых отрядов, - иронично ответила трубка.
- Ах, да. Где ты? Откуда звонишь?
- Из гостиницы «Урал».
- Это где такая?
- Вы, кажется, поглупели, товарищ командир. Эта гостиница на улице Советской города Бронска. Знаете такой?
- Так ты здесь? – заорал он. – И я сейчас тебя увижу?
- Если захотите.
- Я уже хочу! Сейчас я приеду! Дуська, дай мне мою одежду, - потянул он из-под кошки брошенную с вечера на кресло рубашку.
- Не кричите так. Как же вы уедете и бросите одну какую-то Дусю?
- Какая Дуся? А, это кошка. Я тебя с ней познакомлю.
- Буду очень благодарна, давно не знакомилась с кошками. Но вы уверены, что нам нужно увидеться? Может, ограничимся разговором по телефону?
- Я уверен? Да я обзвонил все московские газеты и журналы, отыскивая Ольгу. А ты погрязла в неизвестности. Как ты говоришь, твоя фамилия?
- Лукашова. Но я не работаю ни в газетах, ни в журналах.
- Сама же говорила, что ты корреспондент.
- Я и есть корреспондент, только всесоюзного радио.
- Радио?!
- Да, радио. Если бы ты его слушал – мог бы меня услышать.
- Мама мия! – выдохнул он. – Как я не догадался! Ольга!
- Да!
- Я сейчас приеду и задушу тебя.
- Я вызову милицию.
- Я задушу тебя в объятиях.
- Но мне ещё хочется пожить.
К гостинице он подъехал через 15 минут. У подъезда под зонтиком стояла Ольга. Эдуард выскочил из машины, не заглушив двигателя, и прямо через лужу бросился к ней.
- Здравствуй! Как ты сюда попала?
- Такая у меня работа – летать в командировки.
Он взял её мокрую ладонь, прижал к щеке, потёрся об неё и поцеловал.
- Оля?
- Что, что?
- Почему ты так долго не прилетала? – он, не отрываясь, смотрел в её счастливые и чуточку лукавые глаза. – Ты мне не поверила тогда, да? Не поверила? Может, и сейчас не веришь, скажи?
- У тебя поехала машина.
- Что? Какая машина?
- Твоя машина, на которой ты приехал. Она поехала.
- К-куда?
- Не знаю, - пожала она плечами.
Не поставленный на тормоз автомобиль покатился и упёрся в бордюрный камень.
- Поехали ко мне, что же мы под дождём стоим. Слушай, я ещё не верю, что это ты.
В машине они бессвязно говорили, перескакивая с одного на другое, как обычно бывает с людьми, которые долго не виделись. И ему казалось, что в этом году ещё не было лучше погоды, чем сегодня, хотя дождь поливал всё сильнее.
У подъезда дома, прежде, чем выйти из машины, он обнял её.
- Ольга?
- Что, что?
- Это не сон? Это правда, ты? Я по тебе страшно соскучился. Как ты догадалась прилететь?
- Наш шеф задумал радиоочерк о бронских нефтяниках. Я сказала, что у меня здесь есть знакомые, работающие в этой отрасли, и он направил меня.
- Я люблю твоего шефа, а твоих знакомых убью. Я страшно ревнив.
- Я обманула твоего любимого шефа. Единственный знакомый у меня в этом городе – это ты.
Он целовал её глаза, нос, губы. А потом ощутил её слёзы.
- Не спрашивай ничего, - шептала она, - это сейчас пройдёт. Я ведь не хотела звонить. Прошло столько времени… Кто я тебе? Пляжная девушка, о которой остались в лучшем случае приятные воспоминания. Мало ли таких? Сюда я летела на вашем самолёте, показала удостоверение и попросилась в кабину. Пустили. У лётчиков спросила, знают ли тебя. Я ведь твою фамилию запомнила. Мне ответили, что ты из другой эскадрильи, а один из них, кажется, бортинженер дал мне телефон Павла, сказав, что вы из одного экипажа и что у тебя телефона нет. Оказалось, есть. На вопрос, кто я тебе, ответила, что одноклассница, но давно тебя не видела, так как живу в Москве и ничего не знаю о твоей жизни. Один из лётчиков сказал, что у тебя какая-то крутая жена. Ты говорил тогда у моря о ней. И я решила не звонить тебе. Я завтра утром улетаю. А сегодня подумала: а почему одноклассница не может позвонить однокласснику? Если бы трубку взяла женщина, я бы просто извинилась и сказала, что ошиблась номером. Вот и всё!
Ольга порывисто вздохнула, прижалась к нему и спросила:
- Я правильно сделала, что позвонила?
- Да, мой хороший, да! С ума сойти! Всё висело на волоске. Но завтра ты никуда не полетишь. И послезавтра – тоже.
- Но у меня билет. И командировка кончается. Я же здесь уже пять дней. Успела на вертолёте полетать по области. Собирала материал. Мне нужно очерк готовить. Иначе, - улыбнулась, - твой любимый шеф с работы выгонит.
- Не выгонит. Ты сегодня позвонишь ему и скажешь, что выходишь замуж.
- Ты в своём уме? Что там подумают? Меня послали сюда делать очерк о нефтяниках, а не замуж выходить.
- Тогда ты заболеешь. Справку найдём. У меня есть знакомый доктор. Профессор.
- Нет, Эдик. Единственное, что я могу себе позволить – это улететь не утром, а вечером.
- Это много для тех, кто видится каждый день, но мало, кто видится раз в два года.
- Согласна, но постарайся меня понять.
- Я уже понял, - вздохнул он. – Пошли домой.
- Познакомься, это Дуся, - сказал Эдуард, когда они вошли в квартиру.
Кошечка подбежала и стала тереться об их ноги. Услышав своё имя, на всякий случай мяукнула.
- Это и есть та самая квартира, которую ты получил с помощью бывшего тестя?
-Да.
- И твоя… жена на неё не претендует?
- Уже год, как мы разведены. И нет свободней в этом городе человека, чем я, а сегодня ещё и счастливей. Теперь я всегда буду благодарить дождь. Если бы не он, то сегодня и завтра меня бы в городе не было. И мы бы не встретились.
- Ты, правда, рад меня видеть?
- Нет, я сейчас точно кого-то задушу. Дуся, отвернись…
Вечером позвонил Пашка.
- Я одурел сидеть дома, - взмолился он. – Лучше бы мы работали в такую мерзкую погоду. Тебе не кажется, что вино у нас всё-таки может прокиснуть? Может, дохромаешь как-то до меня без машины? Посидим, поохаем, о светлом будущем помечтаем. В такую погоду только мечтать.
- Я бы пришёл, Пашка, но я не один.
- Да куда твоя Дуська денется!
- Её не Дуся, её Ольга зовут.
- Ты чё, брат, ещё одну кошку завёл? Гарем разводишь?
- Развожу, - улыбнулся он. – А, может, ты ко мне подскочишь? Только захвати виноградного вина для моих дам.
- Командир, принял что ли? Где ты видел кошек, пьющих вино? Да ладно, сейчас прибуду.
Минут через 15 раздался звонок.
- Открывай, это Павел, - кивнул Эдуард на дверь и ушёл на кухню.
- А… это куда я попал? – застыл в дверях Устюжанин с канистрой в руках. – Ты кто такая? А где Эдик?
- Фу, как грубо, - улыбнулась Ольга. – Он на кухне, ужин готовит.
- Чего-о? Ужин? Не зря весь день льёт дождь. Он что, чай варит?
- Почему чай?
- А больше он ничего варить не умеет. Как и я, кстати. Нет, а кто ты такая? То есть, вы?
- Да ладно уж, ты – так ты.
- Кажется, это вы… ты звонили по телефону?
- Звонила, - поправила она растерявшегося механика.
- Да, звонила. И я дал тебе… то есть тебе телефон Доронина. А мог бы и не дать.
- Пашка, если бы ты это сделал – я бы тебя убил, - вышел из кухни Эдуард и обнял Ольгу за плечи. – Познакомься, это Ольга. Она, кажется, моя жена.
- Рад познакомиться с «кажется женой». Но откуда она? Мы же должны быть на рыбалке.
- И хорошо, что не поехали. Иначе бы у меня не было жены.
- Кажется, жены, - поправил Пашка и покачал головой. – О, времена! О, нравы! До чего нас довела перестройка! Ещё утром у тебя не было «кажется, жены».
- А теперь есть. И вот что я предлагаю. Ты сейчас позвонишь Карине и привезёшь её сюда на моей машине. Она у подъезда стоит.
- Я на своей приехал.
- А как же это? – сделал характерный жест Эдуард.
- Гаишники не дураки под дождём стоять, - ответил Пашка. – А вот Карину привести не могу. Твои бывшие родственники говорят, что им хватило одного лётчика.
- Действительно, - засмеялся он. – Бедные люди. Но вообще-то они хорошие. А что думает об этом сама Карина?
- Она уверена, что мы хорошие.
- Тогда звони.
Через сорок минут Пашка вернулся вместе с Кариной. Общительная, весёлая и жизнерадостная девушка способна была очаровать любую компанию.
- Эдик, - защебетала она, - ничего не говори, я всё знаю. Здравствуйте, Ольга, меня зовут Карина. Можете просто Кар, как вот этот, - кивнула на Пашку, - называет. Как будто я ворона. Знаю, если б не дождь – вы бы не встретились. Остальное потом расскажете. Вот, - поставила она на стол бутылку армянского коньяка, - у папочки стибрила.
- Воровать нехорошо, - улыбнулся Эдуард, любуясь девушкой.
Карина была не так красива, как её старшая сестра, но её обаяние и милые ямочки на щеках были способны свести с ума. Пашка около неё глупел от счастья. Кажется, он первый раз в жизни по настоящему влюбился.
- Не знал, что ты воришка, – обнял её Устюжанин.
- У него много, а бог велел делиться, - засмеялась девушка. - Он даже не заметит пропажи. Но я ему потом скажу. Лишь бы мамочка не узнала. Ой, что будет!
Они провели прекрасный вечер, много говорили, шутили, смеялись, пели и танцевали. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, Карина с Ольгой прекрасно понимали друг друга. От двух выпитых рюмок Карина раскраснелась и выразила желание спеть романс.
- Эдька, я не умею играть на гитаре, только на пианино, так что аккомпанируй.
- Попробую, - взял тот гитару.
Первый куплет они подстраивались друг к другу. Дальше мелодия зазвучала увереннее.
Ах, без тебя жизнь так постыла!
Я день и ночь одна грущу,
И если чувство не остыло
Вернись назад – я всё прощу.
- Это цыганский романс, - произнесла скороговоркой девушка, - в переводе с польского. Мы же ведь из старинного рода польских цыган. Его часто пела моя бабушка.
И она продолжала:
Не попрекну ни разу прошлым,
Хотя его мне не забыть.
Пусть говорят, что это пошло,
Всю жизнь с другой тебя делить.
Но я готова сделать это,
Знать, так судьбой мне суждено
Тебя любить и ждать ответа,
Ждать – постучишь в моё окно.
И как награда за разлуку
И за печаль, что я терплю,
Ты нежно мне протянешь руку
И скажешь: я тебя люблю!
Закончилась последняя нота, смолк последний аккорд.
- Прекрасный романс, - сказала Ольга. – Я его ни разу не слышала. Почему он нигде не звучит? Это достойно Булахова и Варламова.
- Скорее всего – это народное творчество. Бабушка их много знала и пела на двух языках русском и польском.
- А на цыганском?
- Увы, - пожала плечами Карина. – Мои предки переехали в Россию, когда Польша была ещё частью Российской империи вместе с Финдляндией. Постепенно язык забылся.
В час ночи Устюжанин с Кариной уехали. На улице всё также лил дождь.
- Хорошая они пара, - сказала Ольга. – Это…
- Да, это сестра моей бывшей жены. Но давай не будем пока об этом. Теперь спать. Я хочу спать с тобой, обнимать, целовать тебя, - сказал Эдуард, увлекая Ольгу к кровати. – Я буду это делать всю ночь и весь день, поскольку завтра выходной. Дуська, уходи в другую комнату.
- Тебе не станет плохо? – улыбнулась Ольга.
- Нет, не станет. Я слишком долго тебя не видел. Дуська, я кому сказал…
За окном дул порывистый ночной ветер и летели, словно белые мухи, редкие снежинки. Это в средине-то лета. Пришёл холодный фронт северного циклона, напомнив, что есть не менее холодные Карское и Баренцево моря, где и сформировалась эта воздушная масса.
Кто это сказал, что климат теплеет?
-------------------------------
- У тебя есть картошка? – спросила она его утром.
- Нет.
- Может, есть какие-то концентраты?
- Нет.
- Ну, хотя бы морковь и свёкла у тебя имеется?
- Нет. Где-то вермишель была. Но зато в холодильнике есть мясо.
- Оно, как мне кажется, лежит тут много лет.
- Ну что ты! Когда мы познакомились с тобой – его тут ещё не было. Я привёз его из Одессы с Привоза месяц назад. Раньше из столицы возили, но у вас тоже всё перестройщики съели.
- Чем же ты питаешься дома?
- А-а, бутерброды, кофе, чай. Меня кормят в кабине. А летаю я практически каждые сутки утром или вечером, днём или ночью.
- Но у тебя нет даже сахара.
- Вчера кончился. Зато есть хороший кофе. Тоже из Одессы. Но сейчас сахар искать здесь бесполезно. Его может достать только Пашка. И безо всяких талонов.
В итоге они поехали на рынок. В магазины даже не заходили, так как там кроме хлеба ничего не было. А там, где хоть что-то было – образовывались громадные очереди из нескольких сотен злых, хмурых и недовольных людей. Но последним, как всегда, не хватит, и они уйдут ни с чем, проклиная перестройку, её апологета Горбачёва и всё его ё…е политбюро. И откуда он взялся на наши головы? Эх, вернуть бы Брежнева!
- В Москве сейчас обстановка не намного лучше, - сказала Ольга после приезда с рынка. – Мяса и колбасы в магазинах тоже не всегда найдёшь.
- Целая империя уже не в состоянии прокормить свою столицу? Туда же со всей страны продукты свозят, показухи изобилия для иностранцев устраивают. Докатились до светлого будущего.
- Зато Горбачёв Нобелевскую премию получил, - улыбнулась Ольга. – Не пойму, за что её ему дали?
- За развал страны. Кому на Западе нужна наша сильная страна? Ни-ко-му! Чем больше развалишь – тем больше получишь. И главное развалили страну безо всякой войны, к которой мы всегда готовились и клепали ракеты вместо сосисок. Ты понимаешь, как это гениально: развалить самую большую империю мира без помощи оружия, а лишь с помощью импортных тряпок, машин, бытовой техники и прочего западного изобилия. Вот кто это придумал – тому и нужно дать эту премию. А Горбачёв и его политбюро – лишь наёмники империализма. И такая ситуация для нашего режима оказалась опаснее, чем ядерные ракеты. И ничего с этим не сделаешь. В кого стрелять, если нам никто не объявлял войны? Но нам объявлена война экономическая и мы её проиграли. Нам навязали западные ценности, но не все ценности приемлемы в России. А каков же итог?
- Ну и каков же?
- Итог один: страна развалится, как некогда развалилась римская империя.
- Мне кажется, что наша страна не развалится никогда.
- Она уже разваливается. Развал стран СЭВ предвещает развал СССР. Он прогнил, благодаря правителям. А вот что возникнет – вопрос?
- Ты говоришь страшные вещи.
- Я говорю прописные истины. Политики – это продажное дерьмо. Они как проститутки на вашей Тверской улице. За совсем немногим исключением. За свои выгоды они прикроются общечеловеческими ценностями, общемировыми нормами, демократической, но чуждой нашему народу моралью. И в итоге народу будет только хуже, а им – лучше.
- Народ этого не потерпит, – с сомнением в голосе сказала Ольга.
- Народ? Он всё снесёт, привычен. Терпит же пустые полки. Вот некоторые гражданской войной пугают. А кому с кем воевать? После 17-го года воевали богатые с бедными. Там дрались в основном за обещанную землю, фабрики да заводы. А сейчас такой лозунг не пройдёт. Сейчас все бедные, вернее, осреднённые, и война в СССР – не говорю об её окраинах – может быть только между народом и номенклатурой. Но это несерьёзно. Она сразу разбежится.
- А война за власть?
- Такие войны ведутся с помощью того же народа. Но наш народ уже вырос из этих штанишек. Время французских революций прошло. Это стало уделом африканских стран, где в день бывает по два переворота. Мы похожи на такую страну?
- Нет, не похожи.
- Единственная «гражданская» война может быть у вас в Москве, где весь сыр-бор и разгорается, где больше всего политических авантюристов всех мастей, вроде того же Ельцина.
- Что с нами будет? – вздохнула Ольга. – Скажи, стратег, у тебя есть мясорубка?
- Хренорезки нет, а мясорубка, как ни странно, есть. Мне её по недоразумению подарили на день рождения. Электрическую. Но вот где она?
Мясорубку он нашёл на антресоли, и Ольга заставила его делать фарш. Затем сварила большую кастрюлю борща и нажарила кучу котлет.
- Этого мне хватит на неделю, а потом ты прилетишь.
- Чтобы опять тебе готовить? Через три недели у меня отпуск.
- Я умру от голода за три недели.
- До этого не умирал же.
- Я умру от голода по тебе.
- От этого не умирают.
- Я буду первый. И меня занесут в книгу рекордов Гиннеса. И напишут: умер от голода и тоски по Лукашовой Ольге. А тебя привлекут за это к ответственности.
Остаток дня они провели у телевизора, без конца обнимаясь и целуясь.
- Доронин, пощади меня! – взмолилась она. - У меня болят губы от поцелуев, болят плечи от объятий, у меня болит всё. Ты – сумасшедший.
Вечером они поехали в аэропорт, ненадолго заехав в гостиницу, где Ольга взяла свои вещи и расплатилась за номер.
Заканчивался второй день несостоявшейся рыбалки.
Циклон сделал своё дело. Наползший с Карского моря, он дал многочисленные осадки сначала в виде дождя, а с приходом холодного фронта с неба посыпалась крупа. Температура упала до плюс пяти. Пренебрегая законами природы, циклон двигался не с запада на восток, а с севера на юг, чем удивил даже привычных к погодным аномалиям синоптиков. Подпитываясь тёплыми воздушными массами, он давал большие восходящие потоки, а они в свою очередь вызывали холодные ливни с градом. Град ложился на зелёную траву и некоторое время не таял, что в середине лета выглядело неестественно.
Мест в самолёте на вечерний рейс не было, и он договорился с командиром самолёта, что её возьмут на откидное служебное сидение.
- Не волнуйся, Эдик. Доставим твою знакомую в лучшем виде. У нас кресло проверяющего свободно, так что будет сидеть в кабине. И ужином накормим.
С трапа он провёл её в кабину. Экипаж, понимая, что там идёт прощание, в кабину не входил. Командир со вторым пилотом топтались в багажнике, механик бегал по самолёту, проверяя закрытие грузовых люков. Только штурман сидел в своей конуре, готовясь к полёту. Свой лаз он задёрнул шторкой.
Они уже обо всём договорились. У неё скоро отпуск и она прилетит к нему. Эдуард взглянул на бортовые часы. До вылета оставалось 15 минут, сейчас экипаж должен занять свои места. Он усадил Ольгу в кресло второго пилота, обхватил ладонями её голову и нежно целовал её волосы, глаза, губы. В дверь кабины деликатно поскрёбся механик и приоткрыл дверь:
- Эдик, мне пора запускать ВСУ (вспомогательная силовая установка).
- До свидания, мой хороший, - прошептал он, целуя её в ухо. – Позвони, как приедешь домой.
- У вас будет поздно, а тебе завтра рано вставать.
- Ничего, я к этому привычен.
Через 10 минут самолёт, сверкая проблесковыми маяками, взмыл в небо и исчез в чёрных, отнюдь не летних облаках. На губах ещё ощущался её последний поцелуй, а в ушах стоял шёпот: «Я обязательно к тебе прилечу».
Домой Доронин возвращался в каком-то умиротворённом состоянии. Было такое ощущение, что долгое время его что-то беспокоило, но вот, наконец, беспокойство кончилось.
Уже в городе, на Октябрьском проспекте, забарахлил двигатель, минуту поработал с перебоями и заглох. Накатом он свернул к обочине и остановился у остановки троллейбуса. Глянул на часы. Почти час ночи. По прежнему шёл дождик, холодный, осенний. Машин в такую погоду мало. Прохожих совсем нет. Ему не хотелось выходить из тёплой кабины, но что делать, пришлось. К остановке подкатил поздний, абсолютно пустой троллейбус, хлопнул дверьми.
- Эй! Мне кажется, вам нужен буксир! – крикнула девушка-водитель из дверей, увидев поднятый капот автомобиля. – Что случилось?
- Неожиданно закапризничала.
- Бывает. Искра есть? Бензин есть?
- Скорее всего, что нет топлива.
- Проверьте топливный насос.
- Топлива нет в баке. У меня давно шалит бензиномер. Он завышает показания.
Подули через шланг в бак. Точно, нет бензина.
- Придётся её бросить здесь до завтра, – огорчённо произнёс Эдуард.
- Не боитесь?
- Кто её угонит с таким «противоугонным» устройством?
- Умельцы найдутся. Есть люди, в отличие от вас соображающие, что машина ездит на бензине.
- Поголосовать что ли? Может, кто остановится и даст пару литров.
- Ночью никто не остановится. Днём - то боятся. Буксирный трос есть?
Троллейбусный парк находился в трёх кварталах от дома Эдуарда. Девушка затащила его, к изумлению стоявшего на воротах охранника, прямо на территорию парка. Потом вдвоём они откатили машину в сторону, чтобы утром не мешала движению.
- Я скажу, что это машина моего брата. Придёте утром с бензином и заберёте её.
- Утром не смогу, - вздохнул он. – Я рано улетаю в Киев.
- Ага, вы лётчик? – ехидно спросила девушка. - На самолёте тоже без топлива летаете? Ну, тогда вечером заберёте. Только тут другой охранник на проходной будет.
- Спасибо вам. Вы так меня выручили. – И он зашагал к воротам.
- Э-ей, куда? А меня кто домой проводит? Ночь всё же. Да не бойтесь, я недалеко живу.
Она жила через два дома от него. У подъезда он ещё раз поблагодарил её и неожиданно для себя и для неё вдруг быстро обнял девушку и крепко поцеловал в губы.
- Ой! – ойкнула она, когда он от неё оторвался. – Это плата за буксировку?
- Да. Спасибо. Как вовремя вы подъехали. Последние дни мне здорово везёт. Я люблю вас. Спокойной ночи! - И прежде, чем ошарашенная признанием девушка успела что-то сказать, он скрылся в темноте.
- Ну и провожатый! Мог бы ещё поцеловать, я и не сопротивлялась, - растерянно произнесла она. - Вот и делай людям добро!
Ночью у него зазвонил телефон.
- Здравствуй! – нежно раздалось в трубке.
- Здравствуй!
- Я уже дома. Ты спишь?
- Пытаюсь заснуть, но вспоминаю тебя.
- Я прекрасно долетела с твоими ребятами, даже в пилотском кресле посидела. Спи, тебе рано вставать. Я позвоню завтра вечером.
В шесть утра он позвонил Пашке:
- Ты встал?
- Подняться – поднялся, но проснуться ещё толком не могу.
- Карина?
- Ну а кто же. Страшно спать хочется.
- В полёте поспишь. Заезжай за мной, у меня машина издохла.
- Будет сделано, – без лишних вопросов ответил Устюжанин.
Рейс они выполнили по расписанию. Вечером на заправке залили канистру бензина и поехали в троллейбусный парк. Сторож долго не хотел их выпускать.
- Без Корольковой не могу, – твердил он. – Машина – её брата, а ты, какой ей брат?
Он выпустил их только тогда, когда позвонили Корольковой домой. Пашка удивлённо смотрел на Эдуарда.
- Чего?
- Ну, ты даёшь, командир! Когда успел надыбать эту Королькову?
- Поздно ночью.
- На проспекте подобрал что ли? Ты половой разбойник.
- Это она меня подобрала. И притащила на своём троллейбусе в депо. Где же у нас в час ночи бензин найдёшь? Все заправки закрыты, а машины не останавливаются, сколько ни голосуй. Был бы я женщиной…
-------------------------------
Самолёт Ту-154 под руководством командира Анатолия Вадина возвращался из Москвы. Уже перед снижением они получили информацию диспетчера, что в районе аэропорта быстро развивается гроза. С земли на всякий случай поинтересовались, какой аэропорт они выбрали запасным и разрешили снижение.
- Занимайте высоту 2400 метров к третьему развороту, - сказал диспетчер, - будете заходить на ВПП № - 2 с магнитным курсом 41 градус.
Это была самая длинная полоса из всех имеющихся, длина её составляла без малого четыре километра. Но курсоглиссадная система захода имелась только с одним курсом. На высоте пяти километров, штурман, оторвавшись от локатора, сказал, что гроза будет мешать им и лучше бы зайти с противоположным курсом. Об этом доложили диспетчеру. Он не возражал, но предупредил: не позволяет ветер, который дует под углом 30 градусов к полосе и в порывах его составляющая не проходит и превышает допустимую на три метра. Только в исключительных случаях самолёты садятся с попутным ветром и то тогда, когда позволяет длина полосы. Полоса это сделать позволяла, но не позволяло руководство по лётной эксплуатации, и они продолжали снижаться с прежним курсом.
Но гроза развивалась стремительно и смещалась как раз в такую им нужную точку третьего разворота. Вошли в предгрозовую облачность, и началась болтанка.
- Командир, мы влезем прямо в эпицентр этой гадости, – забеспокоился штурман.
- Вижу, - ответил Вадин. – Выводи самолёт к третьему развороту с противоположным курсом. Там пока всё чисто.
Машина вошла в предельный крен, уходя от опасной зоны. Они уже снизились и шли на высоте круга.
- Длина полосы позволяет нам сесть и с большим ветром, - сказал второй пилот, прослушав метеоканал. – Свежая погода: не проходят порывы в один метр. Смешно!
Командир промолчал.
- Прошли траверз полосы, - проинформировал диспетчер, - боковое удаление – десять.
- Что будем делать? – спросил штурман. – Через полминуты – третий разворот.
- Шасси выпустить! – приказал Вадин.
По этой команде экипаж понял, что командир не собирается из-за пустяка уходить на запасной аэродром, трепать нервы себе и пассажиром и сжечь с десяток тонн топлива. Пока не собирается. В крайнем случае, можно уйти и с высоты 30 метров от торца полосы.
На третьем развороте вышли на визуальный полёт, гроза осталась позади.
- Запросите контрольный замер ветра, - попросил диспетчера Вадин.
- Ветер без изменений, - ответил тот, - вам не проходят порывы. Ваше решение?
- Мы будем продолжать заход, - ответил Вадин.
На практике обычно синоптики в подобных случаях в последний момент перед посадкой не давали этих пресловутых порывов, хотя фактически они оставались. Даже они, далёкие от лётных дел, понимали: этот порыв, который во время посадки то ли будет, то ли нет, не может привести ни к чему, кроме трёпа нервов пассажирам и экипажу. А пассажиры в последнее время стали дотошные, и кататься, хоть и бесплатно, по другим аэропортам не желали. Но уж, не дай бог, что-то случалось в такой ситуации, то козлом отпущения бывал всегда экипаж. И разбирательств больших не было, хотя истинная причина происшедшего была не в порыве ветра. А если её и находили, то всё равно виноват был экипаж, нарушивший руководство. Как будто, если бы не нарушил, ничего бы не произошло.
- Командир, а, может, уйдём на запасной? – спросил бортинженер, прикрывая ладонью микрофоны «Марса». – Ну их всех на…
- Будем садиться!
Заходить с курсом 321 градус пришлось по приводным маякам в ручном режиме, хотя первоначально настраивались на автоматический заход. Но с этим курсом на земле не было таких посадочных систем. Перед дальним приводом возобновилась болтанка. Сказывалось влияние грозы, которая подвигалась к полосе, и было ясно, что через несколько минут служба УВД закроет аэропорт. Им дают возможность приземлиться.
Пилотировал Вадин.
- Скорость держи побольше, - предупредил он второго пилота.
В болтанку воздушная скорость может изменяться за пару секунд на 30-40 километров в час, а именно по ней и пилотируют самолёт. Пилоты обычно держат какую-то осреднённую повышенную скорость, рискуя выскочить за рекомендации руководства. Ничего страшного в этом нет, но разборки и трёп нервов обеспечен. Но лучше держать больше, чем меньше.
Уже когда они подходили к ближнему приводу, диспетчер передал, что ветер резко усилился и стал дуть точно по полосе, но очень порывистый. Второй пилот молча нажал кнопку передатчика и тут же отпустил, что означало: они поняли. Вступать на такой высоте в переговоры с землёй категорически запрещено. Это отвлекало от пилотирования в самые напряжённые секунды полёта.
То, что ветер стал порывистым и изменил направление, они ощутили по поведению самолёта и по органам управления. Вадин резко работал штурвалом, удерживая машину над полосой, иногда в работу впрягался и второй пилот, помогая командиру выправить кренившуюся машину. Вероятно, они попали в шквальный ворот.
- Десять метров, пять, четыре, два, метр, – начал отсчёт высоты инженер. Сейчас будет касание. Но машина садиться не хотела. – Один метр, - снова повторил инженер и удивлённым голосом продолжал диктовать, - два, три, четыре метра. Ни хрена себе!
Они попали в сильный порыв в самый неподходящий момент, когда должно произойти касание. Но порыв увеличил подъёмную силу крыла и самолёт садиться не желал.
- РУДы не убирать! – заорал Вадин, понимая, что потеря скорости в такой ситуации чревата грубой посадкой. – Не убирать до касания.
По лицу Вадина катился пот, но не было возможности его смахнуть. Восьмидесятитонную машину трясло над полосой, словно щепку. Но сейчас порыв кончится, и самолёт резко просядет. К этому надо быть готовым. Только бы не прозевать это мгновение. Иначе… Что будет иначе – некогда думать. Но всё равно он немного не успел. Касание было жёстким.
- РУДы на малый! Реверс! – скомандовал он.
Пробежав больше половины полосы, остановились.
- Убрать механизацию! Сколько показала? – спросил инженера.
- Перегрузка - одна и семь, многовато.
- Я это задницей почувствовал, - сказал второй лётчик.
- Хорошая она у тебя, акселерометр не нужен.
- Лётчик и должен землю задницей чувствовать, - ответил Вадин, смахивая с лица пот. – Разверни на меня вентилятор, - попросил штурмана.
Направлять на себя вентилятор в полёте опасно. Поток воздуха может загнать в глаз в самый неподходящий момент или каплю пота, или что-то мелкое, летающее в атмосфере кабины.
- В оценку «хорошо» уложились, сказал штурман. – А неприятно, когда самолёт не хочет садиться.
Они уже зарулили на стоянку, когда увидели за полосой чёрную тучу пыли. Это шквал поднял вверх землю с колхозного поля.
- Минуты на три раньше успели, - сказал инженер. - Двигатели охлаждены, выключаю.
Разбор провели быстро. Наговорили на плёнку всё, как положено по технологии. Сначала инженер, потом штурман, затем второй пилот. Командир подвёл итог никому не нужной формальности, после чего выключили магнитофоны.
- Всё, полёт закончен, - сказал Вадин. – Ну и посадочка! Давно так не садился. Вроде бы и условия не сложные, но болтанка…
- Лучше в плохую погоду в облаках заходить, - сказал второй пилот. – Но без болтанки.
- У тебя между ног сухо? – спросил Вадин.
- Сухо.
- Ну да, ты же не крутил штурвал, только иногда помогал. А у меня и там вспотело, - улыбнулся он, вытирая платочком под рубашкой потную грудь и шею и подставляя лицо под струю вентилятора.
- И чего это вы вспотели на такой лёгкой работе? – помотал головой инженер. – Ай, какие мы неженки! Однако, сейчас польёт!
Они попрощались с проводниками, которые оставались в самолёте сдавать своё хозяйство, и пошли, вернее, скачками понеслись в штурманскую, потому что дождь уже хлынул.
- Хорошо хоть, что заказов не стало, - сказал штурман, волоча свой портфель с картами, сборниками и регламентами. – Раньше у меня после этого рейса руки сантиметров на пять вытягивались. И как это на «Боингах» лётчики без штурманов летают? Кто же у них портфели таскает?
- Никто. У них вся твоя портфельная информация в бортовом компьютере заложена.
- А у меня переносной компьютер, - выдохнул штурман. – Зато никогда не знает отказов.
-----------------------------
- Ты, Толя, теперь следи за каждым своим шагом, - говорил Вадину командир корабля Николай Самохин в перерыве очередного разбора полётов после известного собрания трудового коллектива. – Слишком многих ты лишил спокойной жизни своим выступлением и проверками. Сейчас компромат и прочая грязь на тебя рекой польётся.
- Давно нужно было создать такую комиссию, - гремел басом Владимир Палда. – Мы у себя лучше обстановку видим и знаем, кто на что способен. Нам нет смысла собственные недостатки перед самими собой замазывать, как это делает комиссия управления. Их напоят водочкой с коньяком, натолкают в портфели банки с икрой и мёдом – и уедут они довольные. А в предписании всякую чепуху оставят, ничего серьёзного не отразив. А что, не так?
- Правильно, - поддержали его.
- Да, Анатолий Сергеевич, ты теперь у администрации, как бельмо на глазу. Тебе всего опасаться надо.
- Бойтесь данайцев, дары приносящих, - сказал вертевшийся тут же Устюжанин и захохотал.
- Чего тут смешного? – повернулся к нему Палда. – И зачем ты изрёк эту библейскую притчу?
- Это иносказание и не каждый умный его поймёт, - пояснил Пашка, отходя в сторону.
- Ты на что намекаешь? Что я дурак? – Палда занёс громадный и безобразный кулак над головой щуплого бортмеханика. Тот отскочил ещё дальше в сторону
- Я же сказал, что не каждый умный это поймёт, - пояснил издали он. – Вот вы умный, Владимир Анатольевич, а не поняли. Но если бы вы даже были дураком, я бы вам этого не сказал. А всё только потому, что мы в разных весовых категориях.
Вокруг раздался смех, а Палда, подумав над сказанным, воздев оба громадных, словно у Кинг-Конга, кулака вверх, вскричал:
- Убью, заморыш! И когда ты только серьёзным станешь!
Слова Самохина не остались пустым звуком. И вскоре это Вадин почувствовал. Из бухгалтерии частенько стали возвращать его полётные задания, якобы не правильно оформленные. Иногда без всякой причины не принимали привезённый им груз и везли на взвешивание, чего раньше никогда не делали. Искали перегрузку. Сотрудники отдела перевозок скурпулёзно пересчитывали количество привезённых им пассажиров, пытаясь вычислить так называемых «зайцев», которых в эпоху тотального дефицита они иногда перевозили. В основном это были работники аэропорта, не могущие улететь обратно с мест отдыха, или из командировки, хотя у них и были билеты. Но не было брони. Никакой угрозы безопасности тут конечно не было, но раскрутить дело на неугодного всегда было можно. И наказать. А наказать можно по всякому. Можно дать выговор, а можно и уволить с лётной работы, то есть, лишить профессии. И хотя устав о дисциплине был давно отменён, но методы воздействия на лётный состав остались прежние. Никто не подумал бы идти в суд и опротестовывать действия администрации. В СССР это было не принято. А в авиации это ещё было и невозможно. Это уж позже…
На следующий день после посадки Вадина Заболотному позвонил начальник отдела расшифровок полётной информации:
- У меня имеются кое-какие замечания по вчерашнему полёту Вадина.
- Замечания или нарушения? – уточнил Заболотный. - Это разные вещи.
- Я не лётчик, - ответил тот. – Я лишь говорю вам то, что выдал компьютер. Насколько могу судить из личного опыта – ничего серьёзного. Но вы просили сообщать по Вадину все отклонения, что я и делаю.
- Все материалы – ко мне, - распорядился Заболотный.
Через полчаса бумаги были на столе Заболотного, а ещё через 10 минут Заболотный стоял в кабинете Боброва.
- То, что ты принёс, хватит только на трёп нервов, - изучив бумаги, сказал, наконец, Бобров. – Ничего серьёзного тут нет. – Он встал из-за стола и заходил по кабинету. – Но мы ведь обязаны проводить профилактическую работу, не так ли? И из каждого случая делать выводы, чтобы подобного не повторялось. А здесь просматривается попытка нарушения. И она вполне могла бы произойти.
Бобров умел говорить дипломатично. В подобных ситуациях он никогда ничего не приказывал конкретно. Но всем ходом разговора умел подвести собеседника к одному единственно нужному ему решению.
- Да, мы должны проводить профилактическую работу, - согласился Заболотный. – Этому сейчас, в эпоху перестройки, уделяется повышенное внимание.
- Приятно, что наши мнения совпадают, - улыбнулся Бобров, - значит, они верны. Я тебя больше не задерживаю. Работай. Да, слишком строгих выводов делать не надо, всё же Вадин – член совета трудового коллектива. Всё должно быть адекватно им содеянному. Ты меня понял?
- Да, я всё понял, Фёдор Васильевич.
«Всё должно быть адекватно содеянному. Но какому? – думал Заболотный, шагая по коридору к своему кабинету. – Адекватно выступлению Вадина на собрании трудового коллектива или адекватно отклонениям последнего полёта? Понимай, как хочешь. Ясно одно, Вадина НУЖНО наказать. Будет не лишним поставить в известность Шахова. Он не любит, когда такие документы попадают ко мне, минуя его».
Войдя в свой кабинет, он позвонил начальнику расшифровок:
- Материалы по Вадину в отряд передали?
- Пока ещё нет.
- Передайте немедленно. Завтра там разбор КИС (командно-инструкторский состав), вот пусть и разберут этот случай.
- Будет сделано.
- В управление об этом не сообщали?
- Нет, да и сообщать нечего. Но это делает инспекция, а не мы. Кстати, мы и в нашу инспекцию ничего не дали.
- Ну, хорошо.
Заболотный положил трубку и задумался. Он знал, что Бобров будет недоволен, узнай об этом управление. Там есть люди, которые не прочь из искры раздуть пламя, показав усердие в обеспечении безопасности полётов. А если разгорится пламя – значит, в пожаре кого-то нужно винить. Ну, получит Вадин выговор, но ведь и Заболотный без взыскания не останется. А у него их и так уже под самую пробку. Зачем трепать нервы себе, если их можно потрепать только другим. В конце-концов выговор Вадину объявить в его компетенции.
---------------------------------
Разбор КИС 1-го лётного отряда начался строго по плану. Даже опоздавших на полминуты Шахов строго отчитал. Уже одно то, что на него пришёл заместитель Боброва по лётной подготовке, говорило о том, что разбор будет несколько необычным, ибо просто так Заболотный, зная прохладное к себе отношение лётного и командного состава, старался ни в один отряд не приходить. А приходил, только когда что-то случалось.
- Послушай, у нас всё в порядке в отряде? – спросил командир третьей эскадрильи своего начальника штаба.
- Вроде бы, – пожал тот плечами.
- А чего ж тогда этот… припёрся? Нет, что-то случилось.
- Мы бы знали, если что-то серьёзное произошло.
- У этого типа даже прыщ на заднице – серьёзное дело.
Как проходят совещания в других ведомствах, мы не знаем, но в Аэрофлоте их любят и совещаются порой долго нудно и бестолково. Лётчики, знай себе, летают, а что делать начальникам? Как сказал Анатолий Палда, их для этого и выдумали. Но вот беда, вопросы каждый раз почему-то возникают в основном одни и те же. И есть подозрение, что в других ведомствах не лучше. Почему? Догадливый читатель разберётся сам.
Разбор начался с доклада начальника штаба отряда о выполнении производственного плана. Он долго протирал свои громадные очки, затем навесил их на кончик носа, стал похож на сонную сову и заговорил:
-План, товарищи, как вы знаете, на этот месяц очень напряжённый и пока мы его выполняем. Но по докладам командиров эскадрилий в конце месяца будет трудно. Особенно напряжённая обстановка в отряде со штурманами, в которых у нас просто хроническая нехватка. В прошедшем месяце, как вы знаете, мы вынуждены были приглашать их из других предприятий, в частности с Украины.
Дальше начальник штаба начал сыпать цифрами: количеством перевезённых пассажиров и грузов, никому не нужными и мало понятными тонно-километрами, которыми, если их перевести просто в понятные километры, можно несколько раз соединить Луну с Землёй, производительностью полётов и прочей цифирью.
В методическом классе, где обычно собираются рядовые лётчики, в отличие от кабинетов начальства не было кондиционера, и кое-кто от жары и монотонного голоса начальника штаба стал быстро клевать носом.
После начальника штаба выступали командиры эскадрилий и говорили то же самое, но только про свои подразделения. Затем выступали их заместители и говорили… то же самое. Потом слово дали инструкторам. Эти отчитались быстро. А что им говорить, их рабочее место – кабина.
Итог первой части разбора КИС подвёл Шахов.
- Каждый раз мы говорим на разборах о нехватке штурманов. А ведь есть документ, разрешающий наиболее опытным экипажам, каковых у нас большинство, выполнять полёты без них. Так почему мы этим не занимаемся? А потому, что некоторые консерваторы из лиц командно-штурманского состава этого не хотят, прикрываясь святыми для нас словами: снижением уровня безопасности полётов. Но опыт московских экипажей показывает, что никакой угрозы безопасности нет. Вы что, господа штурманы, боитесь без работы остаться? Считаю, что и командование ОАО, - он выразительно посмотрел на Заболотного, - не уделяет этому вопросу должного внимания.
- Я согласен с командиром отряда, - встал командир второй эскадрильи Горбатенко. – Прикрываться отжившими инструкциями легче. Ну почему нельзя, если это на благо производству? Ведь летают же на «Боингах» без штурманов.
- Там спутниковая навигация, - возразил штурман отряда, - а у нас старые, не отвечающие современным требованиям системы.
- А у москвичей - новые?
- Это всё слова, - отмахнулся Горбатенко. – За границу я не призываю летать без штурмана, но внутри страны можно. Вопрос в другом: как будет оплачиваться работа экипажа без штурмана?
- А никак, – перебил его командир первой эскадрильи. – Взвалят обязанности штурмана приказом на второго пилота – вот и всё! А вторые пилоты и без того в бумагах погрязли.
- Вот! – торжествующе поднял вверх палец Горбатенко. – Вот! Вот она, где собака зарыта. Спросите любого лётчика: видит ли он угрозу безопасности в полётах без штурмана? И он ответит: да – если ему за это не платить, и ответит - нет – если платить.
В комнате раздался смех. Жадность Горбатенко к деньгам была всем известна и в отряде давно стала поводом для шуток и анекдотов. Рассказывали, что как-то он полетел в составе экипажа в качестве проверяющего в Сочи.
Необходимости его присутствия в кабине не было, экипаж был проверен и допущен к самостоятельным полётам. Тем не менее, Горбатенко занял место второго пилота, отправив того в салон. В то время командиру эскадрильи оплачивали 30 часов. Налетаешь больше - пожалуйста. Но только без оплаты. И сделано это было затем, чтобы проверяющие не лезли без дела в кабину и не мешали экипажу, а ещё, чтобы заставить эту категорию руководителей заниматься делами подразделения на земле. Иначе бы они ежемесячно отлётывали санитарную норму 70 часов.
В ожидании обратного вылета, успевший два раза сбегать на местный рынок за фруктами, он сидел в кресле второго пилота и считал свой налёт, записанный в блокноте. После подсчёта спросил второго пилота:
- Мы сколько времени сюда летели?
- Два часа сорок минут, - ответил тот.
- Ого! – вскричал Горбатенко, - я перелетал свою норму на тридцать минут. Садись, работай, – встал он с кресла, – нечего в салоне с проводницами флиртовать. – И сам ушёл в салон.
Однажды он по ошибке перелетал свою норму на 10 часов. Обнаружив это, страшно опечалился и написал рапорт Боброву: в связи с производственной необходимостью прошу оплатить 10 часов сверх оплачиваемой нормы за такой-то месяц. На следующий день рапорт лежал на столе Боброва. Он долго вертел его и глубокомысленно хмыкал, а потом позвонил Шахову:
- Владислав Дмитриевич, ты можешь дать мне данные, с кем и для чего летал Горбатенко прошлый месяц?
- Конечно, могу, Фёдор Васильевич.
- Только честно, без всяких надуманных необходимостей.
- Позвольте полюбопытствовать, зачем это вам?
- Узнаешь, я его рапорт тебе перешлю в отряд.
Уже через полчаса он знал, что Горбатенко летал прошлый месяц с проверкой экипажей, предусмотренной НПП ГА, только дважды и налёт его составил 8 часов 40 минут. Весь остальной налёт необходимостью не был и проверяющий или спал в салоне или дремал в кресле второго пилота, не давая ему заниматься своими прямыми обязанностями. И Бобров написал: «Отказать. Оплатить 8ч. 40 мин. Нечего мешаться экипажу в кабине без необходимости». Горбатенко посчитал себя оскорблённым в самых лучших побуждениях и едва не прослезился от незаслуженной обиды.
Справедливости ради нужно сказать, что порой такая необходимость возникала в конце месяца, когда экипажи отлётывали санитарную норму. И тогда в кабину садились командовать сборными экипажами все от пилота-инструктора до командира отряда. И как не упиралась бухгалтерия, не желая платить и крича о перерасходе заработной платы, Бобров приказывал оплачивать.
- Да ОТиЗ (отдел труда и заработной платы) костьми ляжет, чтобы не платить, - сказал Литвинов. – Поэтому никто и не хочет этим заниматься. Видимо, легче платить приглашённым со стороны штурманам, чем своим.
- Да там не против, если бы лётчикам вообще не платить, - хихикнул Горбатенко. – Слишком они увлекаются подсчётом денег в наших карманах, забывая, что мы их кормим.
- Вот это правильно.
После перерыва слово попросил Заболотный.
- Вот вы, Владислав Дмитриевич, сделали мягкий выпад в адрес администрации, что она недостаточно занимается некоторыми вопросами, в частности нехваткой штурманов. А хоть один рапорт был об этом? И о ваших предложениях. Не было.
- Обязательно переводить на это бумагу? Раз у нас работают чужие штурманы – значит, проблема есть, - возразил Шахов.
- Не спорю. Вот и представьте расчёты. Сколько экипажей, и на какой срок необходимо для этого подготовить.
- Без оплаты лётчики летать откажутся, - предупредил Горбатенко.
- Да подождите вы! Это вопрос другой. Я говорю сейчас о процессе допуска. Необходимо разработать методику, утвердить её в управлении, провести занятия с такими людьми, тренировку на тренажёре и лётную проверку. Потом уже только всё закрепить приказом.
- Лето закончится, пока всю эту волынку будем проводить. А зимой лётного состава хватает, так как налёт падает, – не унимался Горбатенко.
- Да ничего этого не надо, - сказал Шахов. – Все пилоты подготовлены в штурманском отношении. Летают же без них наши лётчики на Ан-24 и Ан-28. А на этом даже нет локатора. У них что, подготовка другая? Если это делать – то нужно делать быстро и сейчас.
- Это будет партизанщина, Владислав Дмитриевич.
- Но ведь документ министерства не требует никакой специальной подготовки. Пилоты проходят штурманскую проверку согласно установленных сроков и все допущены к полётам. Что ещё нужно?
- Мы сделаем запрос. Должна быть какая-то методика допуска. В конце концов, мы с вами отвечаем за безопасность полётов, и спросят с нас. Чем мы будем оправдываться?
- Горбатенко вам уже объяснил, что на безопасность влияет, – сказал Литвинов.
- Не нужно превращать серьёзное мероприятие в торги, - нахмурился Заболотный. - Подготовьте необходимые документы, обоснуйте, согласуйте, с кем положено и тогда мы вернёмся к этому вопросу.
- А по мне так пускай чужие штурмана летают, - резко бросил Литвинов, - нам хлопот меньше.
На этом вопрос о штурманах закрыли. После перерыва была методическая часть. Это своего рода учёба. Затем слово взял Заболотный.
- Вчера мне принесли расшифровку захода на посадку командира корабля Вадина. Я удивлён, что сегодня это не стало предметом обсуждения. А там есть, о чём поговорить.
- А почему меня в известность не поставили? – дёрнулся Литвинов. – Что произошло?
- Я же говорил, что этот лётчик просто так не приходит, - шепнул своему начальнику штаба Назаров.
- А произошло следующее. Принятие решения на посадку при метеоусловиях не соответствующих требованиям руководства по лётной эксплуатации. Это во первых. Загорание табло «Предел курса» и «Предел глиссады» - во вторых. Экипаж в данной ситуации должен уйти на второй круг, но он этого не сделал. Ну и как следствие перегрузка на посадке 1, 71 единицы. Уж не говорю о посторонних разговорах в кабине.
- Этого не может быть! – воскликнул Литвинов. – Вадин – опытный лётчик и такого не мог допустить. Не может быть, чтобы днём, в простых метеоусловиях он выскочил за два предела!
- А этого и не было, - поддержал Литвинова Шахов.
- То есть, как это не было? – уставился на командира отряда Заболотный. – Вы не верите материалам расшифровки?
- Верю. Мне их тоже принесли, и я внимательно изучил. И не нашёл ничего особенного. Да, есть нарушения внутрикабинной технологии разговоров. А у кого их нет? Теперь о загорании табло. Первоначально они должны были заходить с курсом 41 градус в автоматическом режиме и всё включили для этого. Но из-за грозы курс посадки поменяли на противоположный. А там нет этой системы захода. Автоматика осталась включённой. Естественно, что на снижении, не находя лучей курса и глиссады, она сработала и загорелось табло. Но экипаж-то заходил по приводам в ручном режиме и фактических отклонений от курса и глиссады не имел.
Сзади кто-то откровенно захихикал. Заболотный, не летавший на этом типе и имевший смутное представление о кабине Ту-154, совсем забыл, что полоса 221 левая КГС (курсо-глиссадная система) не оборудована. Он смутился и, кажется, даже покраснел. Ему ничего не оставалось, как только оправдываться.
- Подождите, он заходил на новую полосу? Вот чёрт, я не обратил на это внимания.
- Наделают полос на нашу шею, - серьёзным голосом произнёс Горбатенко, - и соображай, лётчик, где это полоса 41 правая, а где 221 левая. Сразу и не подумаешь, что это одна и та же полоса.
Сзади снова захихикали.
- Мне непонятно ваше веселье, – пришёл в себя Заболотный. – Но как объяснить принятие Вадиным решения на посадку в разрез с требованиями руководства и перегрузку?
- Он садился при другом ветре, который был намного сильнее, но дул строго по курсу, - возразил Шахов. – И тут нарушения нет.
- Фактически – да. Но ведь решение о посадке принималось ещё тогда, когда ветер не позволял этого делать. И сел бы при этом ветре, вместо ухода на запасной аэродром.
- А какой был ветер? – спросил кто-то.
- Ему не проходили порывы ветра, - пояснил Заболотный, - которые должны учитываться, силой в 1-3 метра.
- Что? Порывы в один метр? – удивился Литвинов. - И из-за этого уходить на запасной? Да вы что? Я бы тоже сел.
- И я бы тоже, - сказал Шахов. – Но это бы де юре считалось нарушением. За такое инспекция вправе изъять талон.
- Это у нас могут.
- Что и было у Саши Макарова в Домодедово в прошлом году.
В ту январскую ночь погода в Москве была не по зимнему тёплой. Дул сильный боковой ветер то, стихая, то, усиливаясь, полосы обледенели, и аэропорт закрылся чисткой. Но сцепление поднялось не намного. После открытия на предварительном старте выстроилась очередь из 10 самолётов разных типов. Но чёртов ветер, снова, как назло, усилился и не проходил кому два, кому три метра по порывам, а кому и все пять. Диспетчер предупреждал об этом командиров и спрашивал: «Ваше решение?». Ни один не сказал, что заруливает обратно на стоянку. Кому нужна такая морока? Только вернёшься на стоянку – ветер стихнет. И запускайся снова. А порывы опять возобновятся.
В итоге взлетели все. Взлёт не представлял никакой сложности и у Макарова спокойно взлетел второй пилот. Но шибко умный диспетчер, едва самолёты убирали шасси, строчил и отправлял вслед радиограммы с описанием нарушений. Так в Бронск экипаж прибыл уже нарушителем. Утром началось писание объяснительных и трёп нервов. В итоге Макарову объявили строгий выговор и лишили выслуги за январь.
- Считай, что легко отделался, – сказал ему Владимир Палда. – Могли бы и талон отхватить. Вот тогда бы побегал. Система. Против неё не попрёшь – раздавит. Тьфу, дурдом!
А в коридорных разговорах командиры говорили, что сделали бы то же самое. Редкий педант зарулил бы обратно. Зачем же мучить ни в чём не повинных пассажиров и без того измученных аэрофлотовскими порядками?
- Но факта нарушения не произошло, - подвёл итог Шахов. – О чём же тут говорить?
- Есть факт перегрузки, - напомнил Заболотный.
- Да, есть. Но, учитывая грозовую обстановку, сдвиг ветра и болтанку, этому есть оправдание. В конце концов, это хотя и повышенная, но допустимая перегрузка.
- Именно это и должно настораживать, - произнёс зам. по лётной подготовке. – Нет нарушения, но есть тенденция к нему. Экипаж прошёлся по грани. И это нельзя оставить без внимания.
- За тенденции не наказывают, - возразил Литвинов.
- А мы и не собираемся наказывать, но профилактическую работу провести обязаны.
- Смотря, что под этим понимать.
Заболотный промолчал.
А через день появился приказ, подробно описывающий заход Вадина на посадку в негативном цвете. В приказной части говорилось: «За несвоевременное принятие решения об уходе на запасной аэродром и попытку произвести посадку при метеоусловиях, не соответствующих требованиям РЛЭ самолёта Ту-154, что могло привести к лётному происшествию, КВС Вадину объявить выговор. Командиру эскадрильи дать Вадину тренировку в рейсовых условиях, обратив особое внимание на принятие решения на вылет, выбор запасных аэродромов и принятие решения о посадке».
- А ещё говорил, что за тенденции не наказывают, - горячился Литвинов в курилке, где имело место обсуждение любого происшествия. – Это разве профилактика?
- И правильно сделали, что наказали, - громыхал басом Палда. – Вот за попытку изнасилования наказывают, а почему бы не наказать за попытку сесть? Докажите, что я не прав? Вот так! Дурдом! И все ваши разборы КИС – для психов. И вас всех в психушку нужно отправить во главе с Заболотным.
- Говорил я тебе, Толя, держи ухо востро, - молвил Самохин. – В фундамент твоей травли заложен первый камень. Ещё один такой – и тебя, как злостного нарушителя, можно переводить во вторые пилоты.
- Да пошли они все под хвост козе! - сплюнул Вадин.
--------------------------------------
Жизнь не складывалась. Вернее, не сложилась. Ещё вернее, сложилась однобоко. В работе, в полётах – всё было нормально, а вот семейное…
Они возвращались из Баку. Рейс проходил с задержкой на шесть часов, из-за начавшейся в последний год чехарды с самолётами и взаиморасчётами с предприятиями, переходящими на новые условия хозяйствования. Никто толком не знал, как это делать, не было единой стратегии, и каждый отряд поступал по своему. Некогда монолитный «Аэрофлот» начал распадаться на отдельные княжества, хотя формально всё ещё подчинялся московскому министерству. Но в финансах уже пошёл раскол. Многие предприятия стали требовать предоплату за обслуживание самолёта, чего раньше в Советском Союзе никогда не было.
Когда диспетчер ПДСП доложил об этом Боброву, тот вызвал главного бухгалтера:
- Это что такое, объясните?
- Это, когда сначала – деньги, потом – стулья, - популярно объяснила женщина.
- То есть мы должны перевести им деньги за невыполненную работу?
- Так точно.
- Абсурд какой-то!
- Сейчас всё больше так работают, - пожала та плечами. – Говорят, это рынок.
- На рынке мне сначала в авоську товар положат – потом деньги требуют.
- Это цивилизованный рынок. А есть ещё дикий.
- Чёрт знает что! – поморщился Бобров. – Наломаем мы дров с этим диким рынком. Ольга! – нажал он кнопку селектора. – Соедини меня с Баку.
Только после разговора Боброва с командиром Бакинского ОАО они взлетели. Но в Баку их отказались обслуживать, игнорируя даже указание своего руководства. И только когда Васин поговорил с ним по телефону прямо из АДП и командир весьма эмоционально дал повторное указание на родном языке, их начали обслуживать и готовить в обратный рейс. Естественно, тоже с задержкой. Пассажирам причину задержки объяснили, как всегда, погодными условиями.
В этом рейсе пилот-инструктор Васин проверял Доронина согласно установленных НПП ГА сроков. Это была плановая проверка, какую проходит весь лётный состав.
- Ты, Герард Всеводолович, покемарь в салоне, - деликатно сказал Эдуард, - если будет что-то неординарное – мы тебя позовём.
Васин прекрасно знал способности этого экипажа. Ну, чего их проверять? Ведь не проверяют же водителей междугородных автобусов несколько раз в год? И в Баку он ушёл в салон. Давно известно, что проверяющий в кабине только мешает экипажу. Зачем он нужен, если там есть допущенные к полёту люди?
Была уже глухая ночь и пассажиры спали. Дремали и проводники. В затемнённом салоне читать было нельзя и он, откинувшись в кресле первого ряда, сидел с закрытыми глазами. Со стороны казалось, что этот седой красивый мужчина в лётной форме просто безмятежно спит.
Герард Васин не спал. Вчера, после очередной размолвки с женой, она открытым текстом сказала ему, что её совместная жизнь с ним была ошибкой, и что она не будет возражать, если он уйдёт из семьи.
Чем женщина мудрей – тем мужчина счастливей. Афоризм простой, но много ли в мире мудрых женщин? Кто же знает.
Когда-то ему казалось, что он женился по любви. Не такой глубокой и всезахватывающей, какой бывает первая, но всё же. По крайней мере, несколько первых самых трудных лет после свадьбы они прожили душа в душу, хотя был неустроенный быт, жизнь в снимаемых комнатах чужих квартир, где родился первый сын, а затем и второй. Благодаря рождению второго сына через шесть лет он получил свою квартиру. Не многие бездомные отваживались на рождение второго ребёнка.
А на десятом году совместной жизни начались первые длительные размолвки, и он впервые задумался о женской мудрости, а ещё о том, что жену-то он, оказывается, толком и не знал, а, главное, никогда по настоящему не любил. Подошло время жениться – вот и женился. Зачем? Чтобы не отстать от других? А в сердце так и осталась та первая и единственная, которая предпочла другого. Обладай жена определённой житейской мудростью, возможно, они бы и притёрлись друг к другу, и пускай не было бы любви, то хотя бы были уважение и терпимость.
Работа лётчика авиации специального применения, где Васин работал на разных типах первые десять лет, тяжела и незавидна. Он не заметил, как подросли и пошли в школу дети, ибо по полгода и даже больше не бывал дома. Что ж, такая работа. Детьми занималась жена, а соседям с обидой говорила, что муж у неё только числится и она даже не знает, где он сейчас. Хотя каждый раз он говорил, куда улетает, и где его экипаж будет базироваться. Но зарплата министра её устраивала. В те несколько дней, когда он прилетал на базу, и удавалось побыть дома, уже на второй день между ними возникала напряжённость, и ему снова хотелось скорее улететь в очередную командировку.
Со временем ему стало ясно, что и в интеллектуальном, и в сексуальном плане они оказались мало подходящими друг другу. Мудрая женщина помалкивала бы об этом и свои проблемы и тайны – но это её ещё больше раздражало.
- А что, разве не так? – возмущённо спрашивала она. – Кому хочу – тому и говорю. У нас свобода хотения.
- Свобода чего? – удивлённо спрашивал он. – Это как же понять? Можно что-то хотеть и не свободно?
- Можно, но осторожно.
- Прекрати изрекать свои идиотские афоризмы! У тебя же высшее образование.
- Что хочу – то и говорю, нечего мне рот затыкать.
- Действительно, лучше иметь среднее мышление, чем высшее образование, - не сдерживался он.
Эти её тупые афоризмы его убивали. Откуда они? Раньше ведь не было.
Потом он переучился на Ту – 134 в Ульяновске и командировки кончились. Но и это не наладило их отношений. После сорока лет жена начала быстро принимать пышные формы, а он терпеть не мог таких женщин. Неоднократно просил её следить за собой, не увлекаться тортами, пирожными и прочими сладостями, но в ответ слышал всё туже глупую фразу о свободе хотения. Чем больше она толстела, тем больше охлаждались их семейные отношения. Понимая это, она иногда пыталась садиться на диету, но хватало её на несколько дней, после чего в доме снова появлялись торты и пироги.
И Васин не выдержал. На сорок четвёртом году закрутил любовь с двадцатисемилетней стюардессой. После развода с мужем, с которым прожила всего год из-за его пьяных загулов, она жила одна в трёхкомнатной квартире родителей, которые вместе с младшей сестрой работали где-то в заполярье.
Стройному и подтянутому Васину не давали и сорока лет. Несмотря на разницу в возрасте между ними установилась полная гармония. Они идеально подходили друг другу во всём и оба понимали это. Интрижка переросла в любовь.
- Я бы с удовольствием вышла за тебя замуж, Герард, - говорила Лена, - но ты ведь не сможешь уйти из семьи. Да и мы не в Америке живём, где нет парткомов. Ой, что будет, узнай там про нашу связь. Да и не хочу я семью разрушать.
Удивительно, но в течение трёх лет им удавалось скрывать эту связь, и знали о ней только его друг Дягилев и ещё несколько лётчиков. Но, будучи сами не без греха, они держали язык за зубами.
- Ах, Васин! – сказала при последнем свидании Лена. – Как мне жаль, что я поздно родилась.
- Это я рано родился, – невесело пошутил он, целуя её. – Не нужно плакать. Подумай, что бы было дальше? Рано или поздно разница в возрасте сказалась бы.
- Меня это не пугает, – вздыхала она. – Я хотела бы иметь от тебя ребёнка, но знаю, что ты будешь против этого. Как жестока жизнь, Герард! Я люблю тебя, а вынуждена выходить замуж за другого человека. Он хоть и хороший, но… не мой. А у меня последний шанс, ты же понимаешь. Так уж мы, бабы, устроены. Мне ребёнок нужен.
Он не знал, что ей сказать, и только молча целовал её.
Спустя семь лет у неё уже было два сына, которых она назвала именами сыновей Васина, и муж инвалид, попавший в автомобильную аварию и едва передвигавшийся по квартире. Жили они бедно и Васин при встречах с ней уговаривал взять деньги.
- Спасибо, Герард, - печально смотрела на него Лена, - я это делаю только ради детей. Но часто мне деньги не предлагай, у тебя есть своя семья, а у меня есть гордость. Несчастные мы с тобой, Васин. А из двух несчастий одно счастье не всегда лепится, ты был прав. Но время, проведённое с тобой, я не забуду. Дура твоя жена, Васин.
Ах, жизнь! Ты бываешь порой более жестока, чем даже о тебе думают.
- Командир! Герард Всевдлыч! – услышал он над собой голос бортмеханика. – Мы скоро из ростовской зоны выходим. Впереди – сплошной фронт. Доронин в кабину просит пройти.
Конечно, Эдуард принял бы какое-то решение и сам, но присутствие старшего на борту согласно этикету и документам требовало его окончательного решения. Шёл четвёртый час ночи, но тёплые фронты ночью только обостряются. Впереди в кромешной темноте сверкало так, словно пьяный сварщик тыкал электродом куда попало.
Кабина была полностью затемнённой и если смотреть на кажущиеся в кабине бесшумными всполохи молний, то ни одного прибора потом не увидишь. Лётчики умеют не смотреть на это феерическое зрелище, иначе ослепнешь, они смотрят только на приборы.
- Что, прижимает? – спросил Васин, войдя в кабину.
Самолёт начало ощутимо качать. Сверкнуло так, что на несколько секунд отключилось зрение.
- Ну и дорога сегодня! – серьёзным голосом произнёс Устюжанин.
- Хоть назад возвращайся в Ростов, – сказал Доронин, не снимая рук со штурвала. Автопилот пока справлялся с управлением и его не отключали, но выбить его при такой болтанке могло в любой момент. – Нам не дают эшелоны выше 9100, там всё занято. А на этой высоте не пройти – очень мощный фронт. Экипажи на 12600 его верхом обходят.
- Нам туда не залезть. Как сейчас по курсу?
- Гррд Всвдлч, - скороговоркой произнёс снизу Ипатьев. – Впереди – сплошная стена. Есть только одна маленькая дырка справа, но она уменьшается.
- А ещё правее или левее?
- Глухо! Всюду стена, насколько локатор берёт. Не помню такого. Если прикажете – полезем в дырку, но она, как игольное ушко. Тогда берите управление на себя, я мордой в локатор упрусь. Будете пилотировать по моим командам.
- Сколько до стенки?
- Да рядом. 60 километров.
- Не повезло нам с эшелоном. От самого Баку выше не дают, - сказал Малышев, прикрывая глаза рукой, от сверкнувшего справа разряда. – Командир, сядете на моё место?
- Зачем? Вы не экипаж?
- Ага, мы экипаж, - сказал Пашка. – А старший в экипаже несёт ответственность за безопасный исход полёта независимо оттого, где он находится. Если даже, извините, в туалете…
- Что решил, Эдуард? – спросил Васин, оставив шутку механика без ответа.
Впрочем, какая шутка? В документах так и сказано. Про туалет, правда, ничего не написано.
- Решайте быстрей, - попросил штурман, - до стенки пятьдесят.
- А до твоей дырки?
- До его дырки совсем рядом, - не выдержал Пашка.
- Отвернём вправо под двадцать, а размер дырки тридцать километров, нет, уже меньше.
- В петлю не полезем, - сказал Доронин и посмотрел на Васина.
Васин молча кивнул: в петлю лезть очень опасно. Резко тряхнуло и тут же сверкнуло перед носом так, словно взорвалась ядерная бомба. Пашка схватился за привязные ремни, которые забыл снова пристегнуть, когда встал, чтобы позвать в кабину Васина. Гроза, стоящая перед ними, по своему потенциалу стоила миллионов ядерных бомб, и лезть в неё было равносильно самоубийству.
- Ростов, – нажал кнопку связи Доронин, - сзади нас есть борты, идущие выше?
- Два борта, – ответил диспетчер. – Потому и не можем дать вам набор.
- Между нами сколько?
- 25 и 45 километров. Оба более скоростные.
- Если мы сделаем вираж на своей высоте и пропустим их, будет ли потом возможность набрать высоту?
- Минутку, - диспетчер их понял сразу. - Следующий борт на удалении 280 от вас. Успеете?
- Успеем.
- Выполняйте вираж, пока занимайте 9600, - разрешила земля.
- Заначка керосина есть около тонны, – пояснил Пашка, хотя его об этом никто и не спросил. – Для этого её и возим.
Они пропустили два самолёта, пролетевшие над ними и им разрешили набор 10600 метров.
- На этой высоте вы не пройдёте, - сказал командир последнего борта. – Мы идём на 12100 по самым верхушкам. Болтает сильно.
- Понятно, - сказал Доронин. – Саша, просись выше.
- Ростов, разрешите 11600?
- Занимайте. Обход очагов по своим средствам. Сзади вас пока свободно.
Два Ту-154, скорость которых на сотню больше, уже ушли вперед и пересекли зону фронта.
- Ширина фронта 50-60 километров, – доложил один. – Дальше ясно.
Самолёт, дёргаясь, как в лихорадке, медленно набирал высоту, продираясь сквозь сплошную пелену облаков.
- Что скажешь, штурман?
- Вверху хоть что-то видно? – в ответ спросил Ипатьев. – Хоть одну звёздочку? - Из его кабины визуальный обзор вверх был ограничен. Хорошо он мог видеть только вперёд.
- Нет, идём в облаках.
- А выше не можем забраться? Хотя бы на встречный эшелон. Глухо впереди.
- Проси, попробуем.
Встречный эшелон был свободен, и им разрешили занять 12100.
- Ой-ой-ой! – запричитал Пашка. – Высоко, голова закружится! И так уже почти в космосе.
На эту высоту самолёт подниматься не хотел, не тянули двигатели, прошедшие не один ремонт. За минуту кое-как набирали 150 метров. Скорость установилась на минимальной отметке для этой высоты. Меньше держать её было просто опасно: можно войти в режим сваливания.
- Что впереди, Саша?
- Мало хорошего, но через 60 километров эта гадость кончится. Отверните ещё на десять вправо.
Штурман отдал управление пилотам, ему просто некогда было оторваться от локатора. Болтать стало меньше. Появились разрывы в облаках, ясно просматривались звёзды и начинающее светлеть утреннее небо.
- Кажется, выскочили, – сказал Малышев, вытянув шею и вглядываясь вверх и вперёд.
- Готов взять управление, - ответил на это штурман.
Доронин включил автопилот и нажатием кнопки передал управление штурману. Через пять минут впереди стало ясно.
- Пойдёте на этой высоте или будете снижаться? – спросила земля.
- Если можно, останемся на этой.
- Понял вас, - ответил Ростов. – Выходите из зоны. Работайте с Волгоградом. Доброго пути.
- Не помню такой грозы в своей жизни, - откинулся на спинку кресла Доронин. – Пашка, где у нас вода?
Он отпил прямо из горлышка и вернул бутылку Устюжанину. Тот сделал два гигантских глотка, отчего опустела половина сосуда, и протянул второму пилоту. Малышев допил содержимое и швырнул бутылку на пол. В герметичной кабине воздух очень сухой, организм быстро обезвоживается и поэтому постоянно хочется пить.
- Ну, я пошёл досыпать, ребятки, - сказал Васин. – Думаю, в кабине мне нечего делать.
- Штурман, как путевая на этой высоте?
- 910 в час.
- Хорошо.
- А корифей одобрил наши действия, - сказал Малышев, когда Васин вышел из кабины. – Я уж, грешным делом, подумал, что придётся в Ростов на запасной уходить.
Васин вернулся в салон, где по прежнему горело дежурное освещение. Но проводники и многие пассажиры теперь не спали.
- Всё позади, Герард Всеводолович? – спросила старшая проводница.
- Да, - кивнул Васин, улыбнувшись. – Всё позади. Кофейку не нальёте?
- В четыре ночи?
- В моём возрасте это не имеет значения. Скажу вам, что такую грозу я встречаю впервые. Стена! И экипажу кофе налейте.
Девушки занялись приготовлениями. Васин выпил кофе, откинулся на спинку кресла и с минуту смотрел в ледяную мглу за стеклом иллюминатора. Где-то вдали за сотни километров были видны всполохи другой ночной грозы. Внизу проплывали и растворялись в ночи размытые огни городов и деревень, сверху, словно угли угасающего костра, холодно мерцали звёзды. Как будто и не было никакой грозы.
Он отвернулся от иллюминатора, закрыл глаза и в голове снова потекли мысли, далёкие от этого полёта. О сложностях пересечения фронта уже не думалось, столько всего было за 35 лет. Всё это – привычное и обыденное дело, называемое просто работой. Да сейчас он практически и не участвовал в работе экипажа, а только наблюдал. Ребята всё сделали правильно: было только два выхода: или вверх, или назад в Ростов.
Да, с делами небесными у него всё в порядке, чего не скажешь о делах земных. Васин мечтал, что сыновья его пойдут по его стопам и станут лётчиками. Не раз брал их с собой в полёты, стараясь привить любовь к небу. Не привил. Они не интересовались его работой, как, впрочем, не интересовалась ей и жена. Больше интересовали всех его деньги. И он отдавал их, особенно не вникая, на что они тратятся. К вещам он был равнодушен, полностью доверяя их приобретение жене. Наверное, так бывает у многих, кто всю жизнь носит форму. Он редко надевал гражданскую одежду. Ведь на работе нужно быть всегда в форме. А в редкие выходные и в отпуске одевал то, что было куплено раньше.
Единственное, что он хотел купить и купил – это автомобиль для удобства поездок на работу. В СССР машины свободно не продавались, они распределялись, как квартиры, дачи и многое другое. Ему, как говорится, за многолетний и добросовестный труд выделили, как в своё время и квартиру.
Удивительное дело, но сыновья не испытывали тяги даже к машине. А жену он возил на машине по магазинам, когда в них ещё можно было что-то купить. С развитием перестройки в них нечего стало делать. Они были одинаково пусты в любом городе, словно по стране прошёл какой-то чудовищный, небывалый мор. Но, странное дело, дома в любой семье холодильники ломились от продуктов, и в голодные обмороки никто не падал, как это стало при Ельцине, когда магазины стали полны, а холодильники пусты. И неизвестно было, что лучше. Эпоху этого авантюриста ещё долго будут вспоминать, как дурной, кошмарный сон в Российской истории.
Так и катилась жизнь в работе, в семейных ссорах, иногда по пустякам. Умственно его супруга остановилась на уровне своих студенческих лет, но, тем не менее, пока ещё работала, с ней можно было как-то разговаривать. В последние годы, когда началась компания по сокращению неимоверно расплодившихся чиновников, она попала под сокращение, ибо наличие или отсутствие её должности, как и всего их министерства, абсолютно ни на что не влияло. И министерство упразднили. Забегая вперёд, надо сказать, что Ельцин со своей пьяной демократией разведёт чиновников ещё больше и с ними уже начнёт бороться Путин. Бесполезно. Они, словно хамелеоны, пропадают и возникают в другом месте. О, всё приходяще и уходяще в России, но чиновник вечен.
Другой работы жена не нашла. Никто не хотел брать на работу женщин, полнота которых если и не была оскорблением человечеству, но до этого было недалеко. Хотя бухгалтеры с опытом требовались во многих местах. Это она понять смогла и поиски работы прекратила. От нечего делать занялась вязанием и… медициной.
Она всюду скупала медицинские газеты и журналы, читала там о всевозможных болезнях и почти все обнаруживала потом у себя. В итоге дома появился филиал аптеки, постоянно пополняющийся новыми лекарствами. Когда их накапливалось много, и они валялись всюду, Васин не выдерживал. Он сгребал все пакеты, ампулы и склянки в одну большую коробку и выбрасывал в мусоропровод. Но жена вычитывала в журнале «Здоровье» новые «болезни» и бежала с жалобой к врачу. Тот выписывал новые рецепты, и всё повторялось. Но лекарств она принимала мало. Выпив, пару раз какую-нибудь микстуру, или проглотив пару таблеток, остальные просто складывала в коробку. Болезнь проходила, но появлялась новая. И всё повторялось. Сыновья смеялись: «Мама, ты у нас – все болезни мира». Она страшно обижалась и начинала кричать, что все эти болячки она заработала «от такой вот жизни» с ними.
Боже мой, сто тысяч раз прав, сказавший: прежде, чем выбрать спутницу жизни – посмотри на свою будущую тёщу. Тёща Васина тоже была полной и имела все или почти все болезни, известные человечеству. Ох, уж эта мнительность! Но лекарств она не признавала, а лечила все болезни… горячим песком или солью, насыпанным в мешочек. Но у той не было денег, чтобы бездумно тратить их на ненужные лекарства. Дочь пошла дальше.
Вот тут-то и уместно воскликнуть: «Ах, если б молодость знала!». Но молодость не знала. А если бы молодость знала, возможно, на свете бы было намного меньше несчастливых людей. Но ведь не могут же все быть поголовно счастливы. Кто-то должен быть и несчастлив, таков уж этот мир. Но почему судьба так распорядилась, что несчастлив именно ты? Нет ответа, нет ответа…
Да и есть ли на земле это мифическое счастье? И что это такое? Для одних – это сытно пожрать и, рыгая, и ковыряясь в зубах, обсуждать более удачливого соседа. Для других – иметь много женщин, для третьих счастье в импортной машине и в импортном барахле. А для четвёртых - всё вместе взятое. Есть люди, для которых счастье - сделать пакость другому. Много есть и других счастий. Но… разве всё это счастье?
А есть категория людей, находящих счастье в любимой работе. Вот этим Васин был не обделён, и с годами его счастье летания не угасало. Он был рождён для авиации. Его счастье – в небе. А на земле, что ж…
Да и есть ли на этой земле полностью счастливые люди? Васин таковым ощущал себя только в полёте, где всё земное уходило на второй план, казалось мелким и несерьёзным, какой-то тараканьей вознёй. А, может, это подсознательный способ защиты от земных проблем?
Вчера он впервые почувствовал, где у него сердце. Так больно его резанули слова жены. Напрасно прожитая жизнь. Несчастная женщина. Она не нашла себя ни в работе, ни в любви, ни в случайно созданной семье. И постепенно опустилась до интеллекта неграмотной деревенской бабы. Васин не помнил, чтобы она читала какие-то книги, кроме своей медицины. Правда, смотрела телевизор, но только фильмы типа «Рабыня Изаура». И, бывало, так они её волновали, что у неё текли слёзы. И вот в такой жизни обвиняет его, Васина.
Он не раз ловил себя на мысли, что не против бы и развестись, но жизнь почти прожита и зачем народ смешить. Да и не в Европе они живут, где развёлся – и начинай жить сначала, потому что у тебя есть, где жить. По крайней мере, лётчику там купить какое-то жильё – не проблема. В СССР, уйдя из семьи, ты становишься бездомным, а твоей будущёй пенсии не хватит и для того, чтобы снять собачий угол. Пенсии в России таковы, что только не дают подохнуть человеку от голодной смерти.
Бывает, люди разводятся юридически, но годами продолжают жить в одной квартире, как в коммуналке. Не отсюда ли в стране громадное количество бытовых ссор и преступлений?
Впервые он почувствовал, что после сказанного женой не может её видеть. И позвонил Доронину, зная, что он живёт один. Без лишних расспросов тот ответил:
- Приезжай, Герард Всеводолович.
На вылет в Баку они уехали вместе. Эдуард слышал, как почти всю ночь вздыхал и возился на диване его командир, поэтому и предложил ему в Баку посидеть в салоне, надеясь, что он хоть там поспит.
Ещё вчера, собираясь на вылет, он дал ему запасные ключи от квартиры и сказал:
- Можешь жить у меня сколько нужно. Всё перемелется и забудется, командир. Ты же мне сам об этом когда-то говорил.
- Перемелется – это точно. Но вот шрамы, Эдуард, остаются навсегда.
Васин понимал, что домой он в ближайшие дни не вернётся.
Они вернулись в Бронск в половине шестого утра, проведя на ногах 18 часов. В полётном задании Малышев написал рабочее время 12 часов. Больше нельзя.
Славен Аэрофлот своими делами!
-------------------------------
К Боброву пришёл председатель совета трудового коллектива Ильин. И хотя в кабинете Фёдор Михайлович был один, он продержал его в приёмной минут десять, пытаясь понять, какие вопросы поднимет этот человек. Но в любом случае визит председателя не предвещал ничего хорошего. В последнее время представители СТК всё наглее и энергичней вмешивались в управление производством, чему Бобров, привыкший за многие годы править единолично, всячески противился. И между СТК и администрацией установилось глухое противостояние.
К тому же не стало парткома, с помощью которого Бобров проводил в жизнь свои решения. Некогда мощная партийная организация ОАО рассыпалась, словно карточный домик и о ней уже и не вспоминали. А если вспоминали, то только со злорадством. Правда, десятка два коммунистов на предприятии ещё осталось, но они уже абсолютно ничего не решали. Это были фанатики.
Свой партийный билет Бобров положил в сейф, в душе надеясь, что вся эта чехарда скоро кончится, в Москве одумаются и поведут другую политику. Но последний визит в райком партии значительно поколебал его уверенность.
- У тебя, Фёдор Васильевич, полувоенная организация, - говорил ему секретарь райкома, - поэтому твоя авиация ещё работает, как прежде и планы выполняет. А в городе половина предприятий практически остановилась: кто бастует, кто выбирает себе новых руководителей. Почти всюду развалились партийные организации, мы никому не нужны. Куда смотрит этот мудак?- кивнул он на портрет со знакомыми родимыми пятнами на пбу. – Скажу честно, Фёдор: мы уже никому не нужны и не имеем никакого влияния на ход событий. Анархия какая-то. И, боюсь, будет ещё хуже. Это диверсия международного масштаба и он, - снова кивнул на портрет, - враг наших идей. Вон его уже американский народ на должность своего президента в будущем выдвигает. Он доведёт страну до развала, поверь, Фёдор. Я знаю, что говорю. Да практически она уже развалилась. А ради чего? 70 лет мы не лизали задницу кичливому и зажиревшему Западу, а что сейчас? Что, Фёдор?
- Не знаю, – помотал головой Бобров. – Я теряюсь и ничего не могу понять. Чувствую одно: страну очень кому-то хочется развалить.
- Кому-то, чего-то! – забегал по кабинету секретарь райкома. – Не бойся, говори. Ты не на сталинских посиделках. Теперь не арестовывают, - улыбнулся секретарь и вздохнул. – Умел усатый страну в узде держать, не в пример этим – Как бы такой человек сейчас нам пригодился.
- А не загремели бы и мы с таким под фанфары? – позволил себе улыбнуться Бобров.
- А что, могли бы, – согласился секретарь. – Но очень уж тяжко видеть, как в пропасть летим. Кури, - подвинул он пепельницу. – Вот ты опасаешься говорить всё, что думаешь.
- Чего мне опасаться? – возразил Бобров.
- Опасаешься, Фёдор. У нас все чего-нибудь опасаются. А я скажу. Это похоже на международный заговор. Цель – завалить монстра, каковым является для запада наша страна, навязать свои ценности. Я не против этого, но не так это надо делать. Вон китайцы умнее оказались. Но уже поздно. Запад сумел протащить своего ставленника. Всё кончено. Сейчас страну могут спасти только решительные меры, но кто на это решится? Нет там, в Москве, таких людей. Так что нашу «великую и нерушимую» страну раздерут по частям и скупят. Первыми прибалты отколятся. Ну и хрен бы с ними, нечего их держать. Сами на коленях приползут, когда без нефти и газа останутся. Об азиатах и не говорю, их тоже держать не стоит. Вытащили их из средневековья – туда же опять и уйдут. Жалко одного: сколько туда за 70 лет вбухано! Центр теряет контроль над регионами, и это началось ещё с брежневских времён. А сейчас метастазы приобрели необратимый характер. Пусть развалится всё, но вот союз Украины, России и Белоруссии нужно сохранить. Но, боюсь, при таком положении дел Россия одна останется.
Сейчас Бобров, прежде, чем пригласить Ильина, вспомнил этот разговор. Но с чем мог придти к нему этот новый комиссар нового времени? Чёрт, всё повторяется в этой стране! Сначала в виде трагедии, теперь в виде фарса. Вот уже и новые комиссары появились, правда, без партбилетов в карманах. И с другими идеями, от которых попахивает анархизмом. Но всё это проходили уже в 17 году.
Он вздохнул и поймал себя на мысли, что уже почти три месяца не садился за штурвал самолёта. А ведь он же лётчик. Так нельзя. Нужно сегодня же куда-нибудь слетать. Это успокоит нервную систему, даст заряд бодрости.
- Ольга! – нажал он кнопку селектора. – Ильин в приёмной?
- Да. Фёдор Васильевич.
- Пригласи.
Вот они, первые ростки демократии. Ильин, хоть и диспетчер, но тоже обязан быть на работе в форме. А он позволил себе явиться к командиру объединённого отряда в джинсах.
- Садись, - хмуро кивнул Бобров. – У меня мало времени. В джинсах ко мне вообще-то никто не заходит, - не удержался он.
- Извините, Фёдор Васильевич, у меня сегодня выходной и я приехал по собственной инициативе, - дружелюбно улыбнулся Ильин. – Я вас долго не задержу.
- Приказ об обязательном ношении формы на служебной территории пока не отменён, - ворчливо произнёс командир. – Что у тебя?
- Вы знаете, Фёдор Васильевич, что решением собрания трудового коллектива на осень назначены выборы руководителя нашего предприятия и руководителей служб. Уже сейчас мы начинаем подготовку.
- Чем могу быть полезен в этом вам я, ваш покорный слуга? – с оттенком сарказма в голосе спросил Бобров.
- Если вы хотите баллотироваться на эту должность – вы должны написать заявление и мы, то есть СТК, будет рассматривать вашу кандидатуру. Поставим на обсуждение…
« Твою мать! - подумал Бобров. – Да это тот же партийный социализм, но какой-то гипертрофированный. Опять заседания, совещания, обсуждения! Только раньше в парткомах и райкомах, а сейчас народные обсуждения. Ничто не ново под луной».
- Я должен дать ответ прямо сейчас?
- Нет, - смутился Ильин, - конечно, нет. Но в ближайшие дни. У вас есть время подумать.
- У меня есть время подумать, - медленно повторил Бобров и несколько мгновений сидел молча, усилием воли сдерживая себя, чтобы не вскочить и не заорать «Вон!», указав этому вежливому хаму на дверь. Пару лет назад он так бы и сделал, но сейчас у этого диспетчера большие полномочия и с ними приходится считаться. – Хорошо, я подумаю.
Он демонстративно взялся за трубку телефона, давая понять, что разговор окончен.
Когда Ильин вышел, он с какой-то щемящей тоской оглядел свой кабинет. Сколько решений здесь принято, сколько выношено планов. Более 20 лет жизни он провёл в этом кабинете, который стал его вторым домом. В нём он привык себя чувствовать безраздельным хозяином, никому не подвластным, кроме вышестоящих органов. А теперь должен подчиняться какому-то диспетчеру. Да что же это такое? Он, поднявший этот отряд на невиданную высоту, заслуженный пилот Советского Союза, вынужден обращаться к народу с просьбой! С какой? Прошу вас выбрать меня вашим командиром? Дурдом!
Он встал, с намерением открыть встроенный шкаф, где у него всегда стояла бутылка коньяка, но вспомнил, что решил сегодня полетать и остановился. Подошёл к селектору:
- Диспетчер?
- Слушаю, товарищ командир!
- Куда есть вылеты наших самолётов в ближайший час?
- Ту-154 готовятся в Москву и Ташкент, Ту- 134 в Одессу, Ан-24 в Белогорск. Ещё несколько Ан-2 по местным линиям.
- Кто командир на Ан-24?
- Коровин.
- Скажите ему, что я полечу с ним.
- Будет сделано.
Самолёт Ан-24 он любил. Отчасти потому, что был первым инициатором полётов этих неприхотливых машин на грунтовые аэродромы местных линий, чего раньше на этом самолёте не выполняли.
Это сейчас на территории, благодаря ему, почти в каждом городе региона есть аэродромы с искусственным покрытием и ночными стартами. При нём регион стал настоящей авиационной державой. Сколько преодолено, чтобы этого добиться! И сейчас вот из того же Белогорска люди прилетают в областной центр за тридцать минут. А когда-то, особенно зимой, добирались через горы сутками. И цена билета приемлемая, любой школьник может себе позволить полетать.
А какие планы на будущее! Новые трассы, новые самолёты, новые аэродромы. И всё затормозила перестройка. С кем теперь решать эти проблемы? Власть наполовину деморализована распадом партии и не знает, что будет завтра. Все живут одним днём. Бобров видел по телевизору, как на Кавказе демонстративно жгут партбилеты и это его потрясло. Мир рушился, рушился годами привычный уклад. Но это было на окраинах империи, а здесь, в глубине России, всё казалось незыблемым, несмотря на демократическую возню перестройщиков. Но после разговора с секретарём райкома его мысли поменялись. Кого же навыбирают на руководящие должности эти перестройщики? Вот в Москве к верховной власти в Российской федерации рвётся Ельцин. По натуре, кажется, авантюрист.
Пока он шёл в здание, где размещалась штурманская комната, заметил несколько недостатков в своём хозяйстве. У здания кафе – свалка картонных коробок, ящиков и другого хлама, в одном месте покосился металлический забор, отделяющий привокзальную площадь от перрона. А какая грязь на автостоянке! Ничего этого не было при старом начальнике штаба Шилове, который ежедневно обходил территорию. Новый же его начальник штаба даже в обеденный перерыв на улицу не выходит. Надо будет напомнить ему, как было раньше.
В штурманской его встретил командир самолёта Коровин.
- Товарищ командир, самолёт и экипаж к полёту готовы! - бодро доложил он. – Погода в Белогорске хорошая, но синоптики прогнозируют внутримассовые грозы.
Он поздоровался со всеми членами экипажа за руку. Дежурный штурман Дорофеев, кряхтя, выбрался из-за стола и попытался принять бравую стойку.
- Ты ещё работаешь? – спросил Бобров, пожимая ему руку – Тебе же скоро семь десятков. На покой не хочешь? Пора рыбалкой всерьёз заняться.
- Да понял, понял намёк, - закряхтел Дорофеев и схватился за поясницу. – Осенью уйду. Ох, радикулит проклятый! Мне не рыбалкой, командир, нужно заняться, а о вечной жизни пора подумать.
В кабине Бобров занял место второго пилота, куда обычно садятся все проверяющие из лиц лётного состава.
- Пилотировать буду я, - сказал он Коровину.
- Понял, - кивнул тот.
Лётчики знали: несмотря на то, что последнее время Бобров летал мало, лётного мастерства не потерял. Взлёт им был проведён безукоризненно. Разве только тангаж в наборе был чуть больше, чем следовало, и Коровин тактично и незаметно для командира подпирал коленкой колонку штурвала. Но Бобров тут же это заметил и отдал штурвал от себя.
До Белогорска лёту 45 минут. Не успеешь набрать высоту – нужно снижаться. Полёт в горизонте длится всего 20 минут. Он набрал заданную высоту и продолжал пилотировать самолёт в ручном режиме, не включая автопилота.
- Товарищ командир, автопилот включить? – спросил бортмеханик.
- Не надо.
Механик удивлённо посмотрел на Коровина. Тот едва заметно пожал плечами: у проверяющих, мол, свои причуды. И это заметил боковым зрением Бобров. Годами тренированные глаза привыкли замечать в кабине любое движение. Молодые пилоты, привыкшие к автоматике, не понимали, зачем нужно пилотировать самолёт вручную. А так просто легче думалось. В пору лётной молодости Боброва автоматики не знали и им, летая на Севере, в длительных перелётах часами приходилось вести самолёт вручную, не снимая рук со штурвала.
Сознание его в пилотировании не участвовало. Он механически парировал все отклонения самолёта от заданного режима не хуже автопилота. Глаза так же механически бегали по многочисленным приборам, фиксируя их показания. А сознание было занято другим. Что делать ему, Фёдору Боброву дальше? Предложение Ильина его здорово расстроило. Ещё бы! Ему, отдавшему все лучшие годы авиации края, предлагают избираться… на свою же должность. Дожили, господа! Или ещё пока товарищи? Да что у нас, революция? Выборность, кажется, была в гражданскую войну, но ненадолго. А если его не выберут? А выберут какого-нибудь крикуна? Их много развелось в последнее время. Известно, в такой период из щелей вылезает на свет божий всякая авантюрная нечисть. Наломает дров – и снова по щелям расползается. Да, такое возможно. И тогда он будет вынужден уйти, оставить свою должность.
Уйти побеждённым после того, что сделано? Нет, этого допустить нельзя.
Он вспомнил, что вчера пригнали новые самолёты: один Ан-28 шестой по счёту и один Ту-154. Теперь их будет десять. Помимо того удалось выпросить один Ту-134 из 235-го правительственного отряда. Они там заелись, летают только на новых машинах, до первого ремонта. А потом отдают в другие предприятия. Ну, ничего, самолёт ещё долго послужит.
Всё это в начавшемся бардаке и развале сделать было непросто. Чутьём опытного хозяйственника он понимал, что технику нужно брать любую, пока она ещё есть. Ведь уже останавливаются некоторые авиазаводы. Вот и Ту-134 прекратили выпускать. Прекрасный самолёт. А что взамен? Планер этого самолёта на редкость удачен. Поставь на него новую авионику и экономичные двигатели – цены не будет. Но, судя по всему, начинается ориентация на импортную технику: «Боинги», «Эрбасы». В Шереметьеве уже приобрели несколько таких машин. Но это Москва, там могут себе такое позволить. У него тоже недавно был залётный американец–продавец подержанных «Боингов», который утверждал, что производство российских самолётов почти остановилось, а многие типы вообще прекратили делать. И это была правда. Уж кто-кто, а Бобров-то это прекрасно знал. Но вот почему – понять не мог. Прекратили делать и новые разработки, такие как Ту-204, Ту-334, Ан-38, Ил-112 и другие. Впрочем, у нас всегда было так: сделают один два экземпляра, растрезвонят об этом на весь мир, а потом начинают, что называется, тянуть быка за хвост. И пока пойдёт машина в массовое производство, глядишь – уже устарела. Но для чего было ломать производство таких прекрасных машин, как Ан-12, Ил-18, того же Ту-134? Или там, в верхах, правая рука не знает, что делает левая? На то похоже.
И поэтому, предвидя такое, он старался везде, где можно, брать самолёты даже старые, но способные летать ещё десятка полтора лет. Но новое дело, правда, не совсем ещё развалилось. Он звонил в Казань, интересовался, выражал готовность приобрести их самолёты. То, что они ещё, как говорят специалисты, «сырые» его не пугало. С такой мощной АТБ и квалифицированными специалистами совместно с заводчиками можно довести до ума любой самолёт. В этом он даже видел свои плюсы: и лётчики, и технический состав лучше познают новую технику.
Пугало его другое: неизвестность будущего, непредсказуемость политической и, как следствие, экономической ситуации в стране, её полная неопределённость. Он, как и многие, не понимал, каких же перемен в стране хочет Горбачёв? Да и кто их вообще-то понимал? В стране-то и так уже ничего не делается, говорильня сплошная. А ей ни сыт не будешь, ни в отпуск на ней не полетишь.
- Командир! Фёдор Васильевич! – услышал он как будто издалека голос Коровина. – Нам снижаться пора.
– Да, да, я готов, - очнулся от раздумий Бобров.
- Пилотировать будете вы?
- Если не возражаешь, - улыбнулся командир ОАО. – Дай душу порадовать, я же редко летаю.
- Внимание, экипаж! Начинаем предпосадочную подготовку, - забубнил по СПУ Коровин, начитывая на проволоку чёрного ящика необходимую информацию. – Курс заход в Белогорске 85 градусов. Ветер – пять метров, боковой. Пилотирует справа, связь и выдерживание скорости – слева. При уходе на второй круг – полёт по прямой до высоты триста метров. Дальше - по схеме повторного захода. Доложить готовность к снижению!
- Механик готов!
- Штурман готов!
- Справа – готов!
- Слева – готов! Приступаем к снижению. РУДам – малый газ!
Команды знакомые, отрепетированные тысячи раз. Механик перевёл рычаги на режим малого полётного газа и самолёт сам перешёл в снижение. Схема захода знакомая, как знакома лесная тропа, по которой ходил с детства и ни разу не заблудился.
Любому лётчику знакомы эти радостно-напряжённые минуты полёта, когда механик начинает отсчёт последних метров, оставшихся до полосы. Пять метров, три, метр… Тут уж нет места посторонним мыслям, каждая клеточка тела по своему напряжена. И вот оно, касание. Спокойно! Нельзя делать резких движений штурвалом. Они выверены, как выверены движения хирурга скальпелем. Лёгкий свист из под брюха самолёта. Это колёса коснулись бетонки, выпустив облачка дыма, и мягко покатились по полосе. Это непередаваемый кайф. Каждая посадка даже в простых условиях – экстремальная ситуация для нервной системы. Но как она приятна. Непередаваемое чувство ощущает лётчик, когда самолёт, заканчивая полёт, бежит по полосе, гася скорость. Штурман едва успевает её диктовать. И вот полёт закончен.
На перроне их встречал начальник аэропорта.
- Здравствуйте, Фёдор Васильевич, - приветствовал он командира.
- Не ожидал? – спросил Бобров.
- Не ожидал, не ожидал, - подобострастно улыбался начальник, пожимая Боброву руку. – Могли бы заранее позвонить. Я узнал, что вы на борту за пять минут до посадки.
- Заранее позвонить? – проскрипел Бобров. – Чтобы ты навёл тут показушный порядок? Я этого не люблю. У нас есть 20 минут, веди, показывай, чем вы тут занимаетесь. Впрочем, я сам пройдусь, занимайся своими делами.
Небольшой ухоженный аэропорт он обошёл за 10 минут. Ничего его не разочаровало, кроме…
- Иди сюда! – поманил он пальцем начальника аэропорта после выхода из туалета на привокзальной площади с неряшливо нарисованными буквами М и Ж. – Что это такое?
- Это? Это… это самое, - растерялся начальник.
- Это самое? – ехидно спросил Бобров. – Ты давно заходил в это самое?
- Н… не заходил. У нас есть служебный, в здании. А это для пассажиров.
- А ты зайди, зайди. Коровин, ты заходил?
- Пришлось зайти, - потупился командир самолёта. – Чисто российский шарм.
- Слышал? – повернулся командир ОАО к начальнику порта.
- Руки не доходят, Фёдор Васильевич! – заныл тот.
- Не доходят? Я вот прикажу все служебные туалеты закрыть – быстро дойдут.
- Через пять дней сделаю, Фёдор Васильевич.
- Через два дня сам прилечу, не поленюсь. Проверю. Безобразие! Представляешь, что говорят пассажиры?
- Понял, Фёдор Васильевич.
- Что есть ко мне?
- Есть, - обрадовался начальник перемене темы. – Посадочный локатор издыхает.
- Конкретнее?
- Срок службы через два месяца кончится.
- Почему молчал до сих пор?
- Я писал заявку ещё весной.
- Ну и?
- Бухгалтерия. Сказали, что нет денег.
- У них всегда нет денег. Надо было ко мне зайти. Ты начальник аэропорта или грузчик? Разберёмся. Что ещё?
- Да пока вроде всё.
- Командир, пассажиры на борту, пора вылетать, - напомнил Коровин.
В Белогорске он взлетел безупречно. За десять минут набрали заданный эшелон.
И опять нахлынули мысли. Что делать? Извечный российский вопрос. Что делать? Надо принимать решение. Не завтра, не послезавтра, а сегодня, сейчас. Он никогда не принимал скоропалительных решений, но и не откладывал их надолго. Он должен решить это до посадки. Время есть, целых сорок минут.
Пилотировал самолёт он безукоризненно. Автопилот не включал, только оттриммировал нагрузки рулей и теперь едва заметными движениями штурвала удерживал машину на заданной высоте и нужном курсе. На пилотажные приборы не смотрел, не было необходимости.
Внизу, словно лента гигантского транспортёра, проплывала знакомая картина: леса, деревни, дороги, знакомые изгибы рек. Он вёл самолёт визуально. Только раз спросил штурмана:
- Через сколько километров нам снижаться?
- Через пятьдесят, товарищ командир.
По времени – это семь минут. У него есть ещё семь минут, чтобы принять решение. Итак, что мы имеем? Многое, чтобы быть избранным. Но сейчас требуют новые методы руководства, а их Бобров внутренне отвергал.
Что-то ему подсказывало: так называемые демократические методы руководства ни к чему хорошему не приведут. Не готовы к этому люди. А что взять с демократов? Это, как правило, болтуны и демагоги, Жириновские, Явлинские и прочие. Ну а народ понимает под демократией прежде всего вседозволенность, возможность делать всё, что хочется. В том числе и воровать. О, это в России пойдёт с размахом. Надо знать эту страну. И пример покажут эти крикуны, если дорвутся до власти.
Так что же делать? Как работать дальше? И стоит ли работать, чтобы наблюдать за неминуемым развалом? Всё, что им создано, порушится. Все лучшие годы жизни отданы этому благодатному краю. Он поднял авиацию региона на невиданную высоту. До него Бронск был авиационным захолустьем, имевшим старую тихоходную поршневую технику.
Он не видел своей вины в начинающемся развале. Виноваты в этом там, в Москве. Загнивать начала голова, и гниль распространится по всему телу. Производство падает, цены поползли вверх. Все отрасли, словно соревнуясь между собой, начали поднимать цены. И это рынок? Эгоизм какой-то. Каждый норовит въехать в рай на чужом горбу. Пожалуй, нужно быстрее достраивать дачу, ведь на пенсии надо же чем-то заниматься.
Когда самолёт зарулил на стоянку решение уже было принято. Никакого заявления он писать не будет. Он напишет рапорт об уходе на пенсию. Он не хочет участвовать в развале того, чему отдал всю свою жизнь. Он уйдёт непобеждённым. Его ещё долго будут вспоминать, когда придёт полный развал. А то, что он придёт, Бобров уже не сомневался.
Войдя в свой кабинет, нажал кнопку связи с начальником штаба.
- Слушаю! – раздалось в динамике.
- Шилов, бывший начальник штаба, - начал он без всяких предисловий, - регулярно по утрам обходил территорию. И правильно делал. Был порядок. Мы скоро мусором и прочей гадостью зарастём. Площадь обросла какими-то ларьками, собачьими будками, торгуют в них какой-то непонятной импортной дрянью. Кто этим занимается?
- У них есть разрешение, товарищ командир, все документы в порядке. Это кооператоры.
- Но за порядком-то мы должны следить, это наша территория. Завтра же этим займитесь. Если не хватит ваших полномочий – доложите мне.
- Понял, товарищ командир.
- И ещё. Сделайте заявку на ремонт ограды, которая разделяет площадь и перрон. Терпеть не могу покосившихся заборов. Всё!
Он посмотрел на часы, половина пятого.
- Ольга! – позвал секретаршу. – Вызови из гаража мою машину, пожалуйста.
- Сейчас, Фёдор Васильевич.
Пожалуй, сейчас он уедет домой и… напьётся. Кажется, в баре есть ещё коньяк. Ну, не напьётся, конечно, просто хорошо выпьет. И ещё раз обдумает своё решение. Вернее, то, что нужно сделать за оставшиеся до выборов два месяца. А решение он уже принял и вряд ли его изменит.
- Машина внизу, Фёдор Васильевич.
- Спасибо, Ольга.
Уже садясь в машину, подумал, что, возможно, летал сегодня последний раз в жизни. Впрочем, впереди ещё два месяца.
Хотя его мне не забыть.
Пусть говорят, что это пошло,
Всю жизнь с другой тебя делить.
Но я готова сделать это,
Знать, так судьбой мне суждено
Тебя любить и ждать ответа,
Ждать – постучишь в моё окно.
И как награда за разлуку
И за печаль, что я терплю,
Ты нежно мне протянешь руку
И скажешь: я тебя люблю!
Закончилась последняя нота, смолк последний аккорд.
- Прекрасный романс, - сказала Ольга. – Я его ни разу не слышала. Почему он нигде не звучит? Это достойно Булахова и Варламова.
- Скорее всего – это народное творчество. Бабушка их много знала и пела на двух языках русском и польском.
- А на цыганском?
- Увы, - пожала плечами Карина. – Мои предки переехали в Россию, когда Польша была ещё частью Российской империи вместе с Финдляндией. Постепенно язык забылся.
В час ночи Устюжанин с Кариной уехали. На улице всё также лил дождь.
- Хорошая они пара, - сказала Ольга. – Это…
- Да, это сестра моей бывшей жены. Но давай не будем пока об этом. Теперь спать. Я хочу спать с тобой, обнимать, целовать тебя, - сказал Эдуард, увлекая Ольгу к кровати. – Я буду это делать всю ночь и весь день, поскольку завтра выходной. Дуська, уходи в другую комнату.
- Тебе не станет плохо? – улыбнулась Ольга.
- Нет, не станет. Я слишком долго тебя не видел. Дуська, я кому сказал…
За окном дул порывистый ночной ветер и летели, словно белые мухи, редкие снежинки. Это в средине-то лета. Пришёл холодный фронт северного циклона, напомнив, что есть не менее холодные Карское и Баренцево моря, где и сформировалась эта воздушная масса.
Кто это сказал, что климат теплеет?
-------------------------------
- У тебя есть картошка? – спросила она его утром.
- Нет.
- Может, есть какие-то концентраты?
- Нет.
- Ну, хотя бы морковь и свёкла у тебя имеется?
- Нет. Где-то вермишель была. Но зато в холодильнике есть мясо.
- Оно, как мне кажется, лежит тут много лет.
- Ну что ты! Когда мы познакомились с тобой – его тут ещё не было. Я привёз его из Одессы с Привоза месяц назад. Раньше из столицы возили, но у вас тоже всё перестройщики съели.
- Чем же ты питаешься дома?
- А-а, бутерброды, кофе, чай. Меня кормят в кабине. А летаю я практически каждые сутки утром или вечером, днём или ночью.
- Но у тебя нет даже сахара.
- Вчера кончился. Зато есть хороший кофе. Тоже из Одессы. Но сейчас сахар искать здесь бесполезно. Его может достать только Пашка. И безо всяких талонов.
В итоге они поехали на рынок. В магазины даже не заходили, так как там кроме хлеба ничего не было. А там, где хоть что-то было – образовывались громадные очереди из нескольких сотен злых, хмурых и недовольных людей. Но последним, как всегда, не хватит, и они уйдут ни с чем, проклиная перестройку, её апологета Горбачёва и всё его ё…е политбюро. И откуда он взялся на наши головы? Эх, вернуть бы Брежнева!
- В Москве сейчас обстановка не намного лучше, - сказала Ольга после приезда с рынка. – Мяса и колбасы в магазинах тоже не всегда найдёшь.
- Целая империя уже не в состоянии прокормить свою столицу? Туда же со всей страны продукты свозят, показухи изобилия для иностранцев устраивают. Докатились до светлого будущего.
- Зато Горбачёв Нобелевскую премию получил, - улыбнулась Ольга. – Не пойму, за что её ему дали?
- За развал страны. Кому на Западе нужна наша сильная страна? Ни-ко-му! Чем больше развалишь – тем больше получишь. И главное развалили страну безо всякой войны, к которой мы всегда готовились и клепали ракеты вместо сосисок. Ты понимаешь, как это гениально: развалить самую большую империю мира без помощи оружия, а лишь с помощью импортных тряпок, машин, бытовой техники и прочего западного изобилия. Вот кто это придумал – тому и нужно дать эту премию. А Горбачёв и его политбюро – лишь наёмники империализма. И такая ситуация для нашего режима оказалась опаснее, чем ядерные ракеты. И ничего с этим не сделаешь. В кого стрелять, если нам никто не объявлял войны? Но нам объявлена война экономическая и мы её проиграли. Нам навязали западные ценности, но не все ценности приемлемы в России. А каков же итог?
- Ну и каков же?
- Итог один: страна развалится, как некогда развалилась римская империя.
- Мне кажется, что наша страна не развалится никогда.
- Она уже разваливается. Развал стран СЭВ предвещает развал СССР. Он прогнил, благодаря правителям. А вот что возникнет – вопрос?
- Ты говоришь страшные вещи.
- Я говорю прописные истины. Политики – это продажное дерьмо. Они как проститутки на вашей Тверской улице. За совсем немногим исключением. За свои выгоды они прикроются общечеловеческими ценностями, общемировыми нормами, демократической, но чуждой нашему народу моралью. И в итоге народу будет только хуже, а им – лучше.
- Народ этого не потерпит, – с сомнением в голосе сказала Ольга.
- Народ? Он всё снесёт, привычен. Терпит же пустые полки. Вот некоторые гражданской войной пугают. А кому с кем воевать? После 17-го года воевали богатые с бедными. Там дрались в основном за обещанную землю, фабрики да заводы. А сейчас такой лозунг не пройдёт. Сейчас все бедные, вернее, осреднённые, и война в СССР – не говорю об её окраинах – может быть только между народом и номенклатурой. Но это несерьёзно. Она сразу разбежится.
- А война за власть?
- Такие войны ведутся с помощью того же народа. Но наш народ уже вырос из этих штанишек. Время французских революций прошло. Это стало уделом африканских стран, где в день бывает по два переворота. Мы похожи на такую страну?
- Нет, не похожи.
- Единственная «гражданская» война может быть у вас в Москве, где весь сыр-бор и разгорается, где больше всего политических авантюристов всех мастей, вроде того же Ельцина.
- Что с нами будет? – вздохнула Ольга. – Скажи, стратег, у тебя есть мясорубка?
- Хренорезки нет, а мясорубка, как ни странно, есть. Мне её по недоразумению подарили на день рождения. Электрическую. Но вот где она?
Мясорубку он нашёл на антресоли, и Ольга заставила его делать фарш. Затем сварила большую кастрюлю борща и нажарила кучу котлет.
- Этого мне хватит на неделю, а потом ты прилетишь.
- Чтобы опять тебе готовить? Через три недели у меня отпуск.
- Я умру от голода за три недели.
- До этого не умирал же.
- Я умру от голода по тебе.
- От этого не умирают.
- Я буду первый. И меня занесут в книгу рекордов Гиннеса. И напишут: умер от голода и тоски по Лукашовой Ольге. А тебя привлекут за это к ответственности.
Остаток дня они провели у телевизора, без конца обнимаясь и целуясь.
- Доронин, пощади меня! – взмолилась она. - У меня болят губы от поцелуев, болят плечи от объятий, у меня болит всё. Ты – сумасшедший.
Вечером они поехали в аэропорт, ненадолго заехав в гостиницу, где Ольга взяла свои вещи и расплатилась за номер.
Заканчивался второй день несостоявшейся рыбалки.
Циклон сделал своё дело. Наползший с Карского моря, он дал многочисленные осадки сначала в виде дождя, а с приходом холодного фронта с неба посыпалась крупа. Температура упала до плюс пяти. Пренебрегая законами природы, циклон двигался не с запада на восток, а с севера на юг, чем удивил даже привычных к погодным аномалиям синоптиков. Подпитываясь тёплыми воздушными массами, он давал большие восходящие потоки, а они в свою очередь вызывали холодные ливни с градом. Град ложился на зелёную траву и некоторое время не таял, что в середине лета выглядело неестественно.
Мест в самолёте на вечерний рейс не было, и он договорился с командиром самолёта, что её возьмут на откидное служебное сидение.
- Не волнуйся, Эдик. Доставим твою знакомую в лучшем виде. У нас кресло проверяющего свободно, так что будет сидеть в кабине. И ужином накормим.
С трапа он провёл её в кабину. Экипаж, понимая, что там идёт прощание, в кабину не входил. Командир со вторым пилотом топтались в багажнике, механик бегал по самолёту, проверяя закрытие грузовых люков. Только штурман сидел в своей конуре, готовясь к полёту. Свой лаз он задёрнул шторкой.
Они уже обо всём договорились. У неё скоро отпуск и она прилетит к нему. Эдуард взглянул на бортовые часы. До вылета оставалось 15 минут, сейчас экипаж должен занять свои места. Он усадил Ольгу в кресло второго пилота, обхватил ладонями её голову и нежно целовал её волосы, глаза, губы. В дверь кабины деликатно поскрёбся механик и приоткрыл дверь:
- Эдик, мне пора запускать ВСУ (вспомогательная силовая установка).
- До свидания, мой хороший, - прошептал он, целуя её в ухо. – Позвони, как приедешь домой.
- У вас будет поздно, а тебе завтра рано вставать.
- Ничего, я к этому привычен.
Через 10 минут самолёт, сверкая проблесковыми маяками, взмыл в небо и исчез в чёрных, отнюдь не летних облаках. На губах ещё ощущался её последний поцелуй, а в ушах стоял шёпот: «Я обязательно к тебе прилечу».
Домой Доронин возвращался в каком-то умиротворённом состоянии. Было такое ощущение, что долгое время его что-то беспокоило, но вот, наконец, беспокойство кончилось.
Уже в городе, на Октябрьском проспекте, забарахлил двигатель, минуту поработал с перебоями и заглох. Накатом он свернул к обочине и остановился у остановки троллейбуса. Глянул на часы. Почти час ночи. По прежнему шёл дождик, холодный, осенний. Машин в такую погоду мало. Прохожих совсем нет. Ему не хотелось выходить из тёплой кабины, но что делать, пришлось. К остановке подкатил поздний, абсолютно пустой троллейбус, хлопнул дверьми.
- Эй! Мне кажется, вам нужен буксир! – крикнула девушка-водитель из дверей, увидев поднятый капот автомобиля. – Что случилось?
- Неожиданно закапризничала.
- Бывает. Искра есть? Бензин есть?
- Скорее всего, что нет топлива.
- Проверьте топливный насос.
- Топлива нет в баке. У меня давно шалит бензиномер. Он завышает показания.
Подули через шланг в бак. Точно, нет бензина.
- Придётся её бросить здесь до завтра, – огорчённо произнёс Эдуард.
- Не боитесь?
- Кто её угонит с таким «противоугонным» устройством?
- Умельцы найдутся. Есть люди, в отличие от вас соображающие, что машина ездит на бензине.
- Поголосовать что ли? Может, кто остановится и даст пару литров.
- Ночью никто не остановится. Днём - то боятся. Буксирный трос есть?
Троллейбусный парк находился в трёх кварталах от дома Эдуарда. Девушка затащила его, к изумлению стоявшего на воротах охранника, прямо на территорию парка. Потом вдвоём они откатили машину в сторону, чтобы утром не мешала движению.
- Я скажу, что это машина моего брата. Придёте утром с бензином и заберёте её.
- Утром не смогу, - вздохнул он. – Я рано улетаю в Киев.
- Ага, вы лётчик? – ехидно спросила девушка. - На самолёте тоже без топлива летаете? Ну, тогда вечером заберёте. Только тут другой охранник на проходной будет.
- Спасибо вам. Вы так меня выручили. – И он зашагал к воротам.
- Э-ей, куда? А меня кто домой проводит? Ночь всё же. Да не бойтесь, я недалеко живу.
Она жила через два дома от него. У подъезда он ещё раз поблагодарил её и неожиданно для себя и для неё вдруг быстро обнял девушку и крепко поцеловал в губы.
- Ой! – ойкнула она, когда он от неё оторвался. – Это плата за буксировку?
- Да. Спасибо. Как вовремя вы подъехали. Последние дни мне здорово везёт. Я люблю вас. Спокойной ночи! - И прежде, чем ошарашенная признанием девушка успела что-то сказать, он скрылся в темноте.
- Ну и провожатый! Мог бы ещё поцеловать, я и не сопротивлялась, - растерянно произнесла она. - Вот и делай людям добро!
Ночью у него зазвонил телефон.
- Здравствуй! – нежно раздалось в трубке.
- Здравствуй!
- Я уже дома. Ты спишь?
- Пытаюсь заснуть, но вспоминаю тебя.
- Я прекрасно долетела с твоими ребятами, даже в пилотском кресле посидела. Спи, тебе рано вставать. Я позвоню завтра вечером.
В шесть утра он позвонил Пашке:
- Ты встал?
- Подняться – поднялся, но проснуться ещё толком не могу.
- Карина?
- Ну а кто же. Страшно спать хочется.
- В полёте поспишь. Заезжай за мной, у меня машина издохла.
- Будет сделано, – без лишних вопросов ответил Устюжанин.
Рейс они выполнили по расписанию. Вечером на заправке залили канистру бензина и поехали в троллейбусный парк. Сторож долго не хотел их выпускать.
- Без Корольковой не могу, – твердил он. – Машина – её брата, а ты, какой ей брат?
Он выпустил их только тогда, когда позвонили Корольковой домой. Пашка удивлённо смотрел на Эдуарда.
- Чего?
- Ну, ты даёшь, командир! Когда успел надыбать эту Королькову?
- Поздно ночью.
- На проспекте подобрал что ли? Ты половой разбойник.
- Это она меня подобрала. И притащила на своём троллейбусе в депо. Где же у нас в час ночи бензин найдёшь? Все заправки закрыты, а машины не останавливаются, сколько ни голосуй. Был бы я женщиной…
-------------------------------
Самолёт Ту-154 под руководством командира Анатолия Вадина возвращался из Москвы. Уже перед снижением они получили информацию диспетчера, что в районе аэропорта быстро развивается гроза. С земли на всякий случай поинтересовались, какой аэропорт они выбрали запасным и разрешили снижение.
- Занимайте высоту 2400 метров к третьему развороту, - сказал диспетчер, - будете заходить на ВПП № - 2 с магнитным курсом 41 градус.
Это была самая длинная полоса из всех имеющихся, длина её составляла без малого четыре километра. Но курсоглиссадная система захода имелась только с одним курсом. На высоте пяти километров, штурман, оторвавшись от локатора, сказал, что гроза будет мешать им и лучше бы зайти с противоположным курсом. Об этом доложили диспетчеру. Он не возражал, но предупредил: не позволяет ветер, который дует под углом 30 градусов к полосе и в порывах его составляющая не проходит и превышает допустимую на три метра. Только в исключительных случаях самолёты садятся с попутным ветром и то тогда, когда позволяет длина полосы. Полоса это сделать позволяла, но не позволяло руководство по лётной эксплуатации, и они продолжали снижаться с прежним курсом.
Но гроза развивалась стремительно и смещалась как раз в такую им нужную точку третьего разворота. Вошли в предгрозовую облачность, и началась болтанка.
- Командир, мы влезем прямо в эпицентр этой гадости, – забеспокоился штурман.
- Вижу, - ответил Вадин. – Выводи самолёт к третьему развороту с противоположным курсом. Там пока всё чисто.
Машина вошла в предельный крен, уходя от опасной зоны. Они уже снизились и шли на высоте круга.
- Длина полосы позволяет нам сесть и с большим ветром, - сказал второй пилот, прослушав метеоканал. – Свежая погода: не проходят порывы в один метр. Смешно!
Командир промолчал.
- Прошли траверз полосы, - проинформировал диспетчер, - боковое удаление – десять.
- Что будем делать? – спросил штурман. – Через полминуты – третий разворот.
- Шасси выпустить! – приказал Вадин.
По этой команде экипаж понял, что командир не собирается из-за пустяка уходить на запасной аэродром, трепать нервы себе и пассажиром и сжечь с десяток тонн топлива. Пока не собирается. В крайнем случае, можно уйти и с высоты 30 метров от торца полосы.
На третьем развороте вышли на визуальный полёт, гроза осталась позади.
- Запросите контрольный замер ветра, - попросил диспетчера Вадин.
- Ветер без изменений, - ответил тот, - вам не проходят порывы. Ваше решение?
- Мы будем продолжать заход, - ответил Вадин.
На практике обычно синоптики в подобных случаях в последний момент перед посадкой не давали этих пресловутых порывов, хотя фактически они оставались. Даже они, далёкие от лётных дел, понимали: этот порыв, который во время посадки то ли будет, то ли нет, не может привести ни к чему, кроме трёпа нервов пассажирам и экипажу. А пассажиры в последнее время стали дотошные, и кататься, хоть и бесплатно, по другим аэропортам не желали. Но уж, не дай бог, что-то случалось в такой ситуации, то козлом отпущения бывал всегда экипаж. И разбирательств больших не было, хотя истинная причина происшедшего была не в порыве ветра. А если её и находили, то всё равно виноват был экипаж, нарушивший руководство. Как будто, если бы не нарушил, ничего бы не произошло.
- Командир, а, может, уйдём на запасной? – спросил бортинженер, прикрывая ладонью микрофоны «Марса». – Ну их всех на…
- Будем садиться!
Заходить с курсом 321 градус пришлось по приводным маякам в ручном режиме, хотя первоначально настраивались на автоматический заход. Но с этим курсом на земле не было таких посадочных систем. Перед дальним приводом возобновилась болтанка. Сказывалось влияние грозы, которая подвигалась к полосе, и было ясно, что через несколько минут служба УВД закроет аэропорт. Им дают возможность приземлиться.
Пилотировал Вадин.
- Скорость держи побольше, - предупредил он второго пилота.
В болтанку воздушная скорость может изменяться за пару секунд на 30-40 километров в час, а именно по ней и пилотируют самолёт. Пилоты обычно держат какую-то осреднённую повышенную скорость, рискуя выскочить за рекомендации руководства. Ничего страшного в этом нет, но разборки и трёп нервов обеспечен. Но лучше держать больше, чем меньше.
Уже когда они подходили к ближнему приводу, диспетчер передал, что ветер резко усилился и стал дуть точно по полосе, но очень порывистый. Второй пилот молча нажал кнопку передатчика и тут же отпустил, что означало: они поняли. Вступать на такой высоте в переговоры с землёй категорически запрещено. Это отвлекало от пилотирования в самые напряжённые секунды полёта.
То, что ветер стал порывистым и изменил направление, они ощутили по поведению самолёта и по органам управления. Вадин резко работал штурвалом, удерживая машину над полосой, иногда в работу впрягался и второй пилот, помогая командиру выправить кренившуюся машину. Вероятно, они попали в шквальный ворот.
- Десять метров, пять, четыре, два, метр, – начал отсчёт высоты инженер. Сейчас будет касание. Но машина садиться не хотела. – Один метр, - снова повторил инженер и удивлённым голосом продолжал диктовать, - два, три, четыре метра. Ни хрена себе!
Они попали в сильный порыв в самый неподходящий момент, когда должно произойти касание. Но порыв увеличил подъёмную силу крыла и самолёт садиться не желал.
- РУДы не убирать! – заорал Вадин, понимая, что потеря скорости в такой ситуации чревата грубой посадкой. – Не убирать до касания.
По лицу Вадина катился пот, но не было возможности его смахнуть. Восьмидесятитонную машину трясло над полосой, словно щепку. Но сейчас порыв кончится, и самолёт резко просядет. К этому надо быть готовым. Только бы не прозевать это мгновение. Иначе… Что будет иначе – некогда думать. Но всё равно он немного не успел. Касание было жёстким.
- РУДы на малый! Реверс! – скомандовал он.
Пробежав больше половины полосы, остановились.
- Убрать механизацию! Сколько показала? – спросил инженера.
- Перегрузка - одна и семь, многовато.
- Я это задницей почувствовал, - сказал второй лётчик.
- Хорошая она у тебя, акселерометр не нужен.
- Лётчик и должен землю задницей чувствовать, - ответил Вадин, смахивая с лица пот. – Разверни на меня вентилятор, - попросил штурмана.
Направлять на себя вентилятор в полёте опасно. Поток воздуха может загнать в глаз в самый неподходящий момент или каплю пота, или что-то мелкое, летающее в атмосфере кабины.
- В оценку «хорошо» уложились, сказал штурман. – А неприятно, когда самолёт не хочет садиться.
Они уже зарулили на стоянку, когда увидели за полосой чёрную тучу пыли. Это шквал поднял вверх землю с колхозного поля.
- Минуты на три раньше успели, - сказал инженер. - Двигатели охлаждены, выключаю.
Разбор провели быстро. Наговорили на плёнку всё, как положено по технологии. Сначала инженер, потом штурман, затем второй пилот. Командир подвёл итог никому не нужной формальности, после чего выключили магнитофоны.
- Всё, полёт закончен, - сказал Вадин. – Ну и посадочка! Давно так не садился. Вроде бы и условия не сложные, но болтанка…
- Лучше в плохую погоду в облаках заходить, - сказал второй пилот. – Но без болтанки.
- У тебя между ног сухо? – спросил Вадин.
- Сухо.
- Ну да, ты же не крутил штурвал, только иногда помогал. А у меня и там вспотело, - улыбнулся он, вытирая платочком под рубашкой потную грудь и шею и подставляя лицо под струю вентилятора.
- И чего это вы вспотели на такой лёгкой работе? – помотал головой инженер. – Ай, какие мы неженки! Однако, сейчас польёт!
Они попрощались с проводниками, которые оставались в самолёте сдавать своё хозяйство, и пошли, вернее, скачками понеслись в штурманскую, потому что дождь уже хлынул.
- Хорошо хоть, что заказов не стало, - сказал штурман, волоча свой портфель с картами, сборниками и регламентами. – Раньше у меня после этого рейса руки сантиметров на пять вытягивались. И как это на «Боингах» лётчики без штурманов летают? Кто же у них портфели таскает?
- Никто. У них вся твоя портфельная информация в бортовом компьютере заложена.
- А у меня переносной компьютер, - выдохнул штурман. – Зато никогда не знает отказов.
-----------------------------
- Ты, Толя, теперь следи за каждым своим шагом, - говорил Вадину командир корабля Николай Самохин в перерыве очередного разбора полётов после известного собрания трудового коллектива. – Слишком многих ты лишил спокойной жизни своим выступлением и проверками. Сейчас компромат и прочая грязь на тебя рекой польётся.
- Давно нужно было создать такую комиссию, - гремел басом Владимир Палда. – Мы у себя лучше обстановку видим и знаем, кто на что способен. Нам нет смысла собственные недостатки перед самими собой замазывать, как это делает комиссия управления. Их напоят водочкой с коньяком, натолкают в портфели банки с икрой и мёдом – и уедут они довольные. А в предписании всякую чепуху оставят, ничего серьёзного не отразив. А что, не так?
- Правильно, - поддержали его.
- Да, Анатолий Сергеевич, ты теперь у администрации, как бельмо на глазу. Тебе всего опасаться надо.
- Бойтесь данайцев, дары приносящих, - сказал вертевшийся тут же Устюжанин и захохотал.
- Чего тут смешного? – повернулся к нему Палда. – И зачем ты изрёк эту библейскую притчу?
- Это иносказание и не каждый умный его поймёт, - пояснил Пашка, отходя в сторону.
- Ты на что намекаешь? Что я дурак? – Палда занёс громадный и безобразный кулак над головой щуплого бортмеханика. Тот отскочил ещё дальше в сторону
- Я же сказал, что не каждый умный это поймёт, - пояснил издали он. – Вот вы умный, Владимир Анатольевич, а не поняли. Но если бы вы даже были дураком, я бы вам этого не сказал. А всё только потому, что мы в разных весовых категориях.
Вокруг раздался смех, а Палда, подумав над сказанным, воздев оба громадных, словно у Кинг-Конга, кулака вверх, вскричал:
- Убью, заморыш! И когда ты только серьёзным станешь!
Слова Самохина не остались пустым звуком. И вскоре это Вадин почувствовал. Из бухгалтерии частенько стали возвращать его полётные задания, якобы не правильно оформленные. Иногда без всякой причины не принимали привезённый им груз и везли на взвешивание, чего раньше никогда не делали. Искали перегрузку. Сотрудники отдела перевозок скурпулёзно пересчитывали количество привезённых им пассажиров, пытаясь вычислить так называемых «зайцев», которых в эпоху тотального дефицита они иногда перевозили. В основном это были работники аэропорта, не могущие улететь обратно с мест отдыха, или из командировки, хотя у них и были билеты. Но не было брони. Никакой угрозы безопасности тут конечно не было, но раскрутить дело на неугодного всегда было можно. И наказать. А наказать можно по всякому. Можно дать выговор, а можно и уволить с лётной работы, то есть, лишить профессии. И хотя устав о дисциплине был давно отменён, но методы воздействия на лётный состав остались прежние. Никто не подумал бы идти в суд и опротестовывать действия администрации. В СССР это было не принято. А в авиации это ещё было и невозможно. Это уж позже…
На следующий день после посадки Вадина Заболотному позвонил начальник отдела расшифровок полётной информации:
- У меня имеются кое-какие замечания по вчерашнему полёту Вадина.
- Замечания или нарушения? – уточнил Заболотный. - Это разные вещи.
- Я не лётчик, - ответил тот. – Я лишь говорю вам то, что выдал компьютер. Насколько могу судить из личного опыта – ничего серьёзного. Но вы просили сообщать по Вадину все отклонения, что я и делаю.
- Все материалы – ко мне, - распорядился Заболотный.
Через полчаса бумаги были на столе Заболотного, а ещё через 10 минут Заболотный стоял в кабинете Боброва.
- То, что ты принёс, хватит только на трёп нервов, - изучив бумаги, сказал, наконец, Бобров. – Ничего серьёзного тут нет. – Он встал из-за стола и заходил по кабинету. – Но мы ведь обязаны проводить профилактическую работу, не так ли? И из каждого случая делать выводы, чтобы подобного не повторялось. А здесь просматривается попытка нарушения. И она вполне могла бы произойти.
Бобров умел говорить дипломатично. В подобных ситуациях он никогда ничего не приказывал конкретно. Но всем ходом разговора умел подвести собеседника к одному единственно нужному ему решению.
- Да, мы должны проводить профилактическую работу, - согласился Заболотный. – Этому сейчас, в эпоху перестройки, уделяется повышенное внимание.
- Приятно, что наши мнения совпадают, - улыбнулся Бобров, - значит, они верны. Я тебя больше не задерживаю. Работай. Да, слишком строгих выводов делать не надо, всё же Вадин – член совета трудового коллектива. Всё должно быть адекватно им содеянному. Ты меня понял?
- Да, я всё понял, Фёдор Васильевич.
«Всё должно быть адекватно содеянному. Но какому? – думал Заболотный, шагая по коридору к своему кабинету. – Адекватно выступлению Вадина на собрании трудового коллектива или адекватно отклонениям последнего полёта? Понимай, как хочешь. Ясно одно, Вадина НУЖНО наказать. Будет не лишним поставить в известность Шахова. Он не любит, когда такие документы попадают ко мне, минуя его».
Войдя в свой кабинет, он позвонил начальнику расшифровок:
- Материалы по Вадину в отряд передали?
- Пока ещё нет.
- Передайте немедленно. Завтра там разбор КИС (командно-инструкторский состав), вот пусть и разберут этот случай.
- Будет сделано.
- В управление об этом не сообщали?
- Нет, да и сообщать нечего. Но это делает инспекция, а не мы. Кстати, мы и в нашу инспекцию ничего не дали.
- Ну, хорошо.
Заболотный положил трубку и задумался. Он знал, что Бобров будет недоволен, узнай об этом управление. Там есть люди, которые не прочь из искры раздуть пламя, показав усердие в обеспечении безопасности полётов. А если разгорится пламя – значит, в пожаре кого-то нужно винить. Ну, получит Вадин выговор, но ведь и Заболотный без взыскания не останется. А у него их и так уже под самую пробку. Зачем трепать нервы себе, если их можно потрепать только другим. В конце-концов выговор Вадину объявить в его компетенции.
---------------------------------
Разбор КИС 1-го лётного отряда начался строго по плану. Даже опоздавших на полминуты Шахов строго отчитал. Уже одно то, что на него пришёл заместитель Боброва по лётной подготовке, говорило о том, что разбор будет несколько необычным, ибо просто так Заболотный, зная прохладное к себе отношение лётного и командного состава, старался ни в один отряд не приходить. А приходил, только когда что-то случалось.
- Послушай, у нас всё в порядке в отряде? – спросил командир третьей эскадрильи своего начальника штаба.
- Вроде бы, – пожал тот плечами.
- А чего ж тогда этот… припёрся? Нет, что-то случилось.
- Мы бы знали, если что-то серьёзное произошло.
- У этого типа даже прыщ на заднице – серьёзное дело.
Как проходят совещания в других ведомствах, мы не знаем, но в Аэрофлоте их любят и совещаются порой долго нудно и бестолково. Лётчики, знай себе, летают, а что делать начальникам? Как сказал Анатолий Палда, их для этого и выдумали. Но вот беда, вопросы каждый раз почему-то возникают в основном одни и те же. И есть подозрение, что в других ведомствах не лучше. Почему? Догадливый читатель разберётся сам.
Разбор начался с доклада начальника штаба отряда о выполнении производственного плана. Он долго протирал свои громадные очки, затем навесил их на кончик носа, стал похож на сонную сову и заговорил:
-План, товарищи, как вы знаете, на этот месяц очень напряжённый и пока мы его выполняем. Но по докладам командиров эскадрилий в конце месяца будет трудно. Особенно напряжённая обстановка в отряде со штурманами, в которых у нас просто хроническая нехватка. В прошедшем месяце, как вы знаете, мы вынуждены были приглашать их из других предприятий, в частности с Украины.
Дальше начальник штаба начал сыпать цифрами: количеством перевезённых пассажиров и грузов, никому не нужными и мало понятными тонно-километрами, которыми, если их перевести просто в понятные километры, можно несколько раз соединить Луну с Землёй, производительностью полётов и прочей цифирью.
В методическом классе, где обычно собираются рядовые лётчики, в отличие от кабинетов начальства не было кондиционера, и кое-кто от жары и монотонного голоса начальника штаба стал быстро клевать носом.
После начальника штаба выступали командиры эскадрилий и говорили то же самое, но только про свои подразделения. Затем выступали их заместители и говорили… то же самое. Потом слово дали инструкторам. Эти отчитались быстро. А что им говорить, их рабочее место – кабина.
Итог первой части разбора КИС подвёл Шахов.
- Каждый раз мы говорим на разборах о нехватке штурманов. А ведь есть документ, разрешающий наиболее опытным экипажам, каковых у нас большинство, выполнять полёты без них. Так почему мы этим не занимаемся? А потому, что некоторые консерваторы из лиц командно-штурманского состава этого не хотят, прикрываясь святыми для нас словами: снижением уровня безопасности полётов. Но опыт московских экипажей показывает, что никакой угрозы безопасности нет. Вы что, господа штурманы, боитесь без работы остаться? Считаю, что и командование ОАО, - он выразительно посмотрел на Заболотного, - не уделяет этому вопросу должного внимания.
- Я согласен с командиром отряда, - встал командир второй эскадрильи Горбатенко. – Прикрываться отжившими инструкциями легче. Ну почему нельзя, если это на благо производству? Ведь летают же на «Боингах» без штурманов.
- Там спутниковая навигация, - возразил штурман отряда, - а у нас старые, не отвечающие современным требованиям системы.
- А у москвичей - новые?
- Это всё слова, - отмахнулся Горбатенко. – За границу я не призываю летать без штурмана, но внутри страны можно. Вопрос в другом: как будет оплачиваться работа экипажа без штурмана?
- А никак, – перебил его командир первой эскадрильи. – Взвалят обязанности штурмана приказом на второго пилота – вот и всё! А вторые пилоты и без того в бумагах погрязли.
- Вот! – торжествующе поднял вверх палец Горбатенко. – Вот! Вот она, где собака зарыта. Спросите любого лётчика: видит ли он угрозу безопасности в полётах без штурмана? И он ответит: да – если ему за это не платить, и ответит - нет – если платить.
В комнате раздался смех. Жадность Горбатенко к деньгам была всем известна и в отряде давно стала поводом для шуток и анекдотов. Рассказывали, что как-то он полетел в составе экипажа в качестве проверяющего в Сочи.
Необходимости его присутствия в кабине не было, экипаж был проверен и допущен к самостоятельным полётам. Тем не менее, Горбатенко занял место второго пилота, отправив того в салон. В то время командиру эскадрильи оплачивали 30 часов. Налетаешь больше - пожалуйста. Но только без оплаты. И сделано это было затем, чтобы проверяющие не лезли без дела в кабину и не мешали экипажу, а ещё, чтобы заставить эту категорию руководителей заниматься делами подразделения на земле. Иначе бы они ежемесячно отлётывали санитарную норму 70 часов.
В ожидании обратного вылета, успевший два раза сбегать на местный рынок за фруктами, он сидел в кресле второго пилота и считал свой налёт, записанный в блокноте. После подсчёта спросил второго пилота:
- Мы сколько времени сюда летели?
- Два часа сорок минут, - ответил тот.
- Ого! – вскричал Горбатенко, - я перелетал свою норму на тридцать минут. Садись, работай, – встал он с кресла, – нечего в салоне с проводницами флиртовать. – И сам ушёл в салон.
Однажды он по ошибке перелетал свою норму на 10 часов. Обнаружив это, страшно опечалился и написал рапорт Боброву: в связи с производственной необходимостью прошу оплатить 10 часов сверх оплачиваемой нормы за такой-то месяц. На следующий день рапорт лежал на столе Боброва. Он долго вертел его и глубокомысленно хмыкал, а потом позвонил Шахову:
- Владислав Дмитриевич, ты можешь дать мне данные, с кем и для чего летал Горбатенко прошлый месяц?
- Конечно, могу, Фёдор Васильевич.
- Только честно, без всяких надуманных необходимостей.
- Позвольте полюбопытствовать, зачем это вам?
- Узнаешь, я его рапорт тебе перешлю в отряд.
Уже через полчаса он знал, что Горбатенко летал прошлый месяц с проверкой экипажей, предусмотренной НПП ГА, только дважды и налёт его составил 8 часов 40 минут. Весь остальной налёт необходимостью не был и проверяющий или спал в салоне или дремал в кресле второго пилота, не давая ему заниматься своими прямыми обязанностями. И Бобров написал: «Отказать. Оплатить 8ч. 40 мин. Нечего мешаться экипажу в кабине без необходимости». Горбатенко посчитал себя оскорблённым в самых лучших побуждениях и едва не прослезился от незаслуженной обиды.
Справедливости ради нужно сказать, что порой такая необходимость возникала в конце месяца, когда экипажи отлётывали санитарную норму. И тогда в кабину садились командовать сборными экипажами все от пилота-инструктора до командира отряда. И как не упиралась бухгалтерия, не желая платить и крича о перерасходе заработной платы, Бобров приказывал оплачивать.
- Да ОТиЗ (отдел труда и заработной платы) костьми ляжет, чтобы не платить, - сказал Литвинов. – Поэтому никто и не хочет этим заниматься. Видимо, легче платить приглашённым со стороны штурманам, чем своим.
- Да там не против, если бы лётчикам вообще не платить, - хихикнул Горбатенко. – Слишком они увлекаются подсчётом денег в наших карманах, забывая, что мы их кормим.
- Вот это правильно.
После перерыва слово попросил Заболотный.
- Вот вы, Владислав Дмитриевич, сделали мягкий выпад в адрес администрации, что она недостаточно занимается некоторыми вопросами, в частности нехваткой штурманов. А хоть один рапорт был об этом? И о ваших предложениях. Не было.
- Обязательно переводить на это бумагу? Раз у нас работают чужие штурманы – значит, проблема есть, - возразил Шахов.
- Не спорю. Вот и представьте расчёты. Сколько экипажей, и на какой срок необходимо для этого подготовить.
- Без оплаты лётчики летать откажутся, - предупредил Горбатенко.
- Да подождите вы! Это вопрос другой. Я говорю сейчас о процессе допуска. Необходимо разработать методику, утвердить её в управлении, провести занятия с такими людьми, тренировку на тренажёре и лётную проверку. Потом уже только всё закрепить приказом.
- Лето закончится, пока всю эту волынку будем проводить. А зимой лётного состава хватает, так как налёт падает, – не унимался Горбатенко.
- Да ничего этого не надо, - сказал Шахов. – Все пилоты подготовлены в штурманском отношении. Летают же без них наши лётчики на Ан-24 и Ан-28. А на этом даже нет локатора. У них что, подготовка другая? Если это делать – то нужно делать быстро и сейчас.
- Это будет партизанщина, Владислав Дмитриевич.
- Но ведь документ министерства не требует никакой специальной подготовки. Пилоты проходят штурманскую проверку согласно установленных сроков и все допущены к полётам. Что ещё нужно?
- Мы сделаем запрос. Должна быть какая-то методика допуска. В конце концов, мы с вами отвечаем за безопасность полётов, и спросят с нас. Чем мы будем оправдываться?
- Горбатенко вам уже объяснил, что на безопасность влияет, – сказал Литвинов.
- Не нужно превращать серьёзное мероприятие в торги, - нахмурился Заболотный. - Подготовьте необходимые документы, обоснуйте, согласуйте, с кем положено и тогда мы вернёмся к этому вопросу.
- А по мне так пускай чужие штурмана летают, - резко бросил Литвинов, - нам хлопот меньше.
На этом вопрос о штурманах закрыли. После перерыва была методическая часть. Это своего рода учёба. Затем слово взял Заболотный.
- Вчера мне принесли расшифровку захода на посадку командира корабля Вадина. Я удивлён, что сегодня это не стало предметом обсуждения. А там есть, о чём поговорить.
- А почему меня в известность не поставили? – дёрнулся Литвинов. – Что произошло?
- Я же говорил, что этот лётчик просто так не приходит, - шепнул своему начальнику штаба Назаров.
- А произошло следующее. Принятие решения на посадку при метеоусловиях не соответствующих требованиям руководства по лётной эксплуатации. Это во первых. Загорание табло «Предел курса» и «Предел глиссады» - во вторых. Экипаж в данной ситуации должен уйти на второй круг, но он этого не сделал. Ну и как следствие перегрузка на посадке 1, 71 единицы. Уж не говорю о посторонних разговорах в кабине.
- Этого не может быть! – воскликнул Литвинов. – Вадин – опытный лётчик и такого не мог допустить. Не может быть, чтобы днём, в простых метеоусловиях он выскочил за два предела!
- А этого и не было, - поддержал Литвинова Шахов.
- То есть, как это не было? – уставился на командира отряда Заболотный. – Вы не верите материалам расшифровки?
- Верю. Мне их тоже принесли, и я внимательно изучил. И не нашёл ничего особенного. Да, есть нарушения внутрикабинной технологии разговоров. А у кого их нет? Теперь о загорании табло. Первоначально они должны были заходить с курсом 41 градус в автоматическом режиме и всё включили для этого. Но из-за грозы курс посадки поменяли на противоположный. А там нет этой системы захода. Автоматика осталась включённой. Естественно, что на снижении, не находя лучей курса и глиссады, она сработала и загорелось табло. Но экипаж-то заходил по приводам в ручном режиме и фактических отклонений от курса и глиссады не имел.
Сзади кто-то откровенно захихикал. Заболотный, не летавший на этом типе и имевший смутное представление о кабине Ту-154, совсем забыл, что полоса 221 левая КГС (курсо-глиссадная система) не оборудована. Он смутился и, кажется, даже покраснел. Ему ничего не оставалось, как только оправдываться.
- Подождите, он заходил на новую полосу? Вот чёрт, я не обратил на это внимания.
- Наделают полос на нашу шею, - серьёзным голосом произнёс Горбатенко, - и соображай, лётчик, где это полоса 41 правая, а где 221 левая. Сразу и не подумаешь, что это одна и та же полоса.
Сзади снова захихикали.
- Мне непонятно ваше веселье, – пришёл в себя Заболотный. – Но как объяснить принятие Вадиным решения на посадку в разрез с требованиями руководства и перегрузку?
- Он садился при другом ветре, который был намного сильнее, но дул строго по курсу, - возразил Шахов. – И тут нарушения нет.
- Фактически – да. Но ведь решение о посадке принималось ещё тогда, когда ветер не позволял этого делать. И сел бы при этом ветре, вместо ухода на запасной аэродром.
- А какой был ветер? – спросил кто-то.
- Ему не проходили порывы ветра, - пояснил Заболотный, - которые должны учитываться, силой в 1-3 метра.
- Что? Порывы в один метр? – удивился Литвинов. - И из-за этого уходить на запасной? Да вы что? Я бы тоже сел.
- И я бы тоже, - сказал Шахов. – Но это бы де юре считалось нарушением. За такое инспекция вправе изъять талон.
- Это у нас могут.
- Что и было у Саши Макарова в Домодедово в прошлом году.
В ту январскую ночь погода в Москве была не по зимнему тёплой. Дул сильный боковой ветер то, стихая, то, усиливаясь, полосы обледенели, и аэропорт закрылся чисткой. Но сцепление поднялось не намного. После открытия на предварительном старте выстроилась очередь из 10 самолётов разных типов. Но чёртов ветер, снова, как назло, усилился и не проходил кому два, кому три метра по порывам, а кому и все пять. Диспетчер предупреждал об этом командиров и спрашивал: «Ваше решение?». Ни один не сказал, что заруливает обратно на стоянку. Кому нужна такая морока? Только вернёшься на стоянку – ветер стихнет. И запускайся снова. А порывы опять возобновятся.
В итоге взлетели все. Взлёт не представлял никакой сложности и у Макарова спокойно взлетел второй пилот. Но шибко умный диспетчер, едва самолёты убирали шасси, строчил и отправлял вслед радиограммы с описанием нарушений. Так в Бронск экипаж прибыл уже нарушителем. Утром началось писание объяснительных и трёп нервов. В итоге Макарову объявили строгий выговор и лишили выслуги за январь.
- Считай, что легко отделался, – сказал ему Владимир Палда. – Могли бы и талон отхватить. Вот тогда бы побегал. Система. Против неё не попрёшь – раздавит. Тьфу, дурдом!
А в коридорных разговорах командиры говорили, что сделали бы то же самое. Редкий педант зарулил бы обратно. Зачем же мучить ни в чём не повинных пассажиров и без того измученных аэрофлотовскими порядками?
- Но факта нарушения не произошло, - подвёл итог Шахов. – О чём же тут говорить?
- Есть факт перегрузки, - напомнил Заболотный.
- Да, есть. Но, учитывая грозовую обстановку, сдвиг ветра и болтанку, этому есть оправдание. В конце концов, это хотя и повышенная, но допустимая перегрузка.
- Именно это и должно настораживать, - произнёс зам. по лётной подготовке. – Нет нарушения, но есть тенденция к нему. Экипаж прошёлся по грани. И это нельзя оставить без внимания.
- За тенденции не наказывают, - возразил Литвинов.
- А мы и не собираемся наказывать, но профилактическую работу провести обязаны.
- Смотря, что под этим понимать.
Заболотный промолчал.
А через день появился приказ, подробно описывающий заход Вадина на посадку в негативном цвете. В приказной части говорилось: «За несвоевременное принятие решения об уходе на запасной аэродром и попытку произвести посадку при метеоусловиях, не соответствующих требованиям РЛЭ самолёта Ту-154, что могло привести к лётному происшествию, КВС Вадину объявить выговор. Командиру эскадрильи дать Вадину тренировку в рейсовых условиях, обратив особое внимание на принятие решения на вылет, выбор запасных аэродромов и принятие решения о посадке».
- А ещё говорил, что за тенденции не наказывают, - горячился Литвинов в курилке, где имело место обсуждение любого происшествия. – Это разве профилактика?
- И правильно сделали, что наказали, - громыхал басом Палда. – Вот за попытку изнасилования наказывают, а почему бы не наказать за попытку сесть? Докажите, что я не прав? Вот так! Дурдом! И все ваши разборы КИС – для психов. И вас всех в психушку нужно отправить во главе с Заболотным.
- Говорил я тебе, Толя, держи ухо востро, - молвил Самохин. – В фундамент твоей травли заложен первый камень. Ещё один такой – и тебя, как злостного нарушителя, можно переводить во вторые пилоты.
- Да пошли они все под хвост козе! - сплюнул Вадин.
--------------------------------------
Жизнь не складывалась. Вернее, не сложилась. Ещё вернее, сложилась однобоко. В работе, в полётах – всё было нормально, а вот семейное…
Они возвращались из Баку. Рейс проходил с задержкой на шесть часов, из-за начавшейся в последний год чехарды с самолётами и взаиморасчётами с предприятиями, переходящими на новые условия хозяйствования. Никто толком не знал, как это делать, не было единой стратегии, и каждый отряд поступал по своему. Некогда монолитный «Аэрофлот» начал распадаться на отдельные княжества, хотя формально всё ещё подчинялся московскому министерству. Но в финансах уже пошёл раскол. Многие предприятия стали требовать предоплату за обслуживание самолёта, чего раньше в Советском Союзе никогда не было.
Когда диспетчер ПДСП доложил об этом Боброву, тот вызвал главного бухгалтера:
- Это что такое, объясните?
- Это, когда сначала – деньги, потом – стулья, - популярно объяснила женщина.
- То есть мы должны перевести им деньги за невыполненную работу?
- Так точно.
- Абсурд какой-то!
- Сейчас всё больше так работают, - пожала та плечами. – Говорят, это рынок.
- На рынке мне сначала в авоську товар положат – потом деньги требуют.
- Это цивилизованный рынок. А есть ещё дикий.
- Чёрт знает что! – поморщился Бобров. – Наломаем мы дров с этим диким рынком. Ольга! – нажал он кнопку селектора. – Соедини меня с Баку.
Только после разговора Боброва с командиром Бакинского ОАО они взлетели. Но в Баку их отказались обслуживать, игнорируя даже указание своего руководства. И только когда Васин поговорил с ним по телефону прямо из АДП и командир весьма эмоционально дал повторное указание на родном языке, их начали обслуживать и готовить в обратный рейс. Естественно, тоже с задержкой. Пассажирам причину задержки объяснили, как всегда, погодными условиями.
В этом рейсе пилот-инструктор Васин проверял Доронина согласно установленных НПП ГА сроков. Это была плановая проверка, какую проходит весь лётный состав.
- Ты, Герард Всеводолович, покемарь в салоне, - деликатно сказал Эдуард, - если будет что-то неординарное – мы тебя позовём.
Васин прекрасно знал способности этого экипажа. Ну, чего их проверять? Ведь не проверяют же водителей междугородных автобусов несколько раз в год? И в Баку он ушёл в салон. Давно известно, что проверяющий в кабине только мешает экипажу. Зачем он нужен, если там есть допущенные к полёту люди?
Была уже глухая ночь и пассажиры спали. Дремали и проводники. В затемнённом салоне читать было нельзя и он, откинувшись в кресле первого ряда, сидел с закрытыми глазами. Со стороны казалось, что этот седой красивый мужчина в лётной форме просто безмятежно спит.
Герард Васин не спал. Вчера, после очередной размолвки с женой, она открытым текстом сказала ему, что её совместная жизнь с ним была ошибкой, и что она не будет возражать, если он уйдёт из семьи.
Чем женщина мудрей – тем мужчина счастливей. Афоризм простой, но много ли в мире мудрых женщин? Кто же знает.
Когда-то ему казалось, что он женился по любви. Не такой глубокой и всезахватывающей, какой бывает первая, но всё же. По крайней мере, несколько первых самых трудных лет после свадьбы они прожили душа в душу, хотя был неустроенный быт, жизнь в снимаемых комнатах чужих квартир, где родился первый сын, а затем и второй. Благодаря рождению второго сына через шесть лет он получил свою квартиру. Не многие бездомные отваживались на рождение второго ребёнка.
А на десятом году совместной жизни начались первые длительные размолвки, и он впервые задумался о женской мудрости, а ещё о том, что жену-то он, оказывается, толком и не знал, а, главное, никогда по настоящему не любил. Подошло время жениться – вот и женился. Зачем? Чтобы не отстать от других? А в сердце так и осталась та первая и единственная, которая предпочла другого. Обладай жена определённой житейской мудростью, возможно, они бы и притёрлись друг к другу, и пускай не было бы любви, то хотя бы были уважение и терпимость.
Работа лётчика авиации специального применения, где Васин работал на разных типах первые десять лет, тяжела и незавидна. Он не заметил, как подросли и пошли в школу дети, ибо по полгода и даже больше не бывал дома. Что ж, такая работа. Детьми занималась жена, а соседям с обидой говорила, что муж у неё только числится и она даже не знает, где он сейчас. Хотя каждый раз он говорил, куда улетает, и где его экипаж будет базироваться. Но зарплата министра её устраивала. В те несколько дней, когда он прилетал на базу, и удавалось побыть дома, уже на второй день между ними возникала напряжённость, и ему снова хотелось скорее улететь в очередную командировку.
Со временем ему стало ясно, что и в интеллектуальном, и в сексуальном плане они оказались мало подходящими друг другу. Мудрая женщина помалкивала бы об этом и свои проблемы и тайны – но это её ещё больше раздражало.
- А что, разве не так? – возмущённо спрашивала она. – Кому хочу – тому и говорю. У нас свобода хотения.
- Свобода чего? – удивлённо спрашивал он. – Это как же понять? Можно что-то хотеть и не свободно?
- Можно, но осторожно.
- Прекрати изрекать свои идиотские афоризмы! У тебя же высшее образование.
- Что хочу – то и говорю, нечего мне рот затыкать.
- Действительно, лучше иметь среднее мышление, чем высшее образование, - не сдерживался он.
Эти её тупые афоризмы его убивали. Откуда они? Раньше ведь не было.
Потом он переучился на Ту – 134 в Ульяновске и командировки кончились. Но и это не наладило их отношений. После сорока лет жена начала быстро принимать пышные формы, а он терпеть не мог таких женщин. Неоднократно просил её следить за собой, не увлекаться тортами, пирожными и прочими сладостями, но в ответ слышал всё туже глупую фразу о свободе хотения. Чем больше она толстела, тем больше охлаждались их семейные отношения. Понимая это, она иногда пыталась садиться на диету, но хватало её на несколько дней, после чего в доме снова появлялись торты и пироги.
И Васин не выдержал. На сорок четвёртом году закрутил любовь с двадцатисемилетней стюардессой. После развода с мужем, с которым прожила всего год из-за его пьяных загулов, она жила одна в трёхкомнатной квартире родителей, которые вместе с младшей сестрой работали где-то в заполярье.
Стройному и подтянутому Васину не давали и сорока лет. Несмотря на разницу в возрасте между ними установилась полная гармония. Они идеально подходили друг другу во всём и оба понимали это. Интрижка переросла в любовь.
- Я бы с удовольствием вышла за тебя замуж, Герард, - говорила Лена, - но ты ведь не сможешь уйти из семьи. Да и мы не в Америке живём, где нет парткомов. Ой, что будет, узнай там про нашу связь. Да и не хочу я семью разрушать.
Удивительно, но в течение трёх лет им удавалось скрывать эту связь, и знали о ней только его друг Дягилев и ещё несколько лётчиков. Но, будучи сами не без греха, они держали язык за зубами.
- Ах, Васин! – сказала при последнем свидании Лена. – Как мне жаль, что я поздно родилась.
- Это я рано родился, – невесело пошутил он, целуя её. – Не нужно плакать. Подумай, что бы было дальше? Рано или поздно разница в возрасте сказалась бы.
- Меня это не пугает, – вздыхала она. – Я хотела бы иметь от тебя ребёнка, но знаю, что ты будешь против этого. Как жестока жизнь, Герард! Я люблю тебя, а вынуждена выходить замуж за другого человека. Он хоть и хороший, но… не мой. А у меня последний шанс, ты же понимаешь. Так уж мы, бабы, устроены. Мне ребёнок нужен.
Он не знал, что ей сказать, и только молча целовал её.
Спустя семь лет у неё уже было два сына, которых она назвала именами сыновей Васина, и муж инвалид, попавший в автомобильную аварию и едва передвигавшийся по квартире. Жили они бедно и Васин при встречах с ней уговаривал взять деньги.
- Спасибо, Герард, - печально смотрела на него Лена, - я это делаю только ради детей. Но часто мне деньги не предлагай, у тебя есть своя семья, а у меня есть гордость. Несчастные мы с тобой, Васин. А из двух несчастий одно счастье не всегда лепится, ты был прав. Но время, проведённое с тобой, я не забуду. Дура твоя жена, Васин.
Ах, жизнь! Ты бываешь порой более жестока, чем даже о тебе думают.
- Командир! Герард Всевдлыч! – услышал он над собой голос бортмеханика. – Мы скоро из ростовской зоны выходим. Впереди – сплошной фронт. Доронин в кабину просит пройти.
Конечно, Эдуард принял бы какое-то решение и сам, но присутствие старшего на борту согласно этикету и документам требовало его окончательного решения. Шёл четвёртый час ночи, но тёплые фронты ночью только обостряются. Впереди в кромешной темноте сверкало так, словно пьяный сварщик тыкал электродом куда попало.
Кабина была полностью затемнённой и если смотреть на кажущиеся в кабине бесшумными всполохи молний, то ни одного прибора потом не увидишь. Лётчики умеют не смотреть на это феерическое зрелище, иначе ослепнешь, они смотрят только на приборы.
- Что, прижимает? – спросил Васин, войдя в кабину.
Самолёт начало ощутимо качать. Сверкнуло так, что на несколько секунд отключилось зрение.
- Ну и дорога сегодня! – серьёзным голосом произнёс Устюжанин.
- Хоть назад возвращайся в Ростов, – сказал Доронин, не снимая рук со штурвала. Автопилот пока справлялся с управлением и его не отключали, но выбить его при такой болтанке могло в любой момент. – Нам не дают эшелоны выше 9100, там всё занято. А на этой высоте не пройти – очень мощный фронт. Экипажи на 12600 его верхом обходят.
- Нам туда не залезть. Как сейчас по курсу?
- Гррд Всвдлч, - скороговоркой произнёс снизу Ипатьев. – Впереди – сплошная стена. Есть только одна маленькая дырка справа, но она уменьшается.
- А ещё правее или левее?
- Глухо! Всюду стена, насколько локатор берёт. Не помню такого. Если прикажете – полезем в дырку, но она, как игольное ушко. Тогда берите управление на себя, я мордой в локатор упрусь. Будете пилотировать по моим командам.
- Сколько до стенки?
- Да рядом. 60 километров.
- Не повезло нам с эшелоном. От самого Баку выше не дают, - сказал Малышев, прикрывая глаза рукой, от сверкнувшего справа разряда. – Командир, сядете на моё место?
- Зачем? Вы не экипаж?
- Ага, мы экипаж, - сказал Пашка. – А старший в экипаже несёт ответственность за безопасный исход полёта независимо оттого, где он находится. Если даже, извините, в туалете…
- Что решил, Эдуард? – спросил Васин, оставив шутку механика без ответа.
Впрочем, какая шутка? В документах так и сказано. Про туалет, правда, ничего не написано.
- Решайте быстрей, - попросил штурман, - до стенки пятьдесят.
- А до твоей дырки?
- До его дырки совсем рядом, - не выдержал Пашка.
- Отвернём вправо под двадцать, а размер дырки тридцать километров, нет, уже меньше.
- В петлю не полезем, - сказал Доронин и посмотрел на Васина.
Васин молча кивнул: в петлю лезть очень опасно. Резко тряхнуло и тут же сверкнуло перед носом так, словно взорвалась ядерная бомба. Пашка схватился за привязные ремни, которые забыл снова пристегнуть, когда встал, чтобы позвать в кабину Васина. Гроза, стоящая перед ними, по своему потенциалу стоила миллионов ядерных бомб, и лезть в неё было равносильно самоубийству.
- Ростов, – нажал кнопку связи Доронин, - сзади нас есть борты, идущие выше?
- Два борта, – ответил диспетчер. – Потому и не можем дать вам набор.
- Между нами сколько?
- 25 и 45 километров. Оба более скоростные.
- Если мы сделаем вираж на своей высоте и пропустим их, будет ли потом возможность набрать высоту?
- Минутку, - диспетчер их понял сразу. - Следующий борт на удалении 280 от вас. Успеете?
- Успеем.
- Выполняйте вираж, пока занимайте 9600, - разрешила земля.
- Заначка керосина есть около тонны, – пояснил Пашка, хотя его об этом никто и не спросил. – Для этого её и возим.
Они пропустили два самолёта, пролетевшие над ними и им разрешили набор 10600 метров.
- На этой высоте вы не пройдёте, - сказал командир последнего борта. – Мы идём на 12100 по самым верхушкам. Болтает сильно.
- Понятно, - сказал Доронин. – Саша, просись выше.
- Ростов, разрешите 11600?
- Занимайте. Обход очагов по своим средствам. Сзади вас пока свободно.
Два Ту-154, скорость которых на сотню больше, уже ушли вперед и пересекли зону фронта.
- Ширина фронта 50-60 километров, – доложил один. – Дальше ясно.
Самолёт, дёргаясь, как в лихорадке, медленно набирал высоту, продираясь сквозь сплошную пелену облаков.
- Что скажешь, штурман?
- Вверху хоть что-то видно? – в ответ спросил Ипатьев. – Хоть одну звёздочку? - Из его кабины визуальный обзор вверх был ограничен. Хорошо он мог видеть только вперёд.
- Нет, идём в облаках.
- А выше не можем забраться? Хотя бы на встречный эшелон. Глухо впереди.
- Проси, попробуем.
Встречный эшелон был свободен, и им разрешили занять 12100.
- Ой-ой-ой! – запричитал Пашка. – Высоко, голова закружится! И так уже почти в космосе.
На эту высоту самолёт подниматься не хотел, не тянули двигатели, прошедшие не один ремонт. За минуту кое-как набирали 150 метров. Скорость установилась на минимальной отметке для этой высоты. Меньше держать её было просто опасно: можно войти в режим сваливания.
- Что впереди, Саша?
- Мало хорошего, но через 60 километров эта гадость кончится. Отверните ещё на десять вправо.
Штурман отдал управление пилотам, ему просто некогда было оторваться от локатора. Болтать стало меньше. Появились разрывы в облаках, ясно просматривались звёзды и начинающее светлеть утреннее небо.
- Кажется, выскочили, – сказал Малышев, вытянув шею и вглядываясь вверх и вперёд.
- Готов взять управление, - ответил на это штурман.
Доронин включил автопилот и нажатием кнопки передал управление штурману. Через пять минут впереди стало ясно.
- Пойдёте на этой высоте или будете снижаться? – спросила земля.
- Если можно, останемся на этой.
- Понял вас, - ответил Ростов. – Выходите из зоны. Работайте с Волгоградом. Доброго пути.
- Не помню такой грозы в своей жизни, - откинулся на спинку кресла Доронин. – Пашка, где у нас вода?
Он отпил прямо из горлышка и вернул бутылку Устюжанину. Тот сделал два гигантских глотка, отчего опустела половина сосуда, и протянул второму пилоту. Малышев допил содержимое и швырнул бутылку на пол. В герметичной кабине воздух очень сухой, организм быстро обезвоживается и поэтому постоянно хочется пить.
- Ну, я пошёл досыпать, ребятки, - сказал Васин. – Думаю, в кабине мне нечего делать.
- Штурман, как путевая на этой высоте?
- 910 в час.
- Хорошо.
- А корифей одобрил наши действия, - сказал Малышев, когда Васин вышел из кабины. – Я уж, грешным делом, подумал, что придётся в Ростов на запасной уходить.
Васин вернулся в салон, где по прежнему горело дежурное освещение. Но проводники и многие пассажиры теперь не спали.
- Всё позади, Герард Всеводолович? – спросила старшая проводница.
- Да, - кивнул Васин, улыбнувшись. – Всё позади. Кофейку не нальёте?
- В четыре ночи?
- В моём возрасте это не имеет значения. Скажу вам, что такую грозу я встречаю впервые. Стена! И экипажу кофе налейте.
Девушки занялись приготовлениями. Васин выпил кофе, откинулся на спинку кресла и с минуту смотрел в ледяную мглу за стеклом иллюминатора. Где-то вдали за сотни километров были видны всполохи другой ночной грозы. Внизу проплывали и растворялись в ночи размытые огни городов и деревень, сверху, словно угли угасающего костра, холодно мерцали звёзды. Как будто и не было никакой грозы.
Он отвернулся от иллюминатора, закрыл глаза и в голове снова потекли мысли, далёкие от этого полёта. О сложностях пересечения фронта уже не думалось, столько всего было за 35 лет. Всё это – привычное и обыденное дело, называемое просто работой. Да сейчас он практически и не участвовал в работе экипажа, а только наблюдал. Ребята всё сделали правильно: было только два выхода: или вверх, или назад в Ростов.
Да, с делами небесными у него всё в порядке, чего не скажешь о делах земных. Васин мечтал, что сыновья его пойдут по его стопам и станут лётчиками. Не раз брал их с собой в полёты, стараясь привить любовь к небу. Не привил. Они не интересовались его работой, как, впрочем, не интересовалась ей и жена. Больше интересовали всех его деньги. И он отдавал их, особенно не вникая, на что они тратятся. К вещам он был равнодушен, полностью доверяя их приобретение жене. Наверное, так бывает у многих, кто всю жизнь носит форму. Он редко надевал гражданскую одежду. Ведь на работе нужно быть всегда в форме. А в редкие выходные и в отпуске одевал то, что было куплено раньше.
Единственное, что он хотел купить и купил – это автомобиль для удобства поездок на работу. В СССР машины свободно не продавались, они распределялись, как квартиры, дачи и многое другое. Ему, как говорится, за многолетний и добросовестный труд выделили, как в своё время и квартиру.
Удивительное дело, но сыновья не испытывали тяги даже к машине. А жену он возил на машине по магазинам, когда в них ещё можно было что-то купить. С развитием перестройки в них нечего стало делать. Они были одинаково пусты в любом городе, словно по стране прошёл какой-то чудовищный, небывалый мор. Но, странное дело, дома в любой семье холодильники ломились от продуктов, и в голодные обмороки никто не падал, как это стало при Ельцине, когда магазины стали полны, а холодильники пусты. И неизвестно было, что лучше. Эпоху этого авантюриста ещё долго будут вспоминать, как дурной, кошмарный сон в Российской истории.
Так и катилась жизнь в работе, в семейных ссорах, иногда по пустякам. Умственно его супруга остановилась на уровне своих студенческих лет, но, тем не менее, пока ещё работала, с ней можно было как-то разговаривать. В последние годы, когда началась компания по сокращению неимоверно расплодившихся чиновников, она попала под сокращение, ибо наличие или отсутствие её должности, как и всего их министерства, абсолютно ни на что не влияло. И министерство упразднили. Забегая вперёд, надо сказать, что Ельцин со своей пьяной демократией разведёт чиновников ещё больше и с ними уже начнёт бороться Путин. Бесполезно. Они, словно хамелеоны, пропадают и возникают в другом месте. О, всё приходяще и уходяще в России, но чиновник вечен.
Другой работы жена не нашла. Никто не хотел брать на работу женщин, полнота которых если и не была оскорблением человечеству, но до этого было недалеко. Хотя бухгалтеры с опытом требовались во многих местах. Это она понять смогла и поиски работы прекратила. От нечего делать занялась вязанием и… медициной.
Она всюду скупала медицинские газеты и журналы, читала там о всевозможных болезнях и почти все обнаруживала потом у себя. В итоге дома появился филиал аптеки, постоянно пополняющийся новыми лекарствами. Когда их накапливалось много, и они валялись всюду, Васин не выдерживал. Он сгребал все пакеты, ампулы и склянки в одну большую коробку и выбрасывал в мусоропровод. Но жена вычитывала в журнале «Здоровье» новые «болезни» и бежала с жалобой к врачу. Тот выписывал новые рецепты, и всё повторялось. Но лекарств она принимала мало. Выпив, пару раз какую-нибудь микстуру, или проглотив пару таблеток, остальные просто складывала в коробку. Болезнь проходила, но появлялась новая. И всё повторялось. Сыновья смеялись: «Мама, ты у нас – все болезни мира». Она страшно обижалась и начинала кричать, что все эти болячки она заработала «от такой вот жизни» с ними.
Боже мой, сто тысяч раз прав, сказавший: прежде, чем выбрать спутницу жизни – посмотри на свою будущую тёщу. Тёща Васина тоже была полной и имела все или почти все болезни, известные человечеству. Ох, уж эта мнительность! Но лекарств она не признавала, а лечила все болезни… горячим песком или солью, насыпанным в мешочек. Но у той не было денег, чтобы бездумно тратить их на ненужные лекарства. Дочь пошла дальше.
Вот тут-то и уместно воскликнуть: «Ах, если б молодость знала!». Но молодость не знала. А если бы молодость знала, возможно, на свете бы было намного меньше несчастливых людей. Но ведь не могут же все быть поголовно счастливы. Кто-то должен быть и несчастлив, таков уж этот мир. Но почему судьба так распорядилась, что несчастлив именно ты? Нет ответа, нет ответа…
Да и есть ли на земле это мифическое счастье? И что это такое? Для одних – это сытно пожрать и, рыгая, и ковыряясь в зубах, обсуждать более удачливого соседа. Для других – иметь много женщин, для третьих счастье в импортной машине и в импортном барахле. А для четвёртых - всё вместе взятое. Есть люди, для которых счастье - сделать пакость другому. Много есть и других счастий. Но… разве всё это счастье?
А есть категория людей, находящих счастье в любимой работе. Вот этим Васин был не обделён, и с годами его счастье летания не угасало. Он был рождён для авиации. Его счастье – в небе. А на земле, что ж…
Да и есть ли на этой земле полностью счастливые люди? Васин таковым ощущал себя только в полёте, где всё земное уходило на второй план, казалось мелким и несерьёзным, какой-то тараканьей вознёй. А, может, это подсознательный способ защиты от земных проблем?
Вчера он впервые почувствовал, где у него сердце. Так больно его резанули слова жены. Напрасно прожитая жизнь. Несчастная женщина. Она не нашла себя ни в работе, ни в любви, ни в случайно созданной семье. И постепенно опустилась до интеллекта неграмотной деревенской бабы. Васин не помнил, чтобы она читала какие-то книги, кроме своей медицины. Правда, смотрела телевизор, но только фильмы типа «Рабыня Изаура». И, бывало, так они её волновали, что у неё текли слёзы. И вот в такой жизни обвиняет его, Васина.
Он не раз ловил себя на мысли, что не против бы и развестись, но жизнь почти прожита и зачем народ смешить. Да и не в Европе они живут, где развёлся – и начинай жить сначала, потому что у тебя есть, где жить. По крайней мере, лётчику там купить какое-то жильё – не проблема. В СССР, уйдя из семьи, ты становишься бездомным, а твоей будущёй пенсии не хватит и для того, чтобы снять собачий угол. Пенсии в России таковы, что только не дают подохнуть человеку от голодной смерти.
Бывает, люди разводятся юридически, но годами продолжают жить в одной квартире, как в коммуналке. Не отсюда ли в стране громадное количество бытовых ссор и преступлений?
Впервые он почувствовал, что после сказанного женой не может её видеть. И позвонил Доронину, зная, что он живёт один. Без лишних расспросов тот ответил:
- Приезжай, Герард Всеводолович.
На вылет в Баку они уехали вместе. Эдуард слышал, как почти всю ночь вздыхал и возился на диване его командир, поэтому и предложил ему в Баку посидеть в салоне, надеясь, что он хоть там поспит.
Ещё вчера, собираясь на вылет, он дал ему запасные ключи от квартиры и сказал:
- Можешь жить у меня сколько нужно. Всё перемелется и забудется, командир. Ты же мне сам об этом когда-то говорил.
- Перемелется – это точно. Но вот шрамы, Эдуард, остаются навсегда.
Васин понимал, что домой он в ближайшие дни не вернётся.
Они вернулись в Бронск в половине шестого утра, проведя на ногах 18 часов. В полётном задании Малышев написал рабочее время 12 часов. Больше нельзя.
Славен Аэрофлот своими делами!
-------------------------------
К Боброву пришёл председатель совета трудового коллектива Ильин. И хотя в кабинете Фёдор Михайлович был один, он продержал его в приёмной минут десять, пытаясь понять, какие вопросы поднимет этот человек. Но в любом случае визит председателя не предвещал ничего хорошего. В последнее время представители СТК всё наглее и энергичней вмешивались в управление производством, чему Бобров, привыкший за многие годы править единолично, всячески противился. И между СТК и администрацией установилось глухое противостояние.
К тому же не стало парткома, с помощью которого Бобров проводил в жизнь свои решения. Некогда мощная партийная организация ОАО рассыпалась, словно карточный домик и о ней уже и не вспоминали. А если вспоминали, то только со злорадством. Правда, десятка два коммунистов на предприятии ещё осталось, но они уже абсолютно ничего не решали. Это были фанатики.
Свой партийный билет Бобров положил в сейф, в душе надеясь, что вся эта чехарда скоро кончится, в Москве одумаются и поведут другую политику. Но последний визит в райком партии значительно поколебал его уверенность.
- У тебя, Фёдор Васильевич, полувоенная организация, - говорил ему секретарь райкома, - поэтому твоя авиация ещё работает, как прежде и планы выполняет. А в городе половина предприятий практически остановилась: кто бастует, кто выбирает себе новых руководителей. Почти всюду развалились партийные организации, мы никому не нужны. Куда смотрит этот мудак?- кивнул он на портрет со знакомыми родимыми пятнами на пбу. – Скажу честно, Фёдор: мы уже никому не нужны и не имеем никакого влияния на ход событий. Анархия какая-то. И, боюсь, будет ещё хуже. Это диверсия международного масштаба и он, - снова кивнул на портрет, - враг наших идей. Вон его уже американский народ на должность своего президента в будущем выдвигает. Он доведёт страну до развала, поверь, Фёдор. Я знаю, что говорю. Да практически она уже развалилась. А ради чего? 70 лет мы не лизали задницу кичливому и зажиревшему Западу, а что сейчас? Что, Фёдор?
- Не знаю, – помотал головой Бобров. – Я теряюсь и ничего не могу понять. Чувствую одно: страну очень кому-то хочется развалить.
- Кому-то, чего-то! – забегал по кабинету секретарь райкома. – Не бойся, говори. Ты не на сталинских посиделках. Теперь не арестовывают, - улыбнулся секретарь и вздохнул. – Умел усатый страну в узде держать, не в пример этим – Как бы такой человек сейчас нам пригодился.
- А не загремели бы и мы с таким под фанфары? – позволил себе улыбнуться Бобров.
- А что, могли бы, – согласился секретарь. – Но очень уж тяжко видеть, как в пропасть летим. Кури, - подвинул он пепельницу. – Вот ты опасаешься говорить всё, что думаешь.
- Чего мне опасаться? – возразил Бобров.
- Опасаешься, Фёдор. У нас все чего-нибудь опасаются. А я скажу. Это похоже на международный заговор. Цель – завалить монстра, каковым является для запада наша страна, навязать свои ценности. Я не против этого, но не так это надо делать. Вон китайцы умнее оказались. Но уже поздно. Запад сумел протащить своего ставленника. Всё кончено. Сейчас страну могут спасти только решительные меры, но кто на это решится? Нет там, в Москве, таких людей. Так что нашу «великую и нерушимую» страну раздерут по частям и скупят. Первыми прибалты отколятся. Ну и хрен бы с ними, нечего их держать. Сами на коленях приползут, когда без нефти и газа останутся. Об азиатах и не говорю, их тоже держать не стоит. Вытащили их из средневековья – туда же опять и уйдут. Жалко одного: сколько туда за 70 лет вбухано! Центр теряет контроль над регионами, и это началось ещё с брежневских времён. А сейчас метастазы приобрели необратимый характер. Пусть развалится всё, но вот союз Украины, России и Белоруссии нужно сохранить. Но, боюсь, при таком положении дел Россия одна останется.
Сейчас Бобров, прежде, чем пригласить Ильина, вспомнил этот разговор. Но с чем мог придти к нему этот новый комиссар нового времени? Чёрт, всё повторяется в этой стране! Сначала в виде трагедии, теперь в виде фарса. Вот уже и новые комиссары появились, правда, без партбилетов в карманах. И с другими идеями, от которых попахивает анархизмом. Но всё это проходили уже в 17 году.
Он вздохнул и поймал себя на мысли, что уже почти три месяца не садился за штурвал самолёта. А ведь он же лётчик. Так нельзя. Нужно сегодня же куда-нибудь слетать. Это успокоит нервную систему, даст заряд бодрости.
- Ольга! – нажал он кнопку селектора. – Ильин в приёмной?
- Да. Фёдор Васильевич.
- Пригласи.
Вот они, первые ростки демократии. Ильин, хоть и диспетчер, но тоже обязан быть на работе в форме. А он позволил себе явиться к командиру объединённого отряда в джинсах.
- Садись, - хмуро кивнул Бобров. – У меня мало времени. В джинсах ко мне вообще-то никто не заходит, - не удержался он.
- Извините, Фёдор Васильевич, у меня сегодня выходной и я приехал по собственной инициативе, - дружелюбно улыбнулся Ильин. – Я вас долго не задержу.
- Приказ об обязательном ношении формы на служебной территории пока не отменён, - ворчливо произнёс командир. – Что у тебя?
- Вы знаете, Фёдор Васильевич, что решением собрания трудового коллектива на осень назначены выборы руководителя нашего предприятия и руководителей служб. Уже сейчас мы начинаем подготовку.
- Чем могу быть полезен в этом вам я, ваш покорный слуга? – с оттенком сарказма в голосе спросил Бобров.
- Если вы хотите баллотироваться на эту должность – вы должны написать заявление и мы, то есть СТК, будет рассматривать вашу кандидатуру. Поставим на обсуждение…
« Твою мать! - подумал Бобров. – Да это тот же партийный социализм, но какой-то гипертрофированный. Опять заседания, совещания, обсуждения! Только раньше в парткомах и райкомах, а сейчас народные обсуждения. Ничто не ново под луной».
- Я должен дать ответ прямо сейчас?
- Нет, - смутился Ильин, - конечно, нет. Но в ближайшие дни. У вас есть время подумать.
- У меня есть время подумать, - медленно повторил Бобров и несколько мгновений сидел молча, усилием воли сдерживая себя, чтобы не вскочить и не заорать «Вон!», указав этому вежливому хаму на дверь. Пару лет назад он так бы и сделал, но сейчас у этого диспетчера большие полномочия и с ними приходится считаться. – Хорошо, я подумаю.
Он демонстративно взялся за трубку телефона, давая понять, что разговор окончен.
Когда Ильин вышел, он с какой-то щемящей тоской оглядел свой кабинет. Сколько решений здесь принято, сколько выношено планов. Более 20 лет жизни он провёл в этом кабинете, который стал его вторым домом. В нём он привык себя чувствовать безраздельным хозяином, никому не подвластным, кроме вышестоящих органов. А теперь должен подчиняться какому-то диспетчеру. Да что же это такое? Он, поднявший этот отряд на невиданную высоту, заслуженный пилот Советского Союза, вынужден обращаться к народу с просьбой! С какой? Прошу вас выбрать меня вашим командиром? Дурдом!
Он встал, с намерением открыть встроенный шкаф, где у него всегда стояла бутылка коньяка, но вспомнил, что решил сегодня полетать и остановился. Подошёл к селектору:
- Диспетчер?
- Слушаю, товарищ командир!
- Куда есть вылеты наших самолётов в ближайший час?
- Ту-154 готовятся в Москву и Ташкент, Ту- 134 в Одессу, Ан-24 в Белогорск. Ещё несколько Ан-2 по местным линиям.
- Кто командир на Ан-24?
- Коровин.
- Скажите ему, что я полечу с ним.
- Будет сделано.
Самолёт Ан-24 он любил. Отчасти потому, что был первым инициатором полётов этих неприхотливых машин на грунтовые аэродромы местных линий, чего раньше на этом самолёте не выполняли.
Это сейчас на территории, благодаря ему, почти в каждом городе региона есть аэродромы с искусственным покрытием и ночными стартами. При нём регион стал настоящей авиационной державой. Сколько преодолено, чтобы этого добиться! И сейчас вот из того же Белогорска люди прилетают в областной центр за тридцать минут. А когда-то, особенно зимой, добирались через горы сутками. И цена билета приемлемая, любой школьник может себе позволить полетать.
А какие планы на будущее! Новые трассы, новые самолёты, новые аэродромы. И всё затормозила перестройка. С кем теперь решать эти проблемы? Власть наполовину деморализована распадом партии и не знает, что будет завтра. Все живут одним днём. Бобров видел по телевизору, как на Кавказе демонстративно жгут партбилеты и это его потрясло. Мир рушился, рушился годами привычный уклад. Но это было на окраинах империи, а здесь, в глубине России, всё казалось незыблемым, несмотря на демократическую возню перестройщиков. Но после разговора с секретарём райкома его мысли поменялись. Кого же навыбирают на руководящие должности эти перестройщики? Вот в Москве к верховной власти в Российской федерации рвётся Ельцин. По натуре, кажется, авантюрист.
Пока он шёл в здание, где размещалась штурманская комната, заметил несколько недостатков в своём хозяйстве. У здания кафе – свалка картонных коробок, ящиков и другого хлама, в одном месте покосился металлический забор, отделяющий привокзальную площадь от перрона. А какая грязь на автостоянке! Ничего этого не было при старом начальнике штаба Шилове, который ежедневно обходил территорию. Новый же его начальник штаба даже в обеденный перерыв на улицу не выходит. Надо будет напомнить ему, как было раньше.
В штурманской его встретил командир самолёта Коровин.
- Товарищ командир, самолёт и экипаж к полёту готовы! - бодро доложил он. – Погода в Белогорске хорошая, но синоптики прогнозируют внутримассовые грозы.
Он поздоровался со всеми членами экипажа за руку. Дежурный штурман Дорофеев, кряхтя, выбрался из-за стола и попытался принять бравую стойку.
- Ты ещё работаешь? – спросил Бобров, пожимая ему руку – Тебе же скоро семь десятков. На покой не хочешь? Пора рыбалкой всерьёз заняться.
- Да понял, понял намёк, - закряхтел Дорофеев и схватился за поясницу. – Осенью уйду. Ох, радикулит проклятый! Мне не рыбалкой, командир, нужно заняться, а о вечной жизни пора подумать.
В кабине Бобров занял место второго пилота, куда обычно садятся все проверяющие из лиц лётного состава.
- Пилотировать буду я, - сказал он Коровину.
- Понял, - кивнул тот.
Лётчики знали: несмотря на то, что последнее время Бобров летал мало, лётного мастерства не потерял. Взлёт им был проведён безукоризненно. Разве только тангаж в наборе был чуть больше, чем следовало, и Коровин тактично и незаметно для командира подпирал коленкой колонку штурвала. Но Бобров тут же это заметил и отдал штурвал от себя.
До Белогорска лёту 45 минут. Не успеешь набрать высоту – нужно снижаться. Полёт в горизонте длится всего 20 минут. Он набрал заданную высоту и продолжал пилотировать самолёт в ручном режиме, не включая автопилота.
- Товарищ командир, автопилот включить? – спросил бортмеханик.
- Не надо.
Механик удивлённо посмотрел на Коровина. Тот едва заметно пожал плечами: у проверяющих, мол, свои причуды. И это заметил боковым зрением Бобров. Годами тренированные глаза привыкли замечать в кабине любое движение. Молодые пилоты, привыкшие к автоматике, не понимали, зачем нужно пилотировать самолёт вручную. А так просто легче думалось. В пору лётной молодости Боброва автоматики не знали и им, летая на Севере, в длительных перелётах часами приходилось вести самолёт вручную, не снимая рук со штурвала.
Сознание его в пилотировании не участвовало. Он механически парировал все отклонения самолёта от заданного режима не хуже автопилота. Глаза так же механически бегали по многочисленным приборам, фиксируя их показания. А сознание было занято другим. Что делать ему, Фёдору Боброву дальше? Предложение Ильина его здорово расстроило. Ещё бы! Ему, отдавшему все лучшие годы авиации края, предлагают избираться… на свою же должность. Дожили, господа! Или ещё пока товарищи? Да что у нас, революция? Выборность, кажется, была в гражданскую войну, но ненадолго. А если его не выберут? А выберут какого-нибудь крикуна? Их много развелось в последнее время. Известно, в такой период из щелей вылезает на свет божий всякая авантюрная нечисть. Наломает дров – и снова по щелям расползается. Да, такое возможно. И тогда он будет вынужден уйти, оставить свою должность.
Уйти побеждённым после того, что сделано? Нет, этого допустить нельзя.
Он вспомнил, что вчера пригнали новые самолёты: один Ан-28 шестой по счёту и один Ту-154. Теперь их будет десять. Помимо того удалось выпросить один Ту-134 из 235-го правительственного отряда. Они там заелись, летают только на новых машинах, до первого ремонта. А потом отдают в другие предприятия. Ну, ничего, самолёт ещё долго послужит.
Всё это в начавшемся бардаке и развале сделать было непросто. Чутьём опытного хозяйственника он понимал, что технику нужно брать любую, пока она ещё есть. Ведь уже останавливаются некоторые авиазаводы. Вот и Ту-134 прекратили выпускать. Прекрасный самолёт. А что взамен? Планер этого самолёта на редкость удачен. Поставь на него новую авионику и экономичные двигатели – цены не будет. Но, судя по всему, начинается ориентация на импортную технику: «Боинги», «Эрбасы». В Шереметьеве уже приобрели несколько таких машин. Но это Москва, там могут себе такое позволить. У него тоже недавно был залётный американец–продавец подержанных «Боингов», который утверждал, что производство российских самолётов почти остановилось, а многие типы вообще прекратили делать. И это была правда. Уж кто-кто, а Бобров-то это прекрасно знал. Но вот почему – понять не мог. Прекратили делать и новые разработки, такие как Ту-204, Ту-334, Ан-38, Ил-112 и другие. Впрочем, у нас всегда было так: сделают один два экземпляра, растрезвонят об этом на весь мир, а потом начинают, что называется, тянуть быка за хвост. И пока пойдёт машина в массовое производство, глядишь – уже устарела. Но для чего было ломать производство таких прекрасных машин, как Ан-12, Ил-18, того же Ту-134? Или там, в верхах, правая рука не знает, что делает левая? На то похоже.
И поэтому, предвидя такое, он старался везде, где можно, брать самолёты даже старые, но способные летать ещё десятка полтора лет. Но новое дело, правда, не совсем ещё развалилось. Он звонил в Казань, интересовался, выражал готовность приобрести их самолёты. То, что они ещё, как говорят специалисты, «сырые» его не пугало. С такой мощной АТБ и квалифицированными специалистами совместно с заводчиками можно довести до ума любой самолёт. В этом он даже видел свои плюсы: и лётчики, и технический состав лучше познают новую технику.
Пугало его другое: неизвестность будущего, непредсказуемость политической и, как следствие, экономической ситуации в стране, её полная неопределённость. Он, как и многие, не понимал, каких же перемен в стране хочет Горбачёв? Да и кто их вообще-то понимал? В стране-то и так уже ничего не делается, говорильня сплошная. А ей ни сыт не будешь, ни в отпуск на ней не полетишь.
- Командир! Фёдор Васильевич! – услышал он как будто издалека голос Коровина. – Нам снижаться пора.
– Да, да, я готов, - очнулся от раздумий Бобров.
- Пилотировать будете вы?
- Если не возражаешь, - улыбнулся командир ОАО. – Дай душу порадовать, я же редко летаю.
- Внимание, экипаж! Начинаем предпосадочную подготовку, - забубнил по СПУ Коровин, начитывая на проволоку чёрного ящика необходимую информацию. – Курс заход в Белогорске 85 градусов. Ветер – пять метров, боковой. Пилотирует справа, связь и выдерживание скорости – слева. При уходе на второй круг – полёт по прямой до высоты триста метров. Дальше - по схеме повторного захода. Доложить готовность к снижению!
- Механик готов!
- Штурман готов!
- Справа – готов!
- Слева – готов! Приступаем к снижению. РУДам – малый газ!
Команды знакомые, отрепетированные тысячи раз. Механик перевёл рычаги на режим малого полётного газа и самолёт сам перешёл в снижение. Схема захода знакомая, как знакома лесная тропа, по которой ходил с детства и ни разу не заблудился.
Любому лётчику знакомы эти радостно-напряжённые минуты полёта, когда механик начинает отсчёт последних метров, оставшихся до полосы. Пять метров, три, метр… Тут уж нет места посторонним мыслям, каждая клеточка тела по своему напряжена. И вот оно, касание. Спокойно! Нельзя делать резких движений штурвалом. Они выверены, как выверены движения хирурга скальпелем. Лёгкий свист из под брюха самолёта. Это колёса коснулись бетонки, выпустив облачка дыма, и мягко покатились по полосе. Это непередаваемый кайф. Каждая посадка даже в простых условиях – экстремальная ситуация для нервной системы. Но как она приятна. Непередаваемое чувство ощущает лётчик, когда самолёт, заканчивая полёт, бежит по полосе, гася скорость. Штурман едва успевает её диктовать. И вот полёт закончен.
На перроне их встречал начальник аэропорта.
- Здравствуйте, Фёдор Васильевич, - приветствовал он командира.
- Не ожидал? – спросил Бобров.
- Не ожидал, не ожидал, - подобострастно улыбался начальник, пожимая Боброву руку. – Могли бы заранее позвонить. Я узнал, что вы на борту за пять минут до посадки.
- Заранее позвонить? – проскрипел Бобров. – Чтобы ты навёл тут показушный порядок? Я этого не люблю. У нас есть 20 минут, веди, показывай, чем вы тут занимаетесь. Впрочем, я сам пройдусь, занимайся своими делами.
Небольшой ухоженный аэропорт он обошёл за 10 минут. Ничего его не разочаровало, кроме…
- Иди сюда! – поманил он пальцем начальника аэропорта после выхода из туалета на привокзальной площади с неряшливо нарисованными буквами М и Ж. – Что это такое?
- Это? Это… это самое, - растерялся начальник.
- Это самое? – ехидно спросил Бобров. – Ты давно заходил в это самое?
- Н… не заходил. У нас есть служебный, в здании. А это для пассажиров.
- А ты зайди, зайди. Коровин, ты заходил?
- Пришлось зайти, - потупился командир самолёта. – Чисто российский шарм.
- Слышал? – повернулся командир ОАО к начальнику порта.
- Руки не доходят, Фёдор Васильевич! – заныл тот.
- Не доходят? Я вот прикажу все служебные туалеты закрыть – быстро дойдут.
- Через пять дней сделаю, Фёдор Васильевич.
- Через два дня сам прилечу, не поленюсь. Проверю. Безобразие! Представляешь, что говорят пассажиры?
- Понял, Фёдор Васильевич.
- Что есть ко мне?
- Есть, - обрадовался начальник перемене темы. – Посадочный локатор издыхает.
- Конкретнее?
- Срок службы через два месяца кончится.
- Почему молчал до сих пор?
- Я писал заявку ещё весной.
- Ну и?
- Бухгалтерия. Сказали, что нет денег.
- У них всегда нет денег. Надо было ко мне зайти. Ты начальник аэропорта или грузчик? Разберёмся. Что ещё?
- Да пока вроде всё.
- Командир, пассажиры на борту, пора вылетать, - напомнил Коровин.
В Белогорске он взлетел безупречно. За десять минут набрали заданный эшелон.
И опять нахлынули мысли. Что делать? Извечный российский вопрос. Что делать? Надо принимать решение. Не завтра, не послезавтра, а сегодня, сейчас. Он никогда не принимал скоропалительных решений, но и не откладывал их надолго. Он должен решить это до посадки. Время есть, целых сорок минут.
Пилотировал самолёт он безукоризненно. Автопилот не включал, только оттриммировал нагрузки рулей и теперь едва заметными движениями штурвала удерживал машину на заданной высоте и нужном курсе. На пилотажные приборы не смотрел, не было необходимости.
Внизу, словно лента гигантского транспортёра, проплывала знакомая картина: леса, деревни, дороги, знакомые изгибы рек. Он вёл самолёт визуально. Только раз спросил штурмана:
- Через сколько километров нам снижаться?
- Через пятьдесят, товарищ командир.
По времени – это семь минут. У него есть ещё семь минут, чтобы принять решение. Итак, что мы имеем? Многое, чтобы быть избранным. Но сейчас требуют новые методы руководства, а их Бобров внутренне отвергал.
Что-то ему подсказывало: так называемые демократические методы руководства ни к чему хорошему не приведут. Не готовы к этому люди. А что взять с демократов? Это, как правило, болтуны и демагоги, Жириновские, Явлинские и прочие. Ну а народ понимает под демократией прежде всего вседозволенность, возможность делать всё, что хочется. В том числе и воровать. О, это в России пойдёт с размахом. Надо знать эту страну. И пример покажут эти крикуны, если дорвутся до власти.
Так что же делать? Как работать дальше? И стоит ли работать, чтобы наблюдать за неминуемым развалом? Всё, что им создано, порушится. Все лучшие годы жизни отданы этому благодатному краю. Он поднял авиацию региона на невиданную высоту. До него Бронск был авиационным захолустьем, имевшим старую тихоходную поршневую технику.
Он не видел своей вины в начинающемся развале. Виноваты в этом там, в Москве. Загнивать начала голова, и гниль распространится по всему телу. Производство падает, цены поползли вверх. Все отрасли, словно соревнуясь между собой, начали поднимать цены. И это рынок? Эгоизм какой-то. Каждый норовит въехать в рай на чужом горбу. Пожалуй, нужно быстрее достраивать дачу, ведь на пенсии надо же чем-то заниматься.
Когда самолёт зарулил на стоянку решение уже было принято. Никакого заявления он писать не будет. Он напишет рапорт об уходе на пенсию. Он не хочет участвовать в развале того, чему отдал всю свою жизнь. Он уйдёт непобеждённым. Его ещё долго будут вспоминать, когда придёт полный развал. А то, что он придёт, Бобров уже не сомневался.
Войдя в свой кабинет, нажал кнопку связи с начальником штаба.
- Слушаю! – раздалось в динамике.
- Шилов, бывший начальник штаба, - начал он без всяких предисловий, - регулярно по утрам обходил территорию. И правильно делал. Был порядок. Мы скоро мусором и прочей гадостью зарастём. Площадь обросла какими-то ларьками, собачьими будками, торгуют в них какой-то непонятной импортной дрянью. Кто этим занимается?
- У них есть разрешение, товарищ командир, все документы в порядке. Это кооператоры.
- Но за порядком-то мы должны следить, это наша территория. Завтра же этим займитесь. Если не хватит ваших полномочий – доложите мне.
- Понял, товарищ командир.
- И ещё. Сделайте заявку на ремонт ограды, которая разделяет площадь и перрон. Терпеть не могу покосившихся заборов. Всё!
Он посмотрел на часы, половина пятого.
- Ольга! – позвал секретаршу. – Вызови из гаража мою машину, пожалуйста.
- Сейчас, Фёдор Васильевич.
Пожалуй, сейчас он уедет домой и… напьётся. Кажется, в баре есть ещё коньяк. Ну, не напьётся, конечно, просто хорошо выпьет. И ещё раз обдумает своё решение. Вернее, то, что нужно сделать за оставшиеся до выборов два месяца. А решение он уже принял и вряд ли его изменит.
- Машина внизу, Фёдор Васильевич.
- Спасибо, Ольга.
Уже садясь в машину, подумал, что, возможно, летал сегодня последний раз в жизни. Впрочем, впереди ещё два месяца.
------------------------------------------
Здесь не летают Боинги и Ту,
Здесь тяжелей у лётчиков работа,
Но истинно земную красоту
Увидишь только с птичьего полёта.
С высоты 10-14 километров, на которой летают сегодня все магистральные самолёты, даже в ясную и безоблачную погоду невооружённым глазом мало чего увидишь. Миллионный город отсюда кажется деревней средних размеров, который пролетаешь за две-три минуты, ну а малых деревень и вообще не разобрать, уж не говоря о каких-то отдельных деталях. Внизу видится что-то размытое, неопределённое. Хорошо видны только крупные реки, мелких же и средних – не различить. Да и вообще с такой высоты ничего интересного на земле не увидишь.
Наверное, потому лётчики даже в ясную погоду редко смотрят вниз, на землю. Всё там кажется незначительным и мелким, лишённым деталей, каким-то несерьёзным, игрушечным. Вот промелькнул внизу какой-то райцентр с 30-40 тысячами населения. Сверху он кажется абсолютно застывшим и безжизненным, словно макет на предполагаемом театре военных действий.
На больших высотах в преддверии ближнего космоса, в стратосфере лётчики часами сидят в замкнутом объёме герметичной кабины, видя перед собой только приборы, и друг друга. Ну а если полёт проходит ночью или сверх облаков, то, сколько вниз не смотри – ничего не увидишь.
В сущности своей такой полёт однообразен до зубной боли, если, конечно, в атмосфере нет гроз и сопутствующей ей болтанки. Или так называемых ТЯНов – турбулентностей ясного неба, которые возникают в зонах конвергенции и дивергенции струйных течений, скорость которых достигает иногда 300 и более километров. Но это бывает не так уж часто.
Полёты на больших высотах осуществляются исключительно по приборам и они, несомненно, проще и безопаснее, чем полёты на малых и сверхмалых высотах. За человека здесь почти всё делает автоматика. И лишь иногда в сильную болтанку или грозу пилоты переходят на ручное управление. Какой-то древний инстинкт заставляет отключать умные приборы и пилотировать в ручном режиме. Так безопаснее. Не буду, читатель, объяснять, почему, ибо пришлось бы влезть в дебри аэродинамики, метеорологии и физики, а там много формул, так не любимых лётчиками. Они быстро постигают физический смысл явлений, но вот формулы учёных даются им не сразу.
Но это всё дальние трассы. А есть ещё так называемые МВЛ – местные воздушные линии. Это линии, связывающие районные центры с областным центром, или просто два соседних областных центра. И летают на этих линиях в основном самолёты Ан-24, Ан-28, Л – 410. Внутриобластные же полёты на местных линиях выполняются на самолётах Ан-2, которые дилетанты путают с давно ушедшими в историю двухместными По-2, более известными, как кукурузники.
Немного истории. По-2 – это тихоходный двухместный биплан с открытой кабиной и взлётным весом чуть больше полтонны. Их давно уже нет. Ан-2 – это самолёт, по классификации относящийся к типу лёгких не пилотажных машин. Его взлётный вес около шести тонн, экипаж в зависимости от задания может быть 2 - 4 человека. Он может брать до 2 тонн груза или 14 пассажиров. За свою длительную жизнь он перевёз в Советском Союзе почти 300 миллионов пассажиров и миллионы тонн груза.
Первый полёт этот самолёт совершил в 1948 году. Давно нет Ли-2, Ил-12, Ил-14, Ан-8, Ан-10 и других, а этот уникальный самолёт летает и поныне. В некоторых областях народного хозяйства он просто незаменим. Он прост в управлении, безопасен, но работать на нём лётчику тяжелее, чем на том же Боинге или Ту. Хотя бы потому, что на авиацию местных линий в Советском Союзе, мягко говоря, наплевали. Ни один самолёт в СССР для этого не строился. Ан-2 и Л-410 выпускались в Польше и Чехословакии. Но основная нагрузка приходилась на Ан-2. Зимой в нём, исключая немногочисленный вариант Ан-2П, холодно так же, как и за бортом.
А летом не один пассажир получал в полёте тепловой шок. Ведь на этом самолёте двигатель впереди, прямо перед кабиной. А температура двигателя двести градусов. В полёте тепло от него идёт в кабину и салон.
Так и летали. Но все эти неудобства компенсировались доступностью билетов даже любому безработному. А если учитывать отсутствие дорог – это был единственный вид транспорта во многих регионах России. Теперь-то местных линий почти нет. Их начала уничтожать Горбачёвская перестройка, Ельцинский «капитализм» добил окончательно, отбросив более чем на 50 лет назад. Но об этом мы поговорим позже.
Ан-2, конечно, уникальный самолёт. Антонов, создавая его, не думал, что у него будет такая долгая жизнь. Он будет востребован и в третьем тысячелетии. Даже ельцинская экономическая вакханалия не смогла его добить. Самолёт этот многоцелевой и я даже затрудняюсь назвать все его «профессии». Летает он на сверхмалых, малых и средних высотах, то есть там, где самые неблагоприятные условия для полётов: осадки, болтанка, обледенение, туманы, низкая облачность.
Ох, уж эта болтанка! Больше всего она досаждает пилотам. Из-за особенностей конструкции – биплан с большой площадью несущих поверхностей и жёстким не «машущим» крылом Ан-2 сильно подвержен болтанке. Особенно в приземном воздушном слое. Не буду, читатель, утомлять тебя тем, как она возникает, эта чёртова болтанка. Там тоже формулы.
Именно в такой вот полёт и собирался экипаж Клёнова. Им предстояло в течение восьми часов беспосадочного полёта пролететь над магистральной трассой нефтепровода 1400 километров на высоте 50-100 метров с целью его обследования.
Сначала, после завершения первого тура АХР их планировали сразу же перебросить на работу с жидкими химикатами, но что-то там изменилось у начальства и их оставили на базе. И вот уже почти месяц они работают на местных линиях.
Местные линии лётчики не любят больше всего. На АХР ты сам себе хозяин и если устал – волен в любой момент прекратить работу и отдохнуть. На МВЛ этого не сделаешь, тут все рейсы по расписанию и задержать их может только непогода. К тому же на МВЛ и меньше платят за полёты, хотя изматывают они порой больше, чем на химии.
Прогноз погоды по всему маршруту синоптики выписали хороший, правда, во второй половине дня обещали внутримассовые грозы. Но летом – это привычное явление.
- Дима, шагай на самолёт, - сказал Клёнов, – проверь заправку. Она должна быть полной. А я пойду в отдел перевозок за оператором.
Оператор не является членом экипажа, это лицо, арендующее самолёт от имени фирмы и ему выписывается специальная сопроводительная ведомость для выполнения полёта. Они вместе заполнили заявку на полёт, отдали её диспетчеру отдела перевозок, получили сопроводительный документ и направились на перрон Ан-2. До вылета было ещё больше получаса, поэтому шли не спеша. К тому же с утра установилась жаркая безветренная погода, не располагавшая к быстрой ходьбе.
Хорошо начинавшийся день обещал хорошо и закончится. Вероятно, так бы оно и было, если бы в поле их зрения не появился неизвестно откуда вывернувшийся инспектор Кухарев.
- Куда направляемся? – скрипучим голосом спросил он и поманил к себе пальцем.
- Здравствуйте, Никита Петрович! – подхалимским голосом поздоровался Клёнов. – Мы на стоянку идём, на вылет.
- А мне кажется, вы на танцы идёте, - проскрипел инспектор. – Почему нарушаете форму одежды? Фуражка в руке, а не там, где ей положено быть, галстука совсем не вижу.
- Жарко, товарищ инспектор. Нам восемь часов без посадки париться. А галстук вот он, в фуражке.
- Приведите себя в порядок, товарищ пилот. А мне дайте ваше полётное задание. Кто это с вами?
- Это оператор. Они формы не носят.
На обратной стороне задания Кухарев нацарапал: «За нарушение формы одежды КВС Клёнову объявлено замечание. КАЭ – разобраться!». И размашисто расписался.
- Запомните, Клёнов, дисциплина в воздухе начинается с дисциплины на земле, – изрёк инспектор и, вернув задание, пошёл дальше своей дорогой.
- Ну, теперь Глотов на мне весь разбор эскадрильи построит, - вздохнул Гошка, снова сдергивая ненавистный галстук и снимая фуражку.
Но уж не повезёт – так не повезёт. Выйдя из-за угла технического домика, они едва не столкнулись с командиром отряда Байкаловым, спешащим к санитарному самолёту. По всему было видно, что, не смотря на хорошую солнечную погоду, командир был не в духе.
- Куда собрался, Клёнов? – ехидным голосом спросил он.
- На вылет, товарищ командир. Меня только что об этом инспектор спрашивал.
- Да? А что ещё он сказал?
- Сказал, что дисциплина в воздухе начинается с дисциплины на земле. Но ведь жарко, товарищ командир!
- Жарко? – удивился Байкалов. – А мне не жарко?
- И вам жарко.
- Ношение галстуков никто не отменял. Дай-ка! – ткнул пальцем в полётное задание в руках Клёнова.
- Да я сейчас одену галстук.
- Задание!
Указание писать любые замечания в полётное задание пришло совсем недавно и все инспекторы, и командиры рьяно пользовались этим новшеством.
- Ага, значит, беседа с инспектором уже была! – раскрыв задание воскликнул Байкалов.
- Была. Я же вам сказал, что он спрашивал, куда мы идём? Он почему-то решил, что мы на танцы…
- За нарушение формы одежды отстранить от полёта можно, - хмуро произнёс Байкалов. – Но, учитывая, что вы выполняете не пассажирский рейс, я этого делать не буду. Объявляю вам замечание.
Пока Байкалов читал, что там написал инспектор, Гошка быстро нацепил галстук и накинул на голову фуражку.
- За что замечание, товарищ командир? – захныкал он.
- Я же сказал, за нарушение формы одежды, - поднял голову Байкалов. – А… ах, вот так, значит?
Стоявший рядом оператор прыснул в кулак и отвернулся. Байкалов хмуро посмотрел на него.
- Вы оператор?
- Да.
- Так вот и идите на самолёт, я вас не задерживаю.
Тот поспешил убраться от греха подальше.
- Вы мне не нравитесь, Клёнов, - повернулся командир к Гошке. – И не надо из меня шута делать.
- Извините, командир. Я просто привёл себя в порядок. Но ведь действительно жарко.
- Всем жарко, чёрт возьми! – протянул он задание. – В кабине можете хоть голым сидеть, если нет пассажиров, а на земле будьте добры соблюдать форму одежды. Идите на свой самолёт.
Уже в кабине он снова снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
- Терпеть не могу таскать этот ошейник в жару. Запрашивай запуск, Дима.
Через десять минут после взлёта на высоте 500 метров они вышли в нужную точку. Полётные карты даже не открывали: район полётов им был прекрасно известен, лучше, чем центральный проспект Бронска.
- Бронск-район, я борт 936, вышел на исходную точку патрулирования, – доложил Клёнов. – Разрешите снижение до 100 метров истинной высоты, точку Первомайское рассчитываю в 20 минут.
- 936-й, снижение разрешаю, - ответил диспетчер, - Первомайское доложить. Встречных вам пока нет.
- 936-й. снижаюсь, Первомайку доложу. Дима, снижаемся!
Самолёт с левым креном устремился вниз, выходя на трассу. Под ними внизу был знаменитый нефтепровод «Дружба», по которому под давлением 50 атмосфер в общей сложности на запад страны и далее за границу текла целая Волга. Через полминуты они заняли нужное положение. С такой высоты на земле можно было разглядеть даже суслика. До Первомайского вдоль трассы тянулись телефонные столбы, их было прекрасно видно сверху и полёт сложности не представлял.
Клёнов установил двигателю щадящий режим полёта, при котором наименьший расход топлива. Стрелка скорости застыла на отметке 160 километров. Это минимальная безопасная и самая экономичная эксплуатационная скорость полёта. Конечно, этот уникальный самолёт может лететь и на гораздо меньшей скорости, например 55-60 километров. Но это режим парашютирования, так называемый второй режим, который применяется только исключительно в тренировочных полётах на высотах не ниже 600 метров.
- Держи трассу в правом пеленге, – попросил оператор.
Малышев чуть двинул штурвалом и самолёт плавно ушёл влево. Дело пилотов – вести самолёт точно над трассой, копируя все её изгибы, а дело оператора – определять её состояние. Если где-то происходит утечка – сверху это хорошо видно по очень характерным чёрным пятнам. А иногда свищи просто фонтанируют. Если что-то оператору вдруг не понравится, он просит сделать над этим местом несколько заходов для более детального изучения и определения точных координат по специальной карте. Вот и всё. Ничего особенно сложного нет, если полёт происходит над равнинной местностью, где не требуется менять режим полёта. И так час, второй, третий…
Такие полёты утомительны своей однообразностью. Но на этом участке рельеф хоть и не сильно, но всё же пересечённый и лесистый и самолёт, сглаживая эти неровности, иногда проносился над землёй на высоте 9-10 этажа. Но всё равно приходилось то и дело снижаться или набирать высоту, обтекая неровности рельефа.
С такой высоты опытный глаз может многое заметить. Вот лиса, собираясь позавтракать каким-то мелким зверьком, заслышав шум двигателя и увидев быстро приближающуюся громадную птицу, юркнула в густые заросли, не забыв прихватить добычу. Завтрак её не сорвётся. Через десять километров увидели несколько лосей, вышедших на трассу из леса полакомиться свежими молодыми побегами. Эти самолёта не испугались. А вот и одинокий волк, лениво трусящий куда-то вдоль вырубленной просеки, заросшей молодняком. Заслышав звук самолёта, он припал к земле и грозно сверкнул клыками, приготовившись к защите от неожиданного нападения. Хорошо был виден его оскал. Иногда зимой в глубоком снегу волки переворачиваются на спину, готовясь к отражению атаки сверху. Километров через триста нефтепровод выйдет в степную зону, и будут часто попадаться сайгаки.
Внизу промелькнула небольшая речушка. На берегу – несколько машин, виден дым костра. Девушки в купальниках машут руками. В ответ Дима качнул крыльями.
- Живут же люди! – вздохнул он. – А тут всю эту природу только сверху и видишь. Мне кажется, я почувствовал запах шашлыка.
- Сегодня же воскресенье и погода как на заказ, – сказал Клёнов.
- А я забыл, когда воскресенье отдыхал. Для нас все дни одинаковы: работа, работа, работа. Неужели так будет до самой пенсии, командир?
- Не знаю, – пожал плечами Клёнов. – Вот перейдём в транспортную авиацию – легче будет. Там хоть командировок нет. Дима, не наглей, – потянул он штурвал на себя. – Радиовысотомер 20 метров показывает. Зачем людей пугать?
Слева от трассы была видна деревня. Вероятно, оттуда приехали на лошади два мужичка за сеном. Повозка была наполовину загружена, когда они пролетели над ними. Лошадь рванулась и понесла.
- Дима! – проорал из салона оператор. – Скоро компрессорная станция, сделай пару контрольных кругов.
Непосредственной связи самолёта с этими станциями нет, и они такими манёврами специально обращают на себя внимание, чтобы внизу знали, в какую сторону полетел патрульный самолёт. От этой станции с посёлком Первомайское нитки нефтепроводов расходятся. Основная уходит на запад, одна – на север, а третья уходит на юг и тянется через отроги Южного Урала, затем через Казахстан до Каспийского моря, до Гурьева.
Через два с половиной часа петляний над отрогами Урала вышли на территорию Казахстана. За это время дважды теряли и снова находили нитку нефтепровода. В отрогах едва отвлёкся – трассу потеряешь. Она сильно заросла деревьями, которые здесь редко вырубаются, и случись где-то прорыв его очень трудно обнаружить и нефть может попасть в небольшие горные речушки, вода в которых хрустально чистая.
В степи трасса идёт почти без изгибов до самого моря. Это лёгкий участок.
Уже дважды они меняли друг друга в пилотировании. Это тот случай, когда и будь на самолёте автопилот, то всё равно его нельзя применять, слишком мала высота и весь полёт происходит в ручном режиме.
- Дима, не пора пообедать? – спросил Клёнов. – Посмотри-ка назад.
Оператор, уже покушал и, покурив, сладко дремал, развалившись в кресле.
- Солдат спит, а служба идёт.
- Налёт идёт.
Помимо основного оклада им доплачивали за налёт часов, а налётывали они иногда больше, чем лётчики, так как их начальство санитарные нормы не признавало.
Связались по КВ-станции с базой и передали пролёт очередной контрольной точки. Это же доложили по УКВ-станции диспетчеру Актюбинска. Потом по очереди пообедали тем, что приготовила служба бортового питания. А приготовила она синюю отварную курицу, при виде которой складывалось впечатление, что птица эта состоит исключительно из одних костей и железно-копчёную колбасу, которая разжёвывалась только тогда, когда её запивали чаем. Всё это заели небольшими плитками шоколада. А ещё им дали несколько здоровых жёлтых огурцов, больше похожих на дыни, перезрелых и потому малосъедобных. Их Клёнов запустил, открыв боковую форточку, в стадо сайгаков. Словно бомбы огурцы полетели вниз.
От посёлка Индерборгского развернулись обратно, сделав несколько виражей над компрессорной станцией.
- Может, разбудим человека? – кивнул Малышев за спину. – А то ночью мучиться будет от бессонницы.
- Пусть пока спит. В степи мы и сами не хуже его нитку видим. Разбудим, когда к горушкам подойдём.
После полудня жара заметно усилилась. За бортом термометр показывал 35 градусов. В кабине было за сорок. Два электрических и три принудительных вентилятора гоняли в кабине горячий сухой воздух, нисколько его не охлаждая. Вот где нужен кондиционер, но их почему-то ставили только на химических машинах, где полёт продолжался максимум 15 минут и они были абсолютно неэффективны из-за малой продолжительности полёта. Уже давно они сидели в одних трусах и майках, а заснувший оператор предусмотрительно снял и её. Эх, сейчас бы набрать две тысячи метров, где температура воздуха не больше 20 градусов! Но какой нефтепровод оттуда увидишь, если и машина-то кажется тараканом?
К тому же началась болтанка всегда сопутствующая полёту у земли, и пилотировать самолёт стало труднее. Он то и дело норовил накрениться и уйти с заданного курса, и приходилось постоянно работать штурвалом.
Шёл пятый час беспосадочного полёта, началась сказываться усталость. Они всё чаще стали менять друг друга, выходя из кабины в салон размяться на пару минут и постоять в полный рост. Ах, какое это наслаждение разогнуть и вытянуть в полный рост ноги! Возвращались в кабину, садились в кресло, а через 30 минут ноги в коленях начинали тупо ныть. И не вытянуть их в кабине, не разогнуть. Хорошо оператору, спит себе, вытянувшись в кресле в полный рост. На этом самолёте специальные кресла, типа раскладной кровати. Если полностью откинуть спинку сидения можно лежать в горизонтальном положении, как на кровати. Так легче переносится болтанка. Это самолёт-люкс, на котором летает только начальство. В нём вместо 14 кресел всего шесть, но каких! Естественно, есть бар-холодильник, удобные откидные столики, санузел. Есть и устройства специальной связи. Кондиционера почему-то нет, видимо, забыли поставить.
Если бы так летали на местных линиях все пассажиры. Но для них – откидные бортовые сидения десантного варианта. В салоне никакой внутренней обшивки, голый металл. И зимой в таких самолётах при минус тридцати градусах за бортом в салоне… те же минус тридцать. Были случаи, что у некоторых пассажиров при двухчасовых перелётах теряли чувствительность нижние конечности. Лётчики же в такое время года летают в кабине в арктическом снаряжении, какого нет у пассажиров. Но от неподвижного сидения в кабине через два часа холод проникает даже сквозь арктические меховые одежды. Хорошо, если день солнечный, и ты летишь в сторону солнца. Через остекление в воздухе лучи хорошо прогревают кабину.
Так летали в конце двадцатого века в России миллионы пассажиров на местных линиях. А куда же деваться, не полетел бы, но нет больше никакого транспорта. Разве только сани и лошади. Ого, «вьюга мглою небо кроет, вихри снежные крутя!». И лошадь не всегда проберётся по бескрайним российским дорогам. Их ведь чистить нужно от снега. А когда метель не прекращается неделями, тут чистить бесполезно. Жди, когда придёт хорошая погода. Такой вот регион – Россия.
Они подлетали к отрогам Южного Урала. Барометрический высотомер, установленный на ноль по уровню моря показывал постоянное увеличение высоты. По его показаниям они уже поднялись на высоту шестьсот метров, но стрелка радиовысотомера, показывающего истинную высоту, колебалась от 50 до 100 метров в зависимости от подстилающего рельефа. То есть они постоянно шли в наборе высоты, что требовало повышенной работы двигателя. Болтанка усилилась и теперь, чтобы сохранить нужную скорость, приходилось постоянно работать ещё и сектором газа, прибавляя или уменьшая режим двигателя. Начиналась эквилибристика, самая не любимая лётчиками. Воздушные потоки швыряют самолёт, словно ветер гусиное перо. Иногда, чтобы удержать самолёт на нужной скорости в нисходящем потоке приходилось врубать едва ли не взлётный режим, а в восходящем – прибирать режим до малого газа.
- Отдыхай, Дима, - тряхнул Клёнов штурвал, показывая, что взял управление. – Выйди в салон разомнись. Покури. Да разбуди оператора, пора ему работать.
Тот проснулся, сладко зевнул, потянулся всем телом, протёр глаза, закурил, выглянул в иллюминатор и спросил:
- Где мы, Дима?
- В самолёте, вестимо, – в тон ему ответил второй пилот. – С добрым вечером вас! Как спалось?
- Понятно, что не на космическом корабле. Я место наше спрашиваю? А спалось хорошо, только жарко.
- Мы идём обратно. Вон, - кивнул, - видишь горушки?
- Ага, ясно, - сориентировался оператор. – Здесь самый сложный участок.
- Потому и разбудил тебя. Работать пора.
Через час они отвернули от предгорий на запад, а потом почти на север. Так по неизвестно чьей прихоти был проложен нефтепровод. До насосной станции Первомайское дважды пришлось обходить внутримассовые грозы, уходя от нефтепровода в стороны и набирая безопасную высоту, а затем снова снижаться и искать его.
Первомайка – крупнейшая станция в регионе. Здесь сходятся несколько ниток нефтепровода, в том числе и «Дружба». Только в ней одной – пять труб. Три из них больше метра в диаметре. Так утверждали операторы. Здесь был самый оживлённый участок. Навстречу им прошёл вертолёт Ми-8, затем Ка-26. Поэтому, чтобы не столкнуться приходилось быть предельно внимательным, ведь все шли на одной высоте. А диспетчер предупреждал ещё об одном встречном Ан-2, летящем по этой же трассе, но патрулирующий продуктопровод другого ведомства.
- Неужели нельзя с одного борта смотреть сразу все трубы? – удивлялся Малышев. – Они же рядом проходят. Летаем каждый по своей нитке, сжигаем столько дефицитного топлива. Безумие какое-то!
- Это не безумие, это социалистический способ хозяйствования, - возразил Клёнов.
Когда-то умный командир эскадрильи Бек предложил нефтяникам не летать по трассам нефтепроводов ежедневно, а держать дежурный экипаж в резерве и подниматься в воздух только тогда, когда упадёт давление в магистрали и искать утечку. А облёт делать раз в неделю. Этим самым экономился бы ресурс самолётов, топлива, налёт экипажей, так нужный в летние месяцы на других работах и, естественно, расходы заказчиков. Они просто оплачивали бы гарантийный налёт экипажу, а не дорогостоящую амортизацию самолёта.
Подумав, заказчики согласились, радуясь, что на сэкономленные деньги достроят, наконец, детский оздоровительный лагерь. Отправили предложение в Москву. А оттуда ответили, что если будет так – им урежут финансирование. И всё осталось, как прежде. Чем больше и по большей части бесполезно летало самолётов и вертолётов по трассам нефтепроводов, тем большее было и финансирование.
- Не удивлюсь, если через несколько лет вся наша эскадрилья будет ежедневно летать только по этим трубам, - сказал Дима. – Не дурдом ли? На перевозку пассажиров самолётов не хватает, а мы целый день прокатали одного человека, который половину полёта проспал. Нет, это дурдом!
- Дурдом, - согласился Клёнов. – Но кому-то же это выгодно. Например, нашему отряду. И план по налёту выполняется, и прибыль идёт хорошая. На пассажирских рейсах такой прибыли не получишь, слишком дешёвые билеты.
- А почему бы цену не поднять? Стоимость проезда от порта до города на такси – шесть рублей. И до Ак-Чубея на самолёте – тоже шесть рублей. Там 30 километров, тут – 250. Да что же это за экономика такая?
- Это завоевание социализма, Дима.
- Ну, ладно. А вот какой интерес нефтяникам деньги вбухивать за практически бесполезные полёты? Ведь порывы труб очень редки.
- Они богатые, а деньги государственные. Им всё равно. А ты представляешь, сколько труб в СССР в землю зарыто? Несколько раз экватор обернуть можно. И сколько техники их патрулирует ежедневно? А сельскому хозяйству на уборку урожая топлива не хватает.
- Нет, это точно дурдом! – подвёл окончательный итог Дима.
Заканчивался седьмой час полёта. Они уже не вставали и не выходили в салон, а просто вертелись в креслах, устраиваясь удобнее. Но это помогало мало. Все члены затекли, стали тяжёлые, словно свинцовые. Последний час был самым тяжёлым. Оператор уже ни на что не реагировал. Он просто сидел в кресле, с безразличным видом тупо глядя перед собой, направив на себя два раструба вентиляции, и ждал одного: скорее бы приземлиться на грешную землю. Болтанка и жара вымотали его окончательно, хотя парень был не из слабых.
Реакция стала вялой и замедленной, штурвал тяжёлым, словно штанга тяжелоатлета. Даже самолёт, казалось, устал и стал так же вяло реагировать на рычаги управления. На самом деле это было оттого, что лётчики уже не так быстро работали рулями.
Не каждый здоровый мужик может выдержать восемь часов беспосадочного полёта в жару и болтанку. Были операторы, которые отказывались от таких полётов.
Они вышли на равнинный участок трассы, и болтанка стала слабее. От монотонного гула двигателя жутко тянуло ко сну, и пять минут полёта казались целым часом. Чтобы не заснуть за управлением, они всё чаще передавали штурвал друг другу, курили и без конца глотали из баллона тёплую, словно парное молоко, минеральную воду.
Наконец вышли на конечную точку патрулирования.
- Бронск-район, закончили патрулирование трассы, прошу условия подхода и посадки, - запросил Клёнов.
- Занимайте 500 метров, курс на привод Бронска, - ответил диспетчер. – Визуальный заход разрешаю, посадочный курс 300 градусов. При входе в зону круга займёте 200 метров.
- Вас поняли! Дима, в набор.
Облегчённый более, чем на тонну сожжённого горючего, самолёт быстро набрал заданную высоту. Перед входом в круг выполнили операции по контрольной карте, снизились до высоты 200 метров, выполнили четвёртый разворот и через полторы минуты уже катились по полосе.
- Семь часов пятьдесят семь минут, - сказал Малышев, нажимая кнопку хронометра.
- Пиши восемь, - приказал Клёнов. – Так бухгалтерии считать легче, да и нам тоже. – И устало улыбнулся.
Они сдали самолёт техникам, приступившим к послеполётному обслуживанию и подготовке его к завтрашнему вылету. Походкой, какой ходят моряки после длительного плавания в штормовую погоду, направились в штурманскую сдавать полётные карты. Там же они узнают, что будут делать завтра, заглянув в план полётов на следующий день.
Завтра, через четырнадцать часов после посадки, им предстояло выполнить три пассажирских рейса в Ак-Чубей. Увидев это в плановой таблице, Дима поморщился:
- Опять целый день блевотников возить. Ох, и не люблю я эти рейсы.
- Коль назвался ты коровой…
- …должен давать я молоко! – закончил Дима, и они расхохотались известному афоризму Бека.
Малышев с оператором уехали домой, а Клёнов, поужинав в столовой аэропорта, направился в близлежащий дачный посёлок, где жил уже две недели на даче отца одного из лётчиков их эскадрильи. Родители парня улетели на отдых к морю, и он, собираясь в командировку и узнав, что Гошке негде жить, дал ему ключи от дачи.
- Ты только поливай мамашины цветочки, - попросил парень, - ну и чувствуй себя там, как дома. Я прилечу через месяц, родители не раньше.
Цветы он поливал регулярно. А больше на даче и делать ему было нечего. Перед сном обычно включал телевизор и, посмотрев новости, засыпал. Дважды ему снился Ташкент, в который он всё-таки слетал на три дня, пока начальство размышляло, что делать с его экипажем дальше.
Теща предложила ему перевестись в Ташкент, где можно жить у них в трёхкомнатной квартире. Да и климат для ребёнка лучше, нет зимы и этих страшных тридцатиградусных морозов. Опять же овощи и фрукты в изобилии, не то, что в Бронске.
Улетая обратно, он зашёл в штаб ОАО и узнал, что где-то осенью им будут нужны лётчики для переучивания на самолёт Як-40, но берут в основном местных кандидатов. Хотя, если у него есть в Ташкенте жильё, могут взять и его. Везде и всюду вопрос упирался в жильё. Ну и страна! В квартире тёщи ему жить не хотелось, и он так и не принял никакого решения. А переучиться он может уже осенью и в Бронске, но не на «окурок» - так называли лётчики Як-40, а на Ту-134. Для лётчика это большая разница.
Як-40 ещё называли истребитель керосина. В пику названия истребитель бесшабашные лётчики, в Тобольске, кажется, попробовали сделать на нём фигуру высшего пилотажа - «мёртвую петлю». Сделали… но погибли. Хорошо, что это был тренировочный полёт, без пассажиров. Ну, туда им, дуракам, и дорога. А куда же? С большой долей вероятности можно сказать, что инструктор, их обучающий, если и не показывал им этого, то говорил, что самолёт способен на это. Способен. Но в руках опытных лётчиков испытателей. У него три двигателя. Но испытатели для того и испытывают самолёты на экстремальные режимы, чтобы в них потом не входить, а уж тем более, не вводить в них самолёт преднамеренно. Хотя у испытателей и такая программа есть. Но у них есть и парашюты, чего нет у гражданских лётчиков. Они же пишут и инструкции для «рядовых», или «усреднённых» лётчиков, способных выполнять только простые элементы пилотирования тяжёлых не пилотажных самолётов. А таких лётчиков – большинство. Хотя, конечно, некоторые элементы пилотирования испытатели ограничивают, мягко говоря, не совсем верно, не сообразуясь с опытом линейных пилотов, налёт и опыт которых бывает на порядки больше опыта полётов на этом самолёте у лётчика-испытателя. Это имеет быть место. Но, извините, это и совсем другая тема. А мы пишем о лётчиках рядовых, не испытателях.
--------------------------------
Лето в авиации любой страны – самое напряжённое время года. А уж о России и говорить нечего. Простите, о бывшем СССР, просторы которого невероятны по сравнению, скажем, нет, не с Италией или Францией, просто со всей Европой вместе с её бывшими колониями. А учитывая север ещё и дикое бездорожье…
Стоимость билета от Бронска до Москвы на самолёте Ту-154 была всего в… четыре раза больше, чем стоимость проезда на такси в самом городе Бронске. Чего ж не летать! Вот тут и не скажите, что руководящие страной коммунисты не стремились к… Коммунизму. Сами жили. Но и другим давали. Нет, читатель, всё же я не ошибся, написав это слово с большой буквы. Вам судить, где же истина? Но в самом конце 80-х годов в миллионный областной центр могла ещё в любое время слетать любая советская колхозница к юристу, дантисту, в гости к сыну или дочери, просто в гости к друзьям или знакомым так же просто, как зайти в дом к соседу. Билеты, правда, доставались с трудом. Но всё-таки доставались. И это не сказывалось на семейном бюджете. Абсолютно. Это ли не свобода передвижения? В такой-то стране! Да при её дорогах.
Впрочем, свобод, их много. Сейчас, в эпоху демократических западных свобод я не могу даже на поезде съездить на свою историческую родину, до которой 1200 километров. Мне не хватит для этого пенсии. А билет, вот он, только позвони. Зато имею свободу слова. Выйду на улицу и могу орать, что угодно. Например, что нет в доме горячей воды или Путин – дерьмо. Или Жириновский – дурак и шут, которому место в цирке, а не в государственной думе. Как, между прочим, и многим другим. Или за что мы поставляем нефть и газ «свободолюбивым» прибалтам, льющим море грязи на нашу страну? Посмотреть бы, что они запоют без нефти и газа. Чего-то они на американцев за бардак в Ираке не шипят. За Югославию – тоже. Перестали мы уважать себя с 17-го года. Правильно говорят, лучший строй в России – монархический. Всё равно в ней от одного человека почти всё зависит. А все эти думы не зря цари разгоняли. И правильно делали. Лучше эти деньги пустить на народ, чем на содержание этих дум. Они только хорошо о себе там могут думать. Уж тогда бы пенсии-то не на сто рублей можно повысить. Тьфу, ну и страна!
- Сейчас, в год 60-летия Победы над фашизмом вряд ли я пошёл бы её защищать, - сказал знакомый мне сосед-ветеран, бывший военный лётчик. И такое ещё загнул…
Ему принесли копеечную открытку с поздравлением и… триста рублей в честь праздника. От государства, доход которого только от золотовалютных запасов ежедневно увеличивается на миллиард рублей. Да ещё полна кубышка от продажи дико дорогой нефти, деньги от которой уходят в… американские банки. Нерусский человек Герман Греф боится инфляции. Ах, действительно, пророков нет в отечестве своём! Да и правительства, похоже, нет тоже. Бензин-то дороже, чем в США стал. Вот в Саудовской Аравии, в Эмиратах – там правительства есть, и инфляции они не боятся. Потому и живут люди, не думая, или им за жильё платить, или на еду деньги оставить.
- Почему, Фёдор Антонович, не пошли бы защищать?
- Почему? Да потому, что в ней патриотизм давно заменили деньги. Это стала - не моя Родина. Кого же защищать? Ходорковских, Абрамовичей, Потаниных, Гусинских, Ельциных, Чубайсов, Смоленских и прочих, сколько их там, которые цинично и нагло обобрали весь народ? Чтобы они ещё больше жирели на нашей нищете? Нет, воевать-то пошёл бы, никуда не денешься, но как воевал бы – вот вопрос? По крайней мере, рисковать жизнью и не подумал бы, как в прошлую войну рисковали. И не было бы в ней ни Гастелло, ни Талалихиных, ни Матросовых.
- А в плен сдались бы?
- Не знаю. Это от обстоятельств зависит. По крайней мере, последней гранатой себя подрывать не стал бы, я не фанатик, Валерий. Нет в этом смысла, жизнь-то, как ни крути, одна всего. Это пусть политики себя подрывают, которые войны развязывают. Вот Гитлер правильно сделал. А чего ради народу погибать так нелепо за них? Я тебе вот что скажу: с нынешним самосознанием мы бы прошлую войну проиграли. Нынче веры в людях не стало.
Вот так-то, господа-товарищи! Это не какой-то бомж сказал, а бывший лётчик-истребитель, Герой Советского Союза, герой теперь уже не существующей страны…
Ну а самолёты перестали летать, авиация местных линий давно развалилась. Или её, вернее, развалили. Радуйтесь, кто приложил для этого руку и мозги. Впрочем, моей пенсии хватит только для руления самолёта, не больше…
Всё это я мог бы орать на улице, а чего ж, свобода слова, демократия. Но эта демократия для Жириновского, а не для меня. Это он может орать и бить морды, кому захочет на виду у всего мира – и ничего. Даже, извините, в сортире замочить может, а потом скажет, что мочил террориста. И ничего оправдают. Демократия же. Только вот с нынешней демократией что-то у нас диссидентов не стало. Куда ж они делись, эти несгибаемые борцы? А вот террористов развелось – несть числа. Кстати, Жириновский, он и кататься может по всему миру за наши налоги. Свобода передвижения – главная свобода и на неё деньги нужны. И не малые.
А вот орать на улице можно и без денег. Но меня бы сразу загребли за такую свободу слова. Кто бы я был? Диссидент? Кутузок в России не убавилось. А вот желающих побить безнаказанно морды диссидентам прибавилось. И намного. Да сейчас в диссиденты пол страны записать можно. Не потому ли и перевелись «настоящие» диссиденты? По крайней мере, не плачет теперь о них демократическая печать и телевидение…
Кажется, летом вся громадная страна бросала всё и устремлялась на юг, север, запад или восток. В крупных аэропортах ни в одно из направлений купить билет было невозможно. Они все расходились по блату. Поезда тоже брали штурмом. Ну а свобода? Это её сейчас нет, с наступлением так называемой демократии. Тогда ты был свободен, как ветер в поле. А ведь главное в этой большой стране и была свобода передвижения.
И ещё о диссидентах. Нет, не о периоде Сталина, о них разговора нет. А о диссидентах эпохи Хрущёва и Брежнева. Уж не знаю, то ли они Западу завидовали или просто немного психами были, но жили они все гораздо лучше, чем обычные люди. Какой свободы им не хватало? Американской? Итальянской? Чилийской? Кубинской? Испанской? Да в любой уважающей себя стране есть ограничение «свобод». Сроки, правда, не всем и не везде дают. Это верно. Ну а уж несогласие с политикой государства – это, извините, не диссидентство. В Америке тоже не все с ней согласны. А, может, во Франции единодушие? Или в Чили? Ну и что? В России есть хорошая пословица: на каждый роток не накинешь платок. Ну а то, что сажали за это - дураки были.
Зато слово терроризм в стране не знали, оно появилось вместе с внесением в страну западных «ценностей». Это сейчас тебя может увести милиция в кутузку за то, что ты спишь на скамейке в аэропорту или просто на газоне. А тогда, тогда забирали только пьяных. О, уж этим страна может гордиться! А сейчас ещё больше. Почему? Да потому, что у большинства народа и денег-то на большее, чем на выпивку, нет. Вот с этим я согласен с диссидентами всех мастей.
Работники аэропорта давно привыкли и не удивлялись тому, что постоянно перешагивали через спящих на бетонном полу транзитных пассажиров, потерявших надежду улететь в ближайшие дни к нужному им месту. Как правило, в громадной стране требовалось две-три пересадки, чтобы прилететь к месту назначения. Уж слишком велика она была. Вконец измотанные, но свободные пассажиры (деньги в карманах водились), спали, подстелив под себя газеты, купленные тут же в киоске, которые никто не читал: перестройка, может быть, хороша была со стороны, но в России она, простите, всем давно обрыдла. Не надоела, именно - обрыдла. Есть такое слово у народа, выражающее высшую степень огорчения, что означает: устали от неё, простите, до блевотины.
Взятка за билет, чтобы улететь вне очереди, доходила до двойной стоимости билета. У некоторых женщин в отделе пассажирских перевозок чуть ли не на каждом пальце было по золотой безделушке. Вот эти о диссидентстве не задумывались, и существующий строй их вполне даже устраивал. В СССР золото продавалось, не в пример той же водке, свободно, чего нельзя было сказать о продуктах питания. За ними, да и за спиртным особенно, выстраивались тысячные очереди иногда с вечера. Случались драки и убийства. Равнодушная и ко всему привычная милиция особо ни во что не вмешивалась. Да её и бояться-то давно перестали. За десятку всегда можно откупиться. Это сейчас нужны тысячи. А чего ж! Хотим жить по европейски, но народ-то живёт по азиатски. Да нет, пожалуй, хуже. Всё же север – есть север. Тут иные затраты на жизнь. Впрочем, на рынке было и тогда всё, что касалось продуктов питания. Но хотелось-то подешевле.
Прости, читатель, что отклоняемся от темы. Но это поможет тебе лучше представить, как и чем жила в конце второго тысячелетия последняя империя этой планеты. А ведь она бы, возможно, жила и сейчас. Ведь в ней день в день, даже час в час платили заработную плату, попробуй не заплати. Сейчас и по году могут не платить. И ничего. И на зарплату ту можно было жить. Не то, что сейчас. И если бы не пустые полки…
Так что же случилось? Почему развалилась империя? Можно происшедшее трактовать по разному, но согласиться с одним: всем её народам после развала стало хуже. Это бесспорно. Зададимся другим вопросом: знали ли её вожди, к чему ведёт так называемая перестройка? Пять её лет при непрерывной информационной поддержке западных ценностей перестроили всё мировоззрение советского человека. Он никогда не видел изобилия, казалось, изменится строй и сразу оно наступит. А этот Горбачёв ничего не делает только, как в народе говорили, сопли жуёт, а жизнь всё хуже. Но, много сделавший для дела мира во внешней политике, у себя внутри страны он оказался ни к чему не способен. Не смог перешагнуть через себя и поступиться догмами социализма. Или не хотел? Или для этого нужно быть отъявленным авантюристом от рождения, алкоголиком и одновременно, по некоторым сведениям, трусом, каковым был Ельцин, волею судьбы оказавшийся в нужном месте в нужное время, отомстивший всем своим недругам, решившийся на развал страны и смену социального строя?
Горбачёв своей нерешительностью подтолкнул его к этому. Да, Ельцин отомстил всем своим врагам, но больше всего «отомстил» советскому народу. Всё же 80% проголосовало за сохранение СССР. Прислушался к гласу народа? Да кому он, этот народ, нужен? На его (народа) обнищании семейство Ельцина (да и Горбачёва) стало иметь то, о чём и думать не могло в советское время. Цена «демократии» для народов ставшего бывшим СССР оказалась очень велика. В России по пьянке многое, что «принадлежит народу» было роздано олигархам, почти таким же авантюристам и ненасытным до власти и денег с фамилиями, отдалённо напоминающими фамилии польско-еврейского происхождения. Не будем говорить фамилии. Имеющий уши – да слышит. Впрочем, там и других хватает.
Страна это уже проходила в 17-м году. Только там была экспроприация или комедия по Ленину, а тут прихватизация или фарс по Чубайсу при поддержке мало чего соображающего от ежедневных пьянок президента.
Ах, Россия, Россия! За что же всё это тебе?
Или и правда ты так прогневила бога?
Всё это будет скоро, очень скоро. А пока на дворе жаркое лето 1989 года.
------------------------------
Утром в аэродромном диспетчерском пункте местных воздушных линий суета, шум, смех, анекдоты. В курилке – дым столбом. На вылет пришли сразу десятка полтора экипажей самолётов Ан-2 и почти столько же вертолётчиков. У каждого своё задание. Кто-то сегодня будет выполнять санитарные полёты, кто-то самые нелюбимые – рейсовые, кто-то полёты по нуждам других заказчиков, кто-то повезёт грузы в соседние города. Час им отводится на подготовку к полёту. Но что готовиться, если всё давно знакомо, если ты летал по этим трассам сотни раз? Пять минут уходит на метеорологическую консультацию, если, конечно, погода хорошая, а дежурный синоптик не вечно сомневающаяся во всём Окклюзия, пять – на подпись документов у дежурного штурмана и диспетчера.
- Ваш самолёт готов к вылету и заправлен, - сказал Клёнову диспетчер. – Загрузка полная, обратно – тоже. На какой высоте пойдёте? – спросил он, подписывая полётное задание.
- Чем выше – тем лучше. Жарко же.
- Выше девятьсот метров не могу дать.
- Подписывай.
- Посадку объявляю?
- Рано ещё, - посмотрел Клёнов на часы. – За 30 минут до вылета объявишь.
В курилке, как всегда собирались все вылетающие экипажи, как свои, так и транзитные, чтобы насладиться последней сигаретой на земле. Здесь же можно было услышать последние новости из мира авиации, поделиться мнением о происходящем в стране и мире, посмеяться над анекдотами, в которых главными действующими лицами были политические деятели.
- Америка добровольно вошла в состав СССР, - заливал кто-то из транзитников. - В ЦК КПСС идёт совещание. Докладывает Егор Лигачёв. Все области, - говорит он, - план по всем основным показателям выполнили. А вот в США, где первым секретарём работает товарищ Рейган, план по надоям молока и сдаче шерсти снова не выполнен.
- Ха-ха-ха! Рейган – первый секретарь!
- Гы-гы-гы! Ой, уморил!
- Добровольно! Хо-хо-хо, в состав СССР. Талоны, небось, ха-ха-ха, на всё тоже ввели!
Покурив и посмеявшись, разбегались по самолётам. Утро – самая напряжённая пора для диспетчеров. Разлёт. Самолёты и вертолёты взлетали через каждые полторы-две минуты и направлялись в разные концы страны и пункты региона. Над аэропортом стоял постоянный гул работающих двигателей.
Направились к своему самолёту и Малышев с Клёновым.
- А-о-х! – сладко зевнул Гошка. – Как хорошо спится на даче, едва не проспал. Будильника-то там нет.
- А как же просыпаешься?
- Настраиваю биологические часы, когда нужно – тогда и проснусь. Правда, если сильно устаёшь, может и не сработать.
- Ты один там живёшь?
- Аки перст.
- Скучно?
- Нормально. Я же, Дима, бомж, а они ко всему привычные.
- Да, - вздохнул Малышев, - ракет наклепали – девать некуда, теперь уничтожаем, а квартир не можем настроить. Что за страна уродская! Мне брат говорил, у них в эскадрилье один лётчик в… гараже с семьёй живёт. Стыдно!
- Кому, Дима?
- Государству нашему долбанному должно быть стыдно.
- Ему никогда не было стыдно. По крайней мере, - грустно улыбнулся Клёнов, - старик Хоттабыч может нам даже позавидовать, он-то в бутылке жил.
На стоянке у самолёта их встречал как всегда грязный и жизнерадостный Кутузов. Завидев направляющихся в его сторону лётчиков, он вскричал:
- Рад видеть соколов поднебесья, да обойдут вас стороной все недуги, в том числе перхоть, мозоли, икота и кариес! Разрешите доложить: самолёт готов, опробован, заправлен, замечаний нет. И тут же заныл: - Командир, когда же на химию снова? Надоело каждый день на работу ездить. Целый день ходишь-ходишь тут по перрону…
- И весь день во рту – ни грамма? – спросил Клёнов, здороваясь. – Агрономов тут нет, налить некому? Да и на раскладушке не полежишь.
- Точно, точно! – подхватил Кутузов. – Тоска летом на базе.
- Масло проверял, Алексей Иваныч? – спросил Малышев, зная известную лень Кутузова.
- Первым делом! – поклялся техник. – Я же по наряду видел, что на этом самолёте сегодня вы полетите.
- А если бы не мы? – улыбнулся Дима, взбираясь по стремянке на двигатель и отворачивая масломерную линейку.
- Что ты говоришь, Дима? После того, как три борта сразу вернулись - мы первым делом теперь лезем в маслобак. Дрыгало сгноит, если что…
Клёнов расписался в карте-наряде и в бортовом журнале за приёмку самолёта. Подошёл автобус с пассажирами. По упрощённой схеме билеты у трапа на местных линиях проверяли редко и они тут же полезли в самолёт.
Уже через десять минут самолёт взлетел и взял курс на Ак-Чубей. Погода была ясной и безоблачной, болтанки – этого бича пассажиров – с утра не было, и скоро они побросали приготовленные на всякий случай гигиенические пакеты и занялись каждый своим делом. Кто-то устроился удобнее и сразу заснул - есть категория пассажиров, мгновенно засыпающих от монотонного звука двигателей, кто-то развернул газеты, а кто-то просто уставился в иллюминатор, разглядывая красоты подстилающей местности, к которым лётчики привыкли и давно стали равнодушны.
Они шли на высоте 900 метров от уровня моря, но истинная высота не превышала триста-четыреста метров. С такой высоты всё было прекрасно видно. Через один час пятнадцать минут самолёт произвел посадку.
- Хорошие лётчики сегодня попались, - сказала одна из пассажирок, – другие, бывает, всю душу вытрясут, пока довезут. Спасибо вам.
- Это не нам спасибо – погоде, - улыбался Малышев. – Лётчики у нас все хорошие.
- Знаем, какие хорошие, - ворчливо сказал какой-то мужик. - В Бронск два дня назад летели – думали, не долетим. Так трясли, что все внутренности сдвинулись со своих мест. Хорошие. Как только таких летунов к полётам допущают. Вы-то вот не трясли нас, как требуху.
- Грамотные нынче пассажиры пошли, - улыбнулся Клёнов, когда прилетевшие цепочкой потянулись к вокзалу. – Больше нас знают.
Стоянки на местных аэродромах не превышают 15 минут. Обслуживать и заправлять самолёт не нужно, топлива им хватает и на обратный рейс. Здесь всё предельно просто, не нужно даже идти в АДП к диспетчеру и синоптику, потому что их просто нет. Есть только радист по связи с самолётами, и он же наблюдатель погоды. Он же включает и выключает аэродромные приводные радиосредсва навигации, когда об этом просят лётчики. Обычно это бывает в плохую погоду. А так весь полёт проходит визуально. И это очень удобно экипажам, ибо избавляет их от ненужной беготни.
Через пять минут привели пассажиров, и они взлетели с ровного зелёного поля аэродрома. Шли на той же высоте. Малышев, повозившись с навигационной линейкой, сказал:
- Дойдём обратно за час пять. Ветерок попутный.
- Угу, - кивнул Гошка и включил вентиляцию кабины, отчего пыль с пола от струи воздуха поднялась в атмосфере кабины. – Вот и летай тут в белой рубашке, - поморщился он. – Отчего это уборщицы так не любят в кабинах убирать? В салоне приберутся – и всё.
- Потому что никто с них этого не требует, - сказал Дима. – Я сегодня замечание запишу. А рубашки мне максимум на два лётных дня хватает, - добавил он, - затем в стирку. Поэтому воротники быстро изнашиваются.
Обратный полёт был так же спокоен и только при подходе к Бронску, когда их снизили до высоты круга, стало болтать. Спавшие пассажиры проснулись и схватились за гигиенические пакеты. Но болтанка ещё не была такой сильной, чтобы выворачивало внутренности, и их держали на всякий случай. Уж очень не хотелось стравливать завтрак на пол. Этого не любили лётчики, а ещё больше уборщицы. Но никто, слава богу, не обрыгался. Через пять минут произвели посадку и зарулили на перрон.
- Так, есть одни рейс, - подытожил Клёнов. – Обедать после второго будем? А когда у нас второй вылет?
- Через один час десять минут, - ответил Дима. – Может, в эскадрилью зайдём, план на завтра посмотрим?
- До пяти вечера его не однажды изменить могут, - возразил Клёнов. – А, впрочем, всё равно болтаться до вылета где-то нужно.
Встретившему их Кутузову оставили требование на заправку и направились в АДП. На метеостанции Танька-Окклюзия выписала им новый прогноз.
- Как погода по трассе? – спросила она.
- Хорошая.
- Это для вас хорошая, у нас есть метеорологические элементы: облачность, ветер, осадки и другие явления. Предупреждаю, что будут грозы.
-Ясно, сухо, тихо, - сказал Клёнов. – Нет пока никаких элементов и явлений.
В штурманской комнате при подписании расчёта полёта, новый дежурный штурман Ахатов, сменивший ночного, как всегда задал им пару контрольных вопросов, на которые ответили без труда.
- А теперь покажите мне полётную карту, - потребовал он, - я хочу на неё посмотреть.
- Повторный вылет, - сказал Гошка. – Чего её смотреть?
- Я вам первый вылет не подписывал, поэтому по инструкции обязан проверить.
- Давай, Дима, - кивнул Клёнов.
Лучше с Ахатовым не связываться, себе дороже. Это они знали. Человек мог любому испортить настроение своей педантичностью. Замечаний по карте он не нашёл и с выражением недовольства на лице подписал журнал, пробормотав при этом, что карта у них уже потрёпанная и пора получить новую.
- Распустил вас Агапкин, а за вами глаз да глаз нужен. Вам дай волю вы и без карт летать будете… партизаны.
- А зачем нам они, если мы трассы лучше этой карты знаем? Она же старая, пятидесятых годов, на ней многих населённых пунктов нет. В плохую погоду по ней заблудиться можно, - сказал Клёнов, выходя.
- Вот вы мне поговорите! – прокричал вслед Ахатов.
Подписали задание в АДП, и пошли в эскадрилью. Кроме Глотова и его помощника там никого не было. Командир сидел за столом над плановой таблицей и нецензурно выражался. Повод был. Оказалось, что поставил в наряд на выполнение рейса на завтра экипаж, который работал на химии. Это обнаружил Чувилов, составляя сводный план, и вернул Глотову на переделку.
- Это ничего, – успокаивал его помощник, - случалось, ставили в план людей, которые в отпуске были. А утром разыскивали, почему они на вылет не явились. Лето, запарка. Клёнов, какой у тебя налёт в этом месяце? – схватился он за график учёта.
- Сегодня будет 70 часов.
- Вот так! А число сегодня, - покосился на календарь, - двенадцатое. Значит, через четыре дня месячная норма. И что с тобой потом делать?
- В отпуск отпустить, - неуверенно посоветовал он.
- Какой отпуск? – подпрыгнул за столом Глотов. – Какой отпуск? Забудьте это слово! А кто работать будет?
- Так ведь саннорма!
- Продлим.
- Это на три дня, максимум четыре.
- При необходимости ещё продлят.
- Ещё два дня. А потом?
- Знаю, что тебя волнует, - отодвинул график Глотов. – А потом можешь в свой Ташкент слетать. Кстати, почему форму одежды нарушаешь? Сегодня на селекторной оперативке инспектор докладывал. Так и сказал: расхристанный командир навстречу ему попался.
- Да я только галстук снял, жара же.
- Жара, жара. Распустились! - ворчал командир. – А мне тут из-за вас выслушивай нравоучения. Больно надо!
- Да у инспектора от жары что-то случилось, - сказал Малышев. – Он решил, что командир не на вылет, а на танцы шёл.
- Ну, Никита Петрович умеет образно говорить. Мы ещё об этом на разборе поговорим. Чего пришли-то?
- На завтра план посмотреть.
- Смотрите, - подвинул Глотов график. – Но всё измениться может, сами знаете.
- Мы же вечером утверждённый посмотрим у диспетчера.
- Вот-вот. Не забудьте. Вдруг выходной поставлю, а вы на вылет приедете. Такие случаи не раз бывали. Сами знаете, что окончательно всё к пяти часам только утрясается.
Второй вылет у них задержался на 15 минут. Отдел перевозок не справлялся с потоком пассажиров. Там все работали на пределе. Летели на той же высоте, но стала развиваться кучевая облачность, способствующая развитию болтанки. Желающих поспать уже не было. На лицах пассажиров было видно одно желание: скорее бы всё это кончилось, скорее бы на землю.
Всё обошлось, никого не рвало, но люди выходили из самолёта с мученическим выражением на лице. Совсем не так, как утром.
В Ак-Чубее стоял рейсовый самолёт. Его командир Митрошкин с досадой говорил:
- На базе нормально запустился, а тут – никаких признаков работы. Похоже, что-то со стартёром. Тебе приказано взять пассажиров моего рейса, там есть транзитники. Они рискуют опоздать к смежному рейсу. Из Бронска сейчас вылетает ближайшим рейсом ремонтная бригада. Хорошо, что сюда 12 рейсов в день, через каждый час. Иначе бы до завтра пришлось тут загорать.
- Ну и загорай, - посоветовал Клёнов. – Рядом река, свежий воздух. А какие лещи в реке плавают!
- Чем их ловить, пальцем?
- В посёлке девушки красивые, - сказал Дима. – Для них удочек не нужно. Мы из-за непогоды тут не раз ночевали. Гостиница, правда, паршивая.
- Как будто я не ночевал, - покосился на него Митрошкин. – Девушки, девушки. Мне домой нужно. Я не Рома Гутеров.
Все засмеялись. Командир самолёта, красавец, весельчак и отрядный сердцеед Рома Гутеров был известен многим в объединённом отряде, особенно женщинам. Было в нём что-то такое, перед чем не мог устоять слабый пол и Рома с успехом этим пользовался. При мало-мальски удобном случае он не пропускал ни одной юбки. Женат он был третий раз и из-за своей любвеобильности платил алименты первым двум жёнам на троих детей. А нынешняя его жена чуть ли не ежедневно звонила в эскадрилью, справляясь, в какое время он прилетел с рейса. И стоило ему опоздать домой, как на следующий день он появлялся на работу с расцарапанным лицом.
- Я самый богатый человек бываю, когда аванс дают, - говорил он. – Потому что с него не берут алиментов. Расчёт же вижу только на бумаге в ведомости, а деньги за любовь отбирают.
Ему было безразлично, что перед ним за женщина: толстая колхозная доярка, худая ли, словно вобла, студентка университета или дородная, состоящая в законном браке, матрона. Итог был всегда одинаков и Рома делал в своей памяти очередную зарубку.
В Бронск они вернулись по расписанию. Некоторые пассажиры выходили уже серые, тащили за собой гигиенические пакеты и бросали в перронные урны, к которым сразу устремлялись ушлые местные вороны, в изобилии навившие гнёзда в ближней лесополосе, и с хриплым карканьем начинали драку за бывший обед пассажиров. За особо лакомый кусок они устраивали даже воздушные бои на потеху перронному люду. Затем наступала очередь сорок, и они добирали всё, что не смогли утащить вороны. Особо отчаянные пытались тащить даже пакеты, но роняли их к неудовольствию уборщиц, которым было вменено в обязанность поддерживать чистоту перрона, ибо на нём никаких пакетов, газет и прочего крупного мусора не должно быть. Всё это могло быть затянуто работающими винтами в воздушные тракты двигателей или в радиаторы охлаждения и привести к крупным неприятностям, если самолёт попытается с этим взлететь.
На метео Окклюзия снова спросила про погоду и опять предупредила о грозах. Ахатов с хмурым видом, молча подписал штурманский расчёт полёта. На столе перед ним стоял бокал с горячим чаем, который он пил от жары и духоты ещё сильнее обливаясь потом. За его спиной на тумбочке стоял электрический чайник. Кондиционер в помещении не работал уже второй день – сломался.
Подписав задание, они пообедали в лётной столовой, покурили в тени липы у здания штаба и направились к самолёту. Изнемогающий от жары Кутузов доложил, что самолёт заправлен и готов к вылету.
Взлетели по расписанию. Едва убрали закрылки и разогнали скорость, как началась болтанка. Как назло диспетчер не давал набрать высоту, там всё было занято другими самолётами. Сейчас уже не болтало, а просто швыряло и приходилось ежесекундно работать штурвалом, удерживая самолёт на заданной высоте и курсе. Был тот момент дня, когда начинает интенсивно развиваться кучевая облачность, быстро переходя в мощно-кучевую, близко к которой подходить опасно. А входить в неё категорически запрещено.
Уже при подходе к Ак-Чубею впереди показалась сплошная чёрная клубящаяся стена облаков. Радист аэропорта передавал, что с запада подходит мощная гроза.
- Дима, снижаемся до безопасной высоты, - приказал Клёнов. – В такую облачность входить не стоит.
Скоро они вошли в зону осадков, и болтанка прекратилась из-за резкого охлаждения воздуха. До Ак-Чубея оставалось всего тридцать километров. В кабине стало прохладно. В дожде видимости почти не было, и они пилотировали самолёт по приборам, только мельком бросая взгляды на едва видимую внизу землю. Иногда на несколько секунд входили в так называемую рвань – нижнюю границу облачности, которая становилась всё ниже. Клёнов настроил радиокомпас на привод аэропорта, который включил радист, не дожидаясь их запроса. Неожиданно резко тряхнуло и грохнуло так, что на мгновение они перестали слышать гул двигателя.
- Дима, ты пристёгнут? – спросил Гошка, вглядываясь в мутную пелену по курсу полёта. – Отверни вправо на двадцать, там немного светлее.
- Гроза проходит мимо и смещается на юго-восток, - сообщил радист. – Осадков пока нет, но поднялся сильный ветер.
- Понял вас, - нажал кнопку радио Клёнов.
- Мы как раз на неё идём, - сказал Малышев.
- Да, - кивнул Клёнов. – Как хреново без локатора, летишь, словно с завязанными глазами. Курс 270, Дима, выйдем на аэропорт с запада.
Едва успели развернуться, как вошли в мощный ливень. Начала падать температура двигателя, несмотря на то, что прибавили режим. Вдруг двигатель на несколько долей секунды дал перебои. Клёнов мгновенно включил подогрев воздуха на входе в воздухозаборники.
- Двигатель захлёбывается, - сказал он. – Как будто на подводной лодке плывём, а не на самолёте летим.
Они ушли уже в сторону от трассы больше, чем на 20 километров, но справа по прежнему сверкало и гремело. Лезть туда было безрассудно. Наконец справа показался просвет, дождь почти прекратился.
- Курс 360 градусов, - скомандовал Клёнов. – Полезём в этот просвет.
В этом просвете их и тряхануло. Словно кто-то гигантский схватил самолёт и с размаху бросил вниз. За несколько секунд потеряли почти 100 метров высоты. Из салона послышались женские крики ужаса. Но им сейчас было не до этого. Радиовысотомер показывал, что до земли осталось сто метров. Стрелка указателя скорости взбесилась, почти мгновенно изменяя показания на 50-70 километров.
«Попали в шквальный ворот, – понял Клёнов, помогая второму пилоту удерживать машину от кренов. – Кажется мы на стыке двух очагов».
Трёпка эта продолжалась секунд двадцать, не больше и прекратилась также неожиданно, как и началась. Но за это время они успели вспотеть. По курсу ещё была облачность, но уже не грозовая, осадков не было, а видимость стала хорошей.
- Кажется, проскочили, - осевшим голосом произнёс Малышев.
- Курс 70, - приказал Клёнов. – Держи прямо на привод. А ливень тут был сильный, взгляни вниз.
Там, внизу была видна какая-то просёлочная дорога сплошь залитая водой.
Через десять минут зарулили на перрон Ак-Чубея. Возбуждённые пассажиры, громко разговаривая, быстро покинули самолёт.
- Что интересно, так это то, что в такой обстановке пассажиры даже рыгать забывают, – сказал Малышев.
- Ты бы тоже забыл.
- Да меня и так никогда не тянет, - смахнул остатки пота со лба Дима и улыбнулся.
- Прорвались? – подошёл к ним Митрошкин. – Мощная штучка мимо прошла. Такой шквал подняла, думал самолёт мой перевернёт. Обратно этой трассой не ходите, там, в предгорьях, сейчас вся гадость в одну кучу соберётся.
- Мы этой штучке в шквал и попали. Тряхануло – будь здоров. Дима вон, наверное, пожалел, что не успел жениться на своей агрономше.
- Нет, - помотал головой Дима. – В бомжи не хочу. Дома старший брат с женой и ребёнком живёт, родители. Мне-то куда?
- Квартиру снимешь.
- Сейчас все на год вперёд деньги просят, а где их взять?
-Да уж, - вздохнул Клёнов, - лучше об этом не думать. Что там у тебя? – повернулся к Митрошкину, кивнув на самолёт
- Делают, - пожал тот плечами. – Сделают, скажут. В эскадрилью не заходил? Не знаешь, чего я завтра делаю?
- В графике у Глотова резерв стоял, так что завтра отоспишься.
- Чёрта с два! Если самолёт резервный будет – дополнительным рейсом куда-нибудь пошлют. Пассажиров-то тьма, словно тараканов. Ну, ладно вон вам ведут уже…
Они взлетели и тут же запросили разрешение следовать западной трассой. На коротких волнах в эфире стояла дикая какофония, мешали грозы. Их спросили причину изменения плана полёта, ответили: мешают грозы. Разрешение получили без проволочек и взяли курс на северный входной коридор Бронска. Правда, высоту выше 600 метров не дали. Ну и ладно. Здесь уже прошли грозы, существенно остудив воздух и поэтому болтанки почти не было.
Пилотировал самолёт Клёнов, а Малышев занялся бухгалтерий. Он подсчитал количество израсходованного топлива, количество перевезённых пассажиров, наработку двигателя на земле и в воздухе, общее количество километров, налёт за день и рабочее время.
- Налёт будет семь сорок пять, – сказал, закончив подсчёт. – Рабочее время одиннадцать сорок пять. Как при добром старом капитализме.
- Не забудь отметить обход грозы, иначе Агапкин решит, что мы ориентировку потеряли. Почти 20 минут сверх расчётного времени налетали.
- Уже отметил.
- Тогда закуриваем.
С обеих сторон чуточку, на пару миллиметров, приоткрыли сдвижные форточки фонаря кабины, и возникший перепад давлений мгновенно вытягивал дым из кабины. От пепла освобождались, поднося сигарету к этой щели и, он мгновенно и бесследно исчезал.
Доложили диспетчеру о пролёте входного коридора и получили условия подхода и посадки.
- Дима, сажать будешь ты, я страхую, - сказал Клёнов. – Связь тоже я веду.
- Понял.
С пилотированием Малышев справлялся хорошо и Клёнов почти не вмешивался, наблюдая за действиями второго пилота. Выполнили третий, четвёртый разворот.
- Бронск-посадка, 936-й на прямой, к посадке готовы!
- 936-й, я – Бронск, посадку разрешаю.
- Садимся! – подал Дима последнюю команду.
Через минуту они уже катились по полосе. На стоянке их встречал всё тот же Кутузов, но уже не такой деятельный, как утром. Он вяло махал руками, показывая: ещё немного на меня. Затем показал крест, что означало: стоп. Выключили двигатель.
- Всё! – выдохнул Дима. – Вот и ещё один день прошёл. – И пошёл открывать двери.
- Спасибо, ребята, хорошо довезли, - благодарили пассажиры.
- Это погоде спасибо, - привычно отвечал Малышев.
- Погоде? Да я на прошлой неделе летел сюда, такая же погода была, а качали нас лётчики так, что думал мозги вытекут. Не-ет, от водителей тоже много зависит.
- И куда это люди каждую неделю летают? – почесался Дима, глядя вслед уходящему автобусу. – Потому и стали такие грамотные. Больше нас знают. Вот беда-то!
---------------------------------
К двадцатым числам месяца большинство экипажей местных линий отлетало все мыслимые и немыслимые продления. Байкалов отозвал с АХР всех командиров звеньев, присутствие которых на точках было не обязательным, и усадил в кабины рейсовых самолётов. На одной из утренних оперативок лётного отряда он собрал весь командный состав.
- Обстановка складывается так, что к концу месяца отряд может полностью остановиться. Этого нельзя допустить. Вчера об этом же меня предупредил и командир объединённого отряда Бобров. Всех лётчиков, у кого ещё есть какой-то неиспользованный резерв по налёту взять под личный контроль. Придётся летать и нам, в том числе мне и моему заместителю, как рядовым пилотам. Чувилов, сегодня же займитесь формированием командных экипажей.
- Понял, командир, – кивнул тот.
- Летать придётся двум командирам в одном экипаже, один из которых будет выполнять функции второго пилота.
- А платить будут тоже как второму пилоту? – не удержался командир звена Радецкий.
- Не болтай чепухи! Покосился на него Байкалов. – Платить будут, как всегда платят.
- А я вот, к примеру, свои оплачиваемые часы вылетал. Что же, бесплатно летать?
- Нет, не бесплатно. Оплачиваться они будут вам по тарифу командира самолёта.
- Так бухгалтерия и оплатит! – скептически сказал Глотов.
- Оплатит. В связи с производственной необходимостью. Бобров обещал. Вопросы есть?
- Разреши, командир? – зашевелился начальник штаба.
- Давай.
- Из лиц командного состава мы можем сформировать максимум шесть экипажей, а этого недостаточно, чтобы прикрыть все рейсы. К 25-26 числу по моим расчётам все рядовые экипажи выдохнутся. Что тогда?
- Тогда нас с вами будут склонять на всех оперативках за недостаточно умелое планирование.
- Быть может, пригласить экипажи из других предприятий, как это делает первый отряд? – предложил Глотов. Уж очень ему не хотелось работать в качестве рядового пилота.
- В других предприятиях не лучше обстановка с пилотами, - отмахнулся Байкалов. – Мы с Заболотным зондировали этот вопрос. Чувилов, сколько молодых лётчиков пришло к нам из училища?
- Десять человек. Но они в отпуске и выйдут только в середине следующего месяца.
- Вызвать и организовать срочный ввод в строй.
- Не можем, они ещё приказом к нам не назначены.
- Так организуйте это! – повысил голос командир отряда. – Подготовьте рапорт об их вызове по производственной необходимости, Бобров подпишет. Командиры эскадрилий, обращаюсь к вам: на предварительную подготовку, тренажёр и ввод в строй этих людей даю вам неделю. Как хотите, но через неделю они должны сидеть в кабинах.
- Не получится, - засомневался Глотов. – Если мы сами будем летать, как рядовые, когда же с ними заниматься?
- Когда заниматься? – понизил голос Байкалов, что было предвестником его меняющегося настроения. – Я найду вам время. После полётов занимайтесь. А тренировку можете и в ночных условиях дать.
- Ё моё! Чего же, ночевать в кабине?
- Лётчики могут по 12-14 часов работать, а вы чем лучше?
- У них рабочий день не нормированный, - возразил Глотов.
- Ах, день не нормированный? – сузил глаза Байкалов, что продолжало говорить о его меняющемся настроении. Сейчас грянет буря. – А вы хотите 8 часов под кондиционером просидеть – и домой, под бок к жене? А получать зарплату больше, чем лётчики? За что? Глотов, я могу устроить тебе тоже не нормированный рабочий день.
Лётчики засмеялись. Все поняли эту фразу командира так: если не согласен – пиши рапорт об освобождении от должности.
- Да я то что, я ничего, - отработал задний ход Глотов. – Просто, кабы чего не вышло в спешке.
- Распланируйте свои полёты так, чтобы всё успевать, - жёстко закончил Байкалов. – Но мы не можем остановить санитарные полёты и полёты по обслуживанию нужд народного хозяйства. А вот часть пассажирских рейсов, возможно, придётся сократить. Ещё вопросы есть? Нет? Тогда по своим рабочим местам.
- И чего это училища выпускают лётчиков летом? – возмущённо говорил Глотов, шагая со своим заместителем к себе в эскадрилью. – Неужели нельзя выпускать их в апреле? Самый разгар работ, а у них, видите ли, отпуск.
Не хотелось, ох как не хотелось летать Глотову целыми днями в такую погоду: жара, грозы, болтанка.
- Пускай отдыхают. Неизвестно, когда теперь придётся в хорошую погоду отдыхать.
- Ха, пускай отдыхают! А мы тут вкалывай и, возможно, бесплатно, - не мог успокоиться командир эскадрильи.
И только командир санитарного и аварийно-спасательного звена и бывший командир эскадрильи Бек был абсолютно спокоен: полёты его подразделения не остановят ни при каких обстоятельствах, как и не дадут ему в звено молодых лётчиков. У него, выполняющего самые сложные виды полётов, были в звене только опытные пилоты.
В эскадрилье Глотов обнаружил несколько своих лётчиков, сидевших по разным углам. За его столом на стуле развалился Дима Малышев.
- Чего собрались, тунеядцы? – спросил их он. – Уходи с моего места, - двинул Малышева, - будешь командиром – тогда и посидишь тут.
- Да вот явились узнать, что нам дальше делать? – ответил за всех Митрошкин.
- Продлёнки все отлетал?
- Двадцать минут осталось.
- Всё ясно. А у тебя, Клёнов?
- У меня ещё меньше.
- Дела, - покряхтел командир. – Что же с вами делать? Пишите рапорты на отгулы, - решил он. – Зачем вы мне нужны тут, если больше летать не можете. Но тридцатого числа чтобы были здесь, как штыки. Там новый месяц начнётся.
Процедура писания рапортов заняла пару минут. Глотов подписал их и отдал начальнику штаба:
- Положи их куда-нибудь. Да, Клёнов? Ты смотри из Ташкента не задержись. Предупреждаю персонально, знаю, что туда полетишь.
- Не задержусь, командир.
Вечерним рейсом он улетел в Ташкент. Билет брать и не думал – бесполезно. У него был стеклянный билет – бутылка украинской горилки. Взяли бы и так, но традиции нужно уважать. В 12 ночи прилетели в Ташкент, а через час Гошка уже обнимал жену.
- Когда? – спросил он.
- Скоро, - прошептала Алёна.- Врачи говорят, что там девочка. Ты не против?
- Я её люблю, - потёрся он об волосы жены.
- А меня уже не любишь? – шутливо надула она губы. – Конечно, я толстая такая.
Они сидели на балконе. Ночь, как всегда в Ташкенте, была тихая и душная.
---------------------------------
от автора.
То, что вы прочитали, читатель, когда-то было. Увы, сейчас местных линий практически в стране не осталось. И это очень печально.
Здесь тяжелей у лётчиков работа,
Но истинно земную красоту
Увидишь только с птичьего полёта.
С высоты 10-14 километров, на которой летают сегодня все магистральные самолёты, даже в ясную и безоблачную погоду невооружённым глазом мало чего увидишь. Миллионный город отсюда кажется деревней средних размеров, который пролетаешь за две-три минуты, ну а малых деревень и вообще не разобрать, уж не говоря о каких-то отдельных деталях. Внизу видится что-то размытое, неопределённое. Хорошо видны только крупные реки, мелких же и средних – не различить. Да и вообще с такой высоты ничего интересного на земле не увидишь.
Наверное, потому лётчики даже в ясную погоду редко смотрят вниз, на землю. Всё там кажется незначительным и мелким, лишённым деталей, каким-то несерьёзным, игрушечным. Вот промелькнул внизу какой-то райцентр с 30-40 тысячами населения. Сверху он кажется абсолютно застывшим и безжизненным, словно макет на предполагаемом театре военных действий.
На больших высотах в преддверии ближнего космоса, в стратосфере лётчики часами сидят в замкнутом объёме герметичной кабины, видя перед собой только приборы, и друг друга. Ну а если полёт проходит ночью или сверх облаков, то, сколько вниз не смотри – ничего не увидишь.
В сущности своей такой полёт однообразен до зубной боли, если, конечно, в атмосфере нет гроз и сопутствующей ей болтанки. Или так называемых ТЯНов – турбулентностей ясного неба, которые возникают в зонах конвергенции и дивергенции струйных течений, скорость которых достигает иногда 300 и более километров. Но это бывает не так уж часто.
Полёты на больших высотах осуществляются исключительно по приборам и они, несомненно, проще и безопаснее, чем полёты на малых и сверхмалых высотах. За человека здесь почти всё делает автоматика. И лишь иногда в сильную болтанку или грозу пилоты переходят на ручное управление. Какой-то древний инстинкт заставляет отключать умные приборы и пилотировать в ручном режиме. Так безопаснее. Не буду, читатель, объяснять, почему, ибо пришлось бы влезть в дебри аэродинамики, метеорологии и физики, а там много формул, так не любимых лётчиками. Они быстро постигают физический смысл явлений, но вот формулы учёных даются им не сразу.
Но это всё дальние трассы. А есть ещё так называемые МВЛ – местные воздушные линии. Это линии, связывающие районные центры с областным центром, или просто два соседних областных центра. И летают на этих линиях в основном самолёты Ан-24, Ан-28, Л – 410. Внутриобластные же полёты на местных линиях выполняются на самолётах Ан-2, которые дилетанты путают с давно ушедшими в историю двухместными По-2, более известными, как кукурузники.
Немного истории. По-2 – это тихоходный двухместный биплан с открытой кабиной и взлётным весом чуть больше полтонны. Их давно уже нет. Ан-2 – это самолёт, по классификации относящийся к типу лёгких не пилотажных машин. Его взлётный вес около шести тонн, экипаж в зависимости от задания может быть 2 - 4 человека. Он может брать до 2 тонн груза или 14 пассажиров. За свою длительную жизнь он перевёз в Советском Союзе почти 300 миллионов пассажиров и миллионы тонн груза.
Первый полёт этот самолёт совершил в 1948 году. Давно нет Ли-2, Ил-12, Ил-14, Ан-8, Ан-10 и других, а этот уникальный самолёт летает и поныне. В некоторых областях народного хозяйства он просто незаменим. Он прост в управлении, безопасен, но работать на нём лётчику тяжелее, чем на том же Боинге или Ту. Хотя бы потому, что на авиацию местных линий в Советском Союзе, мягко говоря, наплевали. Ни один самолёт в СССР для этого не строился. Ан-2 и Л-410 выпускались в Польше и Чехословакии. Но основная нагрузка приходилась на Ан-2. Зимой в нём, исключая немногочисленный вариант Ан-2П, холодно так же, как и за бортом.
А летом не один пассажир получал в полёте тепловой шок. Ведь на этом самолёте двигатель впереди, прямо перед кабиной. А температура двигателя двести градусов. В полёте тепло от него идёт в кабину и салон.
Так и летали. Но все эти неудобства компенсировались доступностью билетов даже любому безработному. А если учитывать отсутствие дорог – это был единственный вид транспорта во многих регионах России. Теперь-то местных линий почти нет. Их начала уничтожать Горбачёвская перестройка, Ельцинский «капитализм» добил окончательно, отбросив более чем на 50 лет назад. Но об этом мы поговорим позже.
Ан-2, конечно, уникальный самолёт. Антонов, создавая его, не думал, что у него будет такая долгая жизнь. Он будет востребован и в третьем тысячелетии. Даже ельцинская экономическая вакханалия не смогла его добить. Самолёт этот многоцелевой и я даже затрудняюсь назвать все его «профессии». Летает он на сверхмалых, малых и средних высотах, то есть там, где самые неблагоприятные условия для полётов: осадки, болтанка, обледенение, туманы, низкая облачность.
Ох, уж эта болтанка! Больше всего она досаждает пилотам. Из-за особенностей конструкции – биплан с большой площадью несущих поверхностей и жёстким не «машущим» крылом Ан-2 сильно подвержен болтанке. Особенно в приземном воздушном слое. Не буду, читатель, утомлять тебя тем, как она возникает, эта чёртова болтанка. Там тоже формулы.
Именно в такой вот полёт и собирался экипаж Клёнова. Им предстояло в течение восьми часов беспосадочного полёта пролететь над магистральной трассой нефтепровода 1400 километров на высоте 50-100 метров с целью его обследования.
Сначала, после завершения первого тура АХР их планировали сразу же перебросить на работу с жидкими химикатами, но что-то там изменилось у начальства и их оставили на базе. И вот уже почти месяц они работают на местных линиях.
Местные линии лётчики не любят больше всего. На АХР ты сам себе хозяин и если устал – волен в любой момент прекратить работу и отдохнуть. На МВЛ этого не сделаешь, тут все рейсы по расписанию и задержать их может только непогода. К тому же на МВЛ и меньше платят за полёты, хотя изматывают они порой больше, чем на химии.
Прогноз погоды по всему маршруту синоптики выписали хороший, правда, во второй половине дня обещали внутримассовые грозы. Но летом – это привычное явление.
- Дима, шагай на самолёт, - сказал Клёнов, – проверь заправку. Она должна быть полной. А я пойду в отдел перевозок за оператором.
Оператор не является членом экипажа, это лицо, арендующее самолёт от имени фирмы и ему выписывается специальная сопроводительная ведомость для выполнения полёта. Они вместе заполнили заявку на полёт, отдали её диспетчеру отдела перевозок, получили сопроводительный документ и направились на перрон Ан-2. До вылета было ещё больше получаса, поэтому шли не спеша. К тому же с утра установилась жаркая безветренная погода, не располагавшая к быстрой ходьбе.
Хорошо начинавшийся день обещал хорошо и закончится. Вероятно, так бы оно и было, если бы в поле их зрения не появился неизвестно откуда вывернувшийся инспектор Кухарев.
- Куда направляемся? – скрипучим голосом спросил он и поманил к себе пальцем.
- Здравствуйте, Никита Петрович! – подхалимским голосом поздоровался Клёнов. – Мы на стоянку идём, на вылет.
- А мне кажется, вы на танцы идёте, - проскрипел инспектор. – Почему нарушаете форму одежды? Фуражка в руке, а не там, где ей положено быть, галстука совсем не вижу.
- Жарко, товарищ инспектор. Нам восемь часов без посадки париться. А галстук вот он, в фуражке.
- Приведите себя в порядок, товарищ пилот. А мне дайте ваше полётное задание. Кто это с вами?
- Это оператор. Они формы не носят.
На обратной стороне задания Кухарев нацарапал: «За нарушение формы одежды КВС Клёнову объявлено замечание. КАЭ – разобраться!». И размашисто расписался.
- Запомните, Клёнов, дисциплина в воздухе начинается с дисциплины на земле, – изрёк инспектор и, вернув задание, пошёл дальше своей дорогой.
- Ну, теперь Глотов на мне весь разбор эскадрильи построит, - вздохнул Гошка, снова сдергивая ненавистный галстук и снимая фуражку.
Но уж не повезёт – так не повезёт. Выйдя из-за угла технического домика, они едва не столкнулись с командиром отряда Байкаловым, спешащим к санитарному самолёту. По всему было видно, что, не смотря на хорошую солнечную погоду, командир был не в духе.
- Куда собрался, Клёнов? – ехидным голосом спросил он.
- На вылет, товарищ командир. Меня только что об этом инспектор спрашивал.
- Да? А что ещё он сказал?
- Сказал, что дисциплина в воздухе начинается с дисциплины на земле. Но ведь жарко, товарищ командир!
- Жарко? – удивился Байкалов. – А мне не жарко?
- И вам жарко.
- Ношение галстуков никто не отменял. Дай-ка! – ткнул пальцем в полётное задание в руках Клёнова.
- Да я сейчас одену галстук.
- Задание!
Указание писать любые замечания в полётное задание пришло совсем недавно и все инспекторы, и командиры рьяно пользовались этим новшеством.
- Ага, значит, беседа с инспектором уже была! – раскрыв задание воскликнул Байкалов.
- Была. Я же вам сказал, что он спрашивал, куда мы идём? Он почему-то решил, что мы на танцы…
- За нарушение формы одежды отстранить от полёта можно, - хмуро произнёс Байкалов. – Но, учитывая, что вы выполняете не пассажирский рейс, я этого делать не буду. Объявляю вам замечание.
Пока Байкалов читал, что там написал инспектор, Гошка быстро нацепил галстук и накинул на голову фуражку.
- За что замечание, товарищ командир? – захныкал он.
- Я же сказал, за нарушение формы одежды, - поднял голову Байкалов. – А… ах, вот так, значит?
Стоявший рядом оператор прыснул в кулак и отвернулся. Байкалов хмуро посмотрел на него.
- Вы оператор?
- Да.
- Так вот и идите на самолёт, я вас не задерживаю.
Тот поспешил убраться от греха подальше.
- Вы мне не нравитесь, Клёнов, - повернулся командир к Гошке. – И не надо из меня шута делать.
- Извините, командир. Я просто привёл себя в порядок. Но ведь действительно жарко.
- Всем жарко, чёрт возьми! – протянул он задание. – В кабине можете хоть голым сидеть, если нет пассажиров, а на земле будьте добры соблюдать форму одежды. Идите на свой самолёт.
Уже в кабине он снова снял галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.
- Терпеть не могу таскать этот ошейник в жару. Запрашивай запуск, Дима.
Через десять минут после взлёта на высоте 500 метров они вышли в нужную точку. Полётные карты даже не открывали: район полётов им был прекрасно известен, лучше, чем центральный проспект Бронска.
- Бронск-район, я борт 936, вышел на исходную точку патрулирования, – доложил Клёнов. – Разрешите снижение до 100 метров истинной высоты, точку Первомайское рассчитываю в 20 минут.
- 936-й, снижение разрешаю, - ответил диспетчер, - Первомайское доложить. Встречных вам пока нет.
- 936-й. снижаюсь, Первомайку доложу. Дима, снижаемся!
Самолёт с левым креном устремился вниз, выходя на трассу. Под ними внизу был знаменитый нефтепровод «Дружба», по которому под давлением 50 атмосфер в общей сложности на запад страны и далее за границу текла целая Волга. Через полминуты они заняли нужное положение. С такой высоты на земле можно было разглядеть даже суслика. До Первомайского вдоль трассы тянулись телефонные столбы, их было прекрасно видно сверху и полёт сложности не представлял.
Клёнов установил двигателю щадящий режим полёта, при котором наименьший расход топлива. Стрелка скорости застыла на отметке 160 километров. Это минимальная безопасная и самая экономичная эксплуатационная скорость полёта. Конечно, этот уникальный самолёт может лететь и на гораздо меньшей скорости, например 55-60 километров. Но это режим парашютирования, так называемый второй режим, который применяется только исключительно в тренировочных полётах на высотах не ниже 600 метров.
- Держи трассу в правом пеленге, – попросил оператор.
Малышев чуть двинул штурвалом и самолёт плавно ушёл влево. Дело пилотов – вести самолёт точно над трассой, копируя все её изгибы, а дело оператора – определять её состояние. Если где-то происходит утечка – сверху это хорошо видно по очень характерным чёрным пятнам. А иногда свищи просто фонтанируют. Если что-то оператору вдруг не понравится, он просит сделать над этим местом несколько заходов для более детального изучения и определения точных координат по специальной карте. Вот и всё. Ничего особенно сложного нет, если полёт происходит над равнинной местностью, где не требуется менять режим полёта. И так час, второй, третий…
Такие полёты утомительны своей однообразностью. Но на этом участке рельеф хоть и не сильно, но всё же пересечённый и лесистый и самолёт, сглаживая эти неровности, иногда проносился над землёй на высоте 9-10 этажа. Но всё равно приходилось то и дело снижаться или набирать высоту, обтекая неровности рельефа.
С такой высоты опытный глаз может многое заметить. Вот лиса, собираясь позавтракать каким-то мелким зверьком, заслышав шум двигателя и увидев быстро приближающуюся громадную птицу, юркнула в густые заросли, не забыв прихватить добычу. Завтрак её не сорвётся. Через десять километров увидели несколько лосей, вышедших на трассу из леса полакомиться свежими молодыми побегами. Эти самолёта не испугались. А вот и одинокий волк, лениво трусящий куда-то вдоль вырубленной просеки, заросшей молодняком. Заслышав звук самолёта, он припал к земле и грозно сверкнул клыками, приготовившись к защите от неожиданного нападения. Хорошо был виден его оскал. Иногда зимой в глубоком снегу волки переворачиваются на спину, готовясь к отражению атаки сверху. Километров через триста нефтепровод выйдет в степную зону, и будут часто попадаться сайгаки.
Внизу промелькнула небольшая речушка. На берегу – несколько машин, виден дым костра. Девушки в купальниках машут руками. В ответ Дима качнул крыльями.
- Живут же люди! – вздохнул он. – А тут всю эту природу только сверху и видишь. Мне кажется, я почувствовал запах шашлыка.
- Сегодня же воскресенье и погода как на заказ, – сказал Клёнов.
- А я забыл, когда воскресенье отдыхал. Для нас все дни одинаковы: работа, работа, работа. Неужели так будет до самой пенсии, командир?
- Не знаю, – пожал плечами Клёнов. – Вот перейдём в транспортную авиацию – легче будет. Там хоть командировок нет. Дима, не наглей, – потянул он штурвал на себя. – Радиовысотомер 20 метров показывает. Зачем людей пугать?
Слева от трассы была видна деревня. Вероятно, оттуда приехали на лошади два мужичка за сеном. Повозка была наполовину загружена, когда они пролетели над ними. Лошадь рванулась и понесла.
- Дима! – проорал из салона оператор. – Скоро компрессорная станция, сделай пару контрольных кругов.
Непосредственной связи самолёта с этими станциями нет, и они такими манёврами специально обращают на себя внимание, чтобы внизу знали, в какую сторону полетел патрульный самолёт. От этой станции с посёлком Первомайское нитки нефтепроводов расходятся. Основная уходит на запад, одна – на север, а третья уходит на юг и тянется через отроги Южного Урала, затем через Казахстан до Каспийского моря, до Гурьева.
Через два с половиной часа петляний над отрогами Урала вышли на территорию Казахстана. За это время дважды теряли и снова находили нитку нефтепровода. В отрогах едва отвлёкся – трассу потеряешь. Она сильно заросла деревьями, которые здесь редко вырубаются, и случись где-то прорыв его очень трудно обнаружить и нефть может попасть в небольшие горные речушки, вода в которых хрустально чистая.
В степи трасса идёт почти без изгибов до самого моря. Это лёгкий участок.
Уже дважды они меняли друг друга в пилотировании. Это тот случай, когда и будь на самолёте автопилот, то всё равно его нельзя применять, слишком мала высота и весь полёт происходит в ручном режиме.
- Дима, не пора пообедать? – спросил Клёнов. – Посмотри-ка назад.
Оператор, уже покушал и, покурив, сладко дремал, развалившись в кресле.
- Солдат спит, а служба идёт.
- Налёт идёт.
Помимо основного оклада им доплачивали за налёт часов, а налётывали они иногда больше, чем лётчики, так как их начальство санитарные нормы не признавало.
Связались по КВ-станции с базой и передали пролёт очередной контрольной точки. Это же доложили по УКВ-станции диспетчеру Актюбинска. Потом по очереди пообедали тем, что приготовила служба бортового питания. А приготовила она синюю отварную курицу, при виде которой складывалось впечатление, что птица эта состоит исключительно из одних костей и железно-копчёную колбасу, которая разжёвывалась только тогда, когда её запивали чаем. Всё это заели небольшими плитками шоколада. А ещё им дали несколько здоровых жёлтых огурцов, больше похожих на дыни, перезрелых и потому малосъедобных. Их Клёнов запустил, открыв боковую форточку, в стадо сайгаков. Словно бомбы огурцы полетели вниз.
От посёлка Индерборгского развернулись обратно, сделав несколько виражей над компрессорной станцией.
- Может, разбудим человека? – кивнул Малышев за спину. – А то ночью мучиться будет от бессонницы.
- Пусть пока спит. В степи мы и сами не хуже его нитку видим. Разбудим, когда к горушкам подойдём.
После полудня жара заметно усилилась. За бортом термометр показывал 35 градусов. В кабине было за сорок. Два электрических и три принудительных вентилятора гоняли в кабине горячий сухой воздух, нисколько его не охлаждая. Вот где нужен кондиционер, но их почему-то ставили только на химических машинах, где полёт продолжался максимум 15 минут и они были абсолютно неэффективны из-за малой продолжительности полёта. Уже давно они сидели в одних трусах и майках, а заснувший оператор предусмотрительно снял и её. Эх, сейчас бы набрать две тысячи метров, где температура воздуха не больше 20 градусов! Но какой нефтепровод оттуда увидишь, если и машина-то кажется тараканом?
К тому же началась болтанка всегда сопутствующая полёту у земли, и пилотировать самолёт стало труднее. Он то и дело норовил накрениться и уйти с заданного курса, и приходилось постоянно работать штурвалом.
Шёл пятый час беспосадочного полёта, началась сказываться усталость. Они всё чаще стали менять друг друга, выходя из кабины в салон размяться на пару минут и постоять в полный рост. Ах, какое это наслаждение разогнуть и вытянуть в полный рост ноги! Возвращались в кабину, садились в кресло, а через 30 минут ноги в коленях начинали тупо ныть. И не вытянуть их в кабине, не разогнуть. Хорошо оператору, спит себе, вытянувшись в кресле в полный рост. На этом самолёте специальные кресла, типа раскладной кровати. Если полностью откинуть спинку сидения можно лежать в горизонтальном положении, как на кровати. Так легче переносится болтанка. Это самолёт-люкс, на котором летает только начальство. В нём вместо 14 кресел всего шесть, но каких! Естественно, есть бар-холодильник, удобные откидные столики, санузел. Есть и устройства специальной связи. Кондиционера почему-то нет, видимо, забыли поставить.
Если бы так летали на местных линиях все пассажиры. Но для них – откидные бортовые сидения десантного варианта. В салоне никакой внутренней обшивки, голый металл. И зимой в таких самолётах при минус тридцати градусах за бортом в салоне… те же минус тридцать. Были случаи, что у некоторых пассажиров при двухчасовых перелётах теряли чувствительность нижние конечности. Лётчики же в такое время года летают в кабине в арктическом снаряжении, какого нет у пассажиров. Но от неподвижного сидения в кабине через два часа холод проникает даже сквозь арктические меховые одежды. Хорошо, если день солнечный, и ты летишь в сторону солнца. Через остекление в воздухе лучи хорошо прогревают кабину.
Так летали в конце двадцатого века в России миллионы пассажиров на местных линиях. А куда же деваться, не полетел бы, но нет больше никакого транспорта. Разве только сани и лошади. Ого, «вьюга мглою небо кроет, вихри снежные крутя!». И лошадь не всегда проберётся по бескрайним российским дорогам. Их ведь чистить нужно от снега. А когда метель не прекращается неделями, тут чистить бесполезно. Жди, когда придёт хорошая погода. Такой вот регион – Россия.
Они подлетали к отрогам Южного Урала. Барометрический высотомер, установленный на ноль по уровню моря показывал постоянное увеличение высоты. По его показаниям они уже поднялись на высоту шестьсот метров, но стрелка радиовысотомера, показывающего истинную высоту, колебалась от 50 до 100 метров в зависимости от подстилающего рельефа. То есть они постоянно шли в наборе высоты, что требовало повышенной работы двигателя. Болтанка усилилась и теперь, чтобы сохранить нужную скорость, приходилось постоянно работать ещё и сектором газа, прибавляя или уменьшая режим двигателя. Начиналась эквилибристика, самая не любимая лётчиками. Воздушные потоки швыряют самолёт, словно ветер гусиное перо. Иногда, чтобы удержать самолёт на нужной скорости в нисходящем потоке приходилось врубать едва ли не взлётный режим, а в восходящем – прибирать режим до малого газа.
- Отдыхай, Дима, - тряхнул Клёнов штурвал, показывая, что взял управление. – Выйди в салон разомнись. Покури. Да разбуди оператора, пора ему работать.
Тот проснулся, сладко зевнул, потянулся всем телом, протёр глаза, закурил, выглянул в иллюминатор и спросил:
- Где мы, Дима?
- В самолёте, вестимо, – в тон ему ответил второй пилот. – С добрым вечером вас! Как спалось?
- Понятно, что не на космическом корабле. Я место наше спрашиваю? А спалось хорошо, только жарко.
- Мы идём обратно. Вон, - кивнул, - видишь горушки?
- Ага, ясно, - сориентировался оператор. – Здесь самый сложный участок.
- Потому и разбудил тебя. Работать пора.
Через час они отвернули от предгорий на запад, а потом почти на север. Так по неизвестно чьей прихоти был проложен нефтепровод. До насосной станции Первомайское дважды пришлось обходить внутримассовые грозы, уходя от нефтепровода в стороны и набирая безопасную высоту, а затем снова снижаться и искать его.
Первомайка – крупнейшая станция в регионе. Здесь сходятся несколько ниток нефтепровода, в том числе и «Дружба». Только в ней одной – пять труб. Три из них больше метра в диаметре. Так утверждали операторы. Здесь был самый оживлённый участок. Навстречу им прошёл вертолёт Ми-8, затем Ка-26. Поэтому, чтобы не столкнуться приходилось быть предельно внимательным, ведь все шли на одной высоте. А диспетчер предупреждал ещё об одном встречном Ан-2, летящем по этой же трассе, но патрулирующий продуктопровод другого ведомства.
- Неужели нельзя с одного борта смотреть сразу все трубы? – удивлялся Малышев. – Они же рядом проходят. Летаем каждый по своей нитке, сжигаем столько дефицитного топлива. Безумие какое-то!
- Это не безумие, это социалистический способ хозяйствования, - возразил Клёнов.
Когда-то умный командир эскадрильи Бек предложил нефтяникам не летать по трассам нефтепроводов ежедневно, а держать дежурный экипаж в резерве и подниматься в воздух только тогда, когда упадёт давление в магистрали и искать утечку. А облёт делать раз в неделю. Этим самым экономился бы ресурс самолётов, топлива, налёт экипажей, так нужный в летние месяцы на других работах и, естественно, расходы заказчиков. Они просто оплачивали бы гарантийный налёт экипажу, а не дорогостоящую амортизацию самолёта.
Подумав, заказчики согласились, радуясь, что на сэкономленные деньги достроят, наконец, детский оздоровительный лагерь. Отправили предложение в Москву. А оттуда ответили, что если будет так – им урежут финансирование. И всё осталось, как прежде. Чем больше и по большей части бесполезно летало самолётов и вертолётов по трассам нефтепроводов, тем большее было и финансирование.
- Не удивлюсь, если через несколько лет вся наша эскадрилья будет ежедневно летать только по этим трубам, - сказал Дима. – Не дурдом ли? На перевозку пассажиров самолётов не хватает, а мы целый день прокатали одного человека, который половину полёта проспал. Нет, это дурдом!
- Дурдом, - согласился Клёнов. – Но кому-то же это выгодно. Например, нашему отряду. И план по налёту выполняется, и прибыль идёт хорошая. На пассажирских рейсах такой прибыли не получишь, слишком дешёвые билеты.
- А почему бы цену не поднять? Стоимость проезда от порта до города на такси – шесть рублей. И до Ак-Чубея на самолёте – тоже шесть рублей. Там 30 километров, тут – 250. Да что же это за экономика такая?
- Это завоевание социализма, Дима.
- Ну, ладно. А вот какой интерес нефтяникам деньги вбухивать за практически бесполезные полёты? Ведь порывы труб очень редки.
- Они богатые, а деньги государственные. Им всё равно. А ты представляешь, сколько труб в СССР в землю зарыто? Несколько раз экватор обернуть можно. И сколько техники их патрулирует ежедневно? А сельскому хозяйству на уборку урожая топлива не хватает.
- Нет, это точно дурдом! – подвёл окончательный итог Дима.
Заканчивался седьмой час полёта. Они уже не вставали и не выходили в салон, а просто вертелись в креслах, устраиваясь удобнее. Но это помогало мало. Все члены затекли, стали тяжёлые, словно свинцовые. Последний час был самым тяжёлым. Оператор уже ни на что не реагировал. Он просто сидел в кресле, с безразличным видом тупо глядя перед собой, направив на себя два раструба вентиляции, и ждал одного: скорее бы приземлиться на грешную землю. Болтанка и жара вымотали его окончательно, хотя парень был не из слабых.
Реакция стала вялой и замедленной, штурвал тяжёлым, словно штанга тяжелоатлета. Даже самолёт, казалось, устал и стал так же вяло реагировать на рычаги управления. На самом деле это было оттого, что лётчики уже не так быстро работали рулями.
Не каждый здоровый мужик может выдержать восемь часов беспосадочного полёта в жару и болтанку. Были операторы, которые отказывались от таких полётов.
Они вышли на равнинный участок трассы, и болтанка стала слабее. От монотонного гула двигателя жутко тянуло ко сну, и пять минут полёта казались целым часом. Чтобы не заснуть за управлением, они всё чаще передавали штурвал друг другу, курили и без конца глотали из баллона тёплую, словно парное молоко, минеральную воду.
Наконец вышли на конечную точку патрулирования.
- Бронск-район, закончили патрулирование трассы, прошу условия подхода и посадки, - запросил Клёнов.
- Занимайте 500 метров, курс на привод Бронска, - ответил диспетчер. – Визуальный заход разрешаю, посадочный курс 300 градусов. При входе в зону круга займёте 200 метров.
- Вас поняли! Дима, в набор.
Облегчённый более, чем на тонну сожжённого горючего, самолёт быстро набрал заданную высоту. Перед входом в круг выполнили операции по контрольной карте, снизились до высоты 200 метров, выполнили четвёртый разворот и через полторы минуты уже катились по полосе.
- Семь часов пятьдесят семь минут, - сказал Малышев, нажимая кнопку хронометра.
- Пиши восемь, - приказал Клёнов. – Так бухгалтерии считать легче, да и нам тоже. – И устало улыбнулся.
Они сдали самолёт техникам, приступившим к послеполётному обслуживанию и подготовке его к завтрашнему вылету. Походкой, какой ходят моряки после длительного плавания в штормовую погоду, направились в штурманскую сдавать полётные карты. Там же они узнают, что будут делать завтра, заглянув в план полётов на следующий день.
Завтра, через четырнадцать часов после посадки, им предстояло выполнить три пассажирских рейса в Ак-Чубей. Увидев это в плановой таблице, Дима поморщился:
- Опять целый день блевотников возить. Ох, и не люблю я эти рейсы.
- Коль назвался ты коровой…
- …должен давать я молоко! – закончил Дима, и они расхохотались известному афоризму Бека.
Малышев с оператором уехали домой, а Клёнов, поужинав в столовой аэропорта, направился в близлежащий дачный посёлок, где жил уже две недели на даче отца одного из лётчиков их эскадрильи. Родители парня улетели на отдых к морю, и он, собираясь в командировку и узнав, что Гошке негде жить, дал ему ключи от дачи.
- Ты только поливай мамашины цветочки, - попросил парень, - ну и чувствуй себя там, как дома. Я прилечу через месяц, родители не раньше.
Цветы он поливал регулярно. А больше на даче и делать ему было нечего. Перед сном обычно включал телевизор и, посмотрев новости, засыпал. Дважды ему снился Ташкент, в который он всё-таки слетал на три дня, пока начальство размышляло, что делать с его экипажем дальше.
Теща предложила ему перевестись в Ташкент, где можно жить у них в трёхкомнатной квартире. Да и климат для ребёнка лучше, нет зимы и этих страшных тридцатиградусных морозов. Опять же овощи и фрукты в изобилии, не то, что в Бронске.
Улетая обратно, он зашёл в штаб ОАО и узнал, что где-то осенью им будут нужны лётчики для переучивания на самолёт Як-40, но берут в основном местных кандидатов. Хотя, если у него есть в Ташкенте жильё, могут взять и его. Везде и всюду вопрос упирался в жильё. Ну и страна! В квартире тёщи ему жить не хотелось, и он так и не принял никакого решения. А переучиться он может уже осенью и в Бронске, но не на «окурок» - так называли лётчики Як-40, а на Ту-134. Для лётчика это большая разница.
Як-40 ещё называли истребитель керосина. В пику названия истребитель бесшабашные лётчики, в Тобольске, кажется, попробовали сделать на нём фигуру высшего пилотажа - «мёртвую петлю». Сделали… но погибли. Хорошо, что это был тренировочный полёт, без пассажиров. Ну, туда им, дуракам, и дорога. А куда же? С большой долей вероятности можно сказать, что инструктор, их обучающий, если и не показывал им этого, то говорил, что самолёт способен на это. Способен. Но в руках опытных лётчиков испытателей. У него три двигателя. Но испытатели для того и испытывают самолёты на экстремальные режимы, чтобы в них потом не входить, а уж тем более, не вводить в них самолёт преднамеренно. Хотя у испытателей и такая программа есть. Но у них есть и парашюты, чего нет у гражданских лётчиков. Они же пишут и инструкции для «рядовых», или «усреднённых» лётчиков, способных выполнять только простые элементы пилотирования тяжёлых не пилотажных самолётов. А таких лётчиков – большинство. Хотя, конечно, некоторые элементы пилотирования испытатели ограничивают, мягко говоря, не совсем верно, не сообразуясь с опытом линейных пилотов, налёт и опыт которых бывает на порядки больше опыта полётов на этом самолёте у лётчика-испытателя. Это имеет быть место. Но, извините, это и совсем другая тема. А мы пишем о лётчиках рядовых, не испытателях.
--------------------------------
Лето в авиации любой страны – самое напряжённое время года. А уж о России и говорить нечего. Простите, о бывшем СССР, просторы которого невероятны по сравнению, скажем, нет, не с Италией или Францией, просто со всей Европой вместе с её бывшими колониями. А учитывая север ещё и дикое бездорожье…
Стоимость билета от Бронска до Москвы на самолёте Ту-154 была всего в… четыре раза больше, чем стоимость проезда на такси в самом городе Бронске. Чего ж не летать! Вот тут и не скажите, что руководящие страной коммунисты не стремились к… Коммунизму. Сами жили. Но и другим давали. Нет, читатель, всё же я не ошибся, написав это слово с большой буквы. Вам судить, где же истина? Но в самом конце 80-х годов в миллионный областной центр могла ещё в любое время слетать любая советская колхозница к юристу, дантисту, в гости к сыну или дочери, просто в гости к друзьям или знакомым так же просто, как зайти в дом к соседу. Билеты, правда, доставались с трудом. Но всё-таки доставались. И это не сказывалось на семейном бюджете. Абсолютно. Это ли не свобода передвижения? В такой-то стране! Да при её дорогах.
Впрочем, свобод, их много. Сейчас, в эпоху демократических западных свобод я не могу даже на поезде съездить на свою историческую родину, до которой 1200 километров. Мне не хватит для этого пенсии. А билет, вот он, только позвони. Зато имею свободу слова. Выйду на улицу и могу орать, что угодно. Например, что нет в доме горячей воды или Путин – дерьмо. Или Жириновский – дурак и шут, которому место в цирке, а не в государственной думе. Как, между прочим, и многим другим. Или за что мы поставляем нефть и газ «свободолюбивым» прибалтам, льющим море грязи на нашу страну? Посмотреть бы, что они запоют без нефти и газа. Чего-то они на американцев за бардак в Ираке не шипят. За Югославию – тоже. Перестали мы уважать себя с 17-го года. Правильно говорят, лучший строй в России – монархический. Всё равно в ней от одного человека почти всё зависит. А все эти думы не зря цари разгоняли. И правильно делали. Лучше эти деньги пустить на народ, чем на содержание этих дум. Они только хорошо о себе там могут думать. Уж тогда бы пенсии-то не на сто рублей можно повысить. Тьфу, ну и страна!
- Сейчас, в год 60-летия Победы над фашизмом вряд ли я пошёл бы её защищать, - сказал знакомый мне сосед-ветеран, бывший военный лётчик. И такое ещё загнул…
Ему принесли копеечную открытку с поздравлением и… триста рублей в честь праздника. От государства, доход которого только от золотовалютных запасов ежедневно увеличивается на миллиард рублей. Да ещё полна кубышка от продажи дико дорогой нефти, деньги от которой уходят в… американские банки. Нерусский человек Герман Греф боится инфляции. Ах, действительно, пророков нет в отечестве своём! Да и правительства, похоже, нет тоже. Бензин-то дороже, чем в США стал. Вот в Саудовской Аравии, в Эмиратах – там правительства есть, и инфляции они не боятся. Потому и живут люди, не думая, или им за жильё платить, или на еду деньги оставить.
- Почему, Фёдор Антонович, не пошли бы защищать?
- Почему? Да потому, что в ней патриотизм давно заменили деньги. Это стала - не моя Родина. Кого же защищать? Ходорковских, Абрамовичей, Потаниных, Гусинских, Ельциных, Чубайсов, Смоленских и прочих, сколько их там, которые цинично и нагло обобрали весь народ? Чтобы они ещё больше жирели на нашей нищете? Нет, воевать-то пошёл бы, никуда не денешься, но как воевал бы – вот вопрос? По крайней мере, рисковать жизнью и не подумал бы, как в прошлую войну рисковали. И не было бы в ней ни Гастелло, ни Талалихиных, ни Матросовых.
- А в плен сдались бы?
- Не знаю. Это от обстоятельств зависит. По крайней мере, последней гранатой себя подрывать не стал бы, я не фанатик, Валерий. Нет в этом смысла, жизнь-то, как ни крути, одна всего. Это пусть политики себя подрывают, которые войны развязывают. Вот Гитлер правильно сделал. А чего ради народу погибать так нелепо за них? Я тебе вот что скажу: с нынешним самосознанием мы бы прошлую войну проиграли. Нынче веры в людях не стало.
Вот так-то, господа-товарищи! Это не какой-то бомж сказал, а бывший лётчик-истребитель, Герой Советского Союза, герой теперь уже не существующей страны…
Ну а самолёты перестали летать, авиация местных линий давно развалилась. Или её, вернее, развалили. Радуйтесь, кто приложил для этого руку и мозги. Впрочем, моей пенсии хватит только для руления самолёта, не больше…
Всё это я мог бы орать на улице, а чего ж, свобода слова, демократия. Но эта демократия для Жириновского, а не для меня. Это он может орать и бить морды, кому захочет на виду у всего мира – и ничего. Даже, извините, в сортире замочить может, а потом скажет, что мочил террориста. И ничего оправдают. Демократия же. Только вот с нынешней демократией что-то у нас диссидентов не стало. Куда ж они делись, эти несгибаемые борцы? А вот террористов развелось – несть числа. Кстати, Жириновский, он и кататься может по всему миру за наши налоги. Свобода передвижения – главная свобода и на неё деньги нужны. И не малые.
А вот орать на улице можно и без денег. Но меня бы сразу загребли за такую свободу слова. Кто бы я был? Диссидент? Кутузок в России не убавилось. А вот желающих побить безнаказанно морды диссидентам прибавилось. И намного. Да сейчас в диссиденты пол страны записать можно. Не потому ли и перевелись «настоящие» диссиденты? По крайней мере, не плачет теперь о них демократическая печать и телевидение…
Кажется, летом вся громадная страна бросала всё и устремлялась на юг, север, запад или восток. В крупных аэропортах ни в одно из направлений купить билет было невозможно. Они все расходились по блату. Поезда тоже брали штурмом. Ну а свобода? Это её сейчас нет, с наступлением так называемой демократии. Тогда ты был свободен, как ветер в поле. А ведь главное в этой большой стране и была свобода передвижения.
И ещё о диссидентах. Нет, не о периоде Сталина, о них разговора нет. А о диссидентах эпохи Хрущёва и Брежнева. Уж не знаю, то ли они Западу завидовали или просто немного психами были, но жили они все гораздо лучше, чем обычные люди. Какой свободы им не хватало? Американской? Итальянской? Чилийской? Кубинской? Испанской? Да в любой уважающей себя стране есть ограничение «свобод». Сроки, правда, не всем и не везде дают. Это верно. Ну а уж несогласие с политикой государства – это, извините, не диссидентство. В Америке тоже не все с ней согласны. А, может, во Франции единодушие? Или в Чили? Ну и что? В России есть хорошая пословица: на каждый роток не накинешь платок. Ну а то, что сажали за это - дураки были.
Зато слово терроризм в стране не знали, оно появилось вместе с внесением в страну западных «ценностей». Это сейчас тебя может увести милиция в кутузку за то, что ты спишь на скамейке в аэропорту или просто на газоне. А тогда, тогда забирали только пьяных. О, уж этим страна может гордиться! А сейчас ещё больше. Почему? Да потому, что у большинства народа и денег-то на большее, чем на выпивку, нет. Вот с этим я согласен с диссидентами всех мастей.
Работники аэропорта давно привыкли и не удивлялись тому, что постоянно перешагивали через спящих на бетонном полу транзитных пассажиров, потерявших надежду улететь в ближайшие дни к нужному им месту. Как правило, в громадной стране требовалось две-три пересадки, чтобы прилететь к месту назначения. Уж слишком велика она была. Вконец измотанные, но свободные пассажиры (деньги в карманах водились), спали, подстелив под себя газеты, купленные тут же в киоске, которые никто не читал: перестройка, может быть, хороша была со стороны, но в России она, простите, всем давно обрыдла. Не надоела, именно - обрыдла. Есть такое слово у народа, выражающее высшую степень огорчения, что означает: устали от неё, простите, до блевотины.
Взятка за билет, чтобы улететь вне очереди, доходила до двойной стоимости билета. У некоторых женщин в отделе пассажирских перевозок чуть ли не на каждом пальце было по золотой безделушке. Вот эти о диссидентстве не задумывались, и существующий строй их вполне даже устраивал. В СССР золото продавалось, не в пример той же водке, свободно, чего нельзя было сказать о продуктах питания. За ними, да и за спиртным особенно, выстраивались тысячные очереди иногда с вечера. Случались драки и убийства. Равнодушная и ко всему привычная милиция особо ни во что не вмешивалась. Да её и бояться-то давно перестали. За десятку всегда можно откупиться. Это сейчас нужны тысячи. А чего ж! Хотим жить по европейски, но народ-то живёт по азиатски. Да нет, пожалуй, хуже. Всё же север – есть север. Тут иные затраты на жизнь. Впрочем, на рынке было и тогда всё, что касалось продуктов питания. Но хотелось-то подешевле.
Прости, читатель, что отклоняемся от темы. Но это поможет тебе лучше представить, как и чем жила в конце второго тысячелетия последняя империя этой планеты. А ведь она бы, возможно, жила и сейчас. Ведь в ней день в день, даже час в час платили заработную плату, попробуй не заплати. Сейчас и по году могут не платить. И ничего. И на зарплату ту можно было жить. Не то, что сейчас. И если бы не пустые полки…
Так что же случилось? Почему развалилась империя? Можно происшедшее трактовать по разному, но согласиться с одним: всем её народам после развала стало хуже. Это бесспорно. Зададимся другим вопросом: знали ли её вожди, к чему ведёт так называемая перестройка? Пять её лет при непрерывной информационной поддержке западных ценностей перестроили всё мировоззрение советского человека. Он никогда не видел изобилия, казалось, изменится строй и сразу оно наступит. А этот Горбачёв ничего не делает только, как в народе говорили, сопли жуёт, а жизнь всё хуже. Но, много сделавший для дела мира во внешней политике, у себя внутри страны он оказался ни к чему не способен. Не смог перешагнуть через себя и поступиться догмами социализма. Или не хотел? Или для этого нужно быть отъявленным авантюристом от рождения, алкоголиком и одновременно, по некоторым сведениям, трусом, каковым был Ельцин, волею судьбы оказавшийся в нужном месте в нужное время, отомстивший всем своим недругам, решившийся на развал страны и смену социального строя?
Горбачёв своей нерешительностью подтолкнул его к этому. Да, Ельцин отомстил всем своим врагам, но больше всего «отомстил» советскому народу. Всё же 80% проголосовало за сохранение СССР. Прислушался к гласу народа? Да кому он, этот народ, нужен? На его (народа) обнищании семейство Ельцина (да и Горбачёва) стало иметь то, о чём и думать не могло в советское время. Цена «демократии» для народов ставшего бывшим СССР оказалась очень велика. В России по пьянке многое, что «принадлежит народу» было роздано олигархам, почти таким же авантюристам и ненасытным до власти и денег с фамилиями, отдалённо напоминающими фамилии польско-еврейского происхождения. Не будем говорить фамилии. Имеющий уши – да слышит. Впрочем, там и других хватает.
Страна это уже проходила в 17-м году. Только там была экспроприация или комедия по Ленину, а тут прихватизация или фарс по Чубайсу при поддержке мало чего соображающего от ежедневных пьянок президента.
Ах, Россия, Россия! За что же всё это тебе?
Или и правда ты так прогневила бога?
Всё это будет скоро, очень скоро. А пока на дворе жаркое лето 1989 года.
------------------------------
Утром в аэродромном диспетчерском пункте местных воздушных линий суета, шум, смех, анекдоты. В курилке – дым столбом. На вылет пришли сразу десятка полтора экипажей самолётов Ан-2 и почти столько же вертолётчиков. У каждого своё задание. Кто-то сегодня будет выполнять санитарные полёты, кто-то самые нелюбимые – рейсовые, кто-то полёты по нуждам других заказчиков, кто-то повезёт грузы в соседние города. Час им отводится на подготовку к полёту. Но что готовиться, если всё давно знакомо, если ты летал по этим трассам сотни раз? Пять минут уходит на метеорологическую консультацию, если, конечно, погода хорошая, а дежурный синоптик не вечно сомневающаяся во всём Окклюзия, пять – на подпись документов у дежурного штурмана и диспетчера.
- Ваш самолёт готов к вылету и заправлен, - сказал Клёнову диспетчер. – Загрузка полная, обратно – тоже. На какой высоте пойдёте? – спросил он, подписывая полётное задание.
- Чем выше – тем лучше. Жарко же.
- Выше девятьсот метров не могу дать.
- Подписывай.
- Посадку объявляю?
- Рано ещё, - посмотрел Клёнов на часы. – За 30 минут до вылета объявишь.
В курилке, как всегда собирались все вылетающие экипажи, как свои, так и транзитные, чтобы насладиться последней сигаретой на земле. Здесь же можно было услышать последние новости из мира авиации, поделиться мнением о происходящем в стране и мире, посмеяться над анекдотами, в которых главными действующими лицами были политические деятели.
- Америка добровольно вошла в состав СССР, - заливал кто-то из транзитников. - В ЦК КПСС идёт совещание. Докладывает Егор Лигачёв. Все области, - говорит он, - план по всем основным показателям выполнили. А вот в США, где первым секретарём работает товарищ Рейган, план по надоям молока и сдаче шерсти снова не выполнен.
- Ха-ха-ха! Рейган – первый секретарь!
- Гы-гы-гы! Ой, уморил!
- Добровольно! Хо-хо-хо, в состав СССР. Талоны, небось, ха-ха-ха, на всё тоже ввели!
Покурив и посмеявшись, разбегались по самолётам. Утро – самая напряжённая пора для диспетчеров. Разлёт. Самолёты и вертолёты взлетали через каждые полторы-две минуты и направлялись в разные концы страны и пункты региона. Над аэропортом стоял постоянный гул работающих двигателей.
Направились к своему самолёту и Малышев с Клёновым.
- А-о-х! – сладко зевнул Гошка. – Как хорошо спится на даче, едва не проспал. Будильника-то там нет.
- А как же просыпаешься?
- Настраиваю биологические часы, когда нужно – тогда и проснусь. Правда, если сильно устаёшь, может и не сработать.
- Ты один там живёшь?
- Аки перст.
- Скучно?
- Нормально. Я же, Дима, бомж, а они ко всему привычные.
- Да, - вздохнул Малышев, - ракет наклепали – девать некуда, теперь уничтожаем, а квартир не можем настроить. Что за страна уродская! Мне брат говорил, у них в эскадрилье один лётчик в… гараже с семьёй живёт. Стыдно!
- Кому, Дима?
- Государству нашему долбанному должно быть стыдно.
- Ему никогда не было стыдно. По крайней мере, - грустно улыбнулся Клёнов, - старик Хоттабыч может нам даже позавидовать, он-то в бутылке жил.
На стоянке у самолёта их встречал как всегда грязный и жизнерадостный Кутузов. Завидев направляющихся в его сторону лётчиков, он вскричал:
- Рад видеть соколов поднебесья, да обойдут вас стороной все недуги, в том числе перхоть, мозоли, икота и кариес! Разрешите доложить: самолёт готов, опробован, заправлен, замечаний нет. И тут же заныл: - Командир, когда же на химию снова? Надоело каждый день на работу ездить. Целый день ходишь-ходишь тут по перрону…
- И весь день во рту – ни грамма? – спросил Клёнов, здороваясь. – Агрономов тут нет, налить некому? Да и на раскладушке не полежишь.
- Точно, точно! – подхватил Кутузов. – Тоска летом на базе.
- Масло проверял, Алексей Иваныч? – спросил Малышев, зная известную лень Кутузова.
- Первым делом! – поклялся техник. – Я же по наряду видел, что на этом самолёте сегодня вы полетите.
- А если бы не мы? – улыбнулся Дима, взбираясь по стремянке на двигатель и отворачивая масломерную линейку.
- Что ты говоришь, Дима? После того, как три борта сразу вернулись - мы первым делом теперь лезем в маслобак. Дрыгало сгноит, если что…
Клёнов расписался в карте-наряде и в бортовом журнале за приёмку самолёта. Подошёл автобус с пассажирами. По упрощённой схеме билеты у трапа на местных линиях проверяли редко и они тут же полезли в самолёт.
Уже через десять минут самолёт взлетел и взял курс на Ак-Чубей. Погода была ясной и безоблачной, болтанки – этого бича пассажиров – с утра не было, и скоро они побросали приготовленные на всякий случай гигиенические пакеты и занялись каждый своим делом. Кто-то устроился удобнее и сразу заснул - есть категория пассажиров, мгновенно засыпающих от монотонного звука двигателей, кто-то развернул газеты, а кто-то просто уставился в иллюминатор, разглядывая красоты подстилающей местности, к которым лётчики привыкли и давно стали равнодушны.
Они шли на высоте 900 метров от уровня моря, но истинная высота не превышала триста-четыреста метров. С такой высоты всё было прекрасно видно. Через один час пятнадцать минут самолёт произвел посадку.
- Хорошие лётчики сегодня попались, - сказала одна из пассажирок, – другие, бывает, всю душу вытрясут, пока довезут. Спасибо вам.
- Это не нам спасибо – погоде, - улыбался Малышев. – Лётчики у нас все хорошие.
- Знаем, какие хорошие, - ворчливо сказал какой-то мужик. - В Бронск два дня назад летели – думали, не долетим. Так трясли, что все внутренности сдвинулись со своих мест. Хорошие. Как только таких летунов к полётам допущают. Вы-то вот не трясли нас, как требуху.
- Грамотные нынче пассажиры пошли, - улыбнулся Клёнов, когда прилетевшие цепочкой потянулись к вокзалу. – Больше нас знают.
Стоянки на местных аэродромах не превышают 15 минут. Обслуживать и заправлять самолёт не нужно, топлива им хватает и на обратный рейс. Здесь всё предельно просто, не нужно даже идти в АДП к диспетчеру и синоптику, потому что их просто нет. Есть только радист по связи с самолётами, и он же наблюдатель погоды. Он же включает и выключает аэродромные приводные радиосредсва навигации, когда об этом просят лётчики. Обычно это бывает в плохую погоду. А так весь полёт проходит визуально. И это очень удобно экипажам, ибо избавляет их от ненужной беготни.
Через пять минут привели пассажиров, и они взлетели с ровного зелёного поля аэродрома. Шли на той же высоте. Малышев, повозившись с навигационной линейкой, сказал:
- Дойдём обратно за час пять. Ветерок попутный.
- Угу, - кивнул Гошка и включил вентиляцию кабины, отчего пыль с пола от струи воздуха поднялась в атмосфере кабины. – Вот и летай тут в белой рубашке, - поморщился он. – Отчего это уборщицы так не любят в кабинах убирать? В салоне приберутся – и всё.
- Потому что никто с них этого не требует, - сказал Дима. – Я сегодня замечание запишу. А рубашки мне максимум на два лётных дня хватает, - добавил он, - затем в стирку. Поэтому воротники быстро изнашиваются.
Обратный полёт был так же спокоен и только при подходе к Бронску, когда их снизили до высоты круга, стало болтать. Спавшие пассажиры проснулись и схватились за гигиенические пакеты. Но болтанка ещё не была такой сильной, чтобы выворачивало внутренности, и их держали на всякий случай. Уж очень не хотелось стравливать завтрак на пол. Этого не любили лётчики, а ещё больше уборщицы. Но никто, слава богу, не обрыгался. Через пять минут произвели посадку и зарулили на перрон.
- Так, есть одни рейс, - подытожил Клёнов. – Обедать после второго будем? А когда у нас второй вылет?
- Через один час десять минут, - ответил Дима. – Может, в эскадрилью зайдём, план на завтра посмотрим?
- До пяти вечера его не однажды изменить могут, - возразил Клёнов. – А, впрочем, всё равно болтаться до вылета где-то нужно.
Встретившему их Кутузову оставили требование на заправку и направились в АДП. На метеостанции Танька-Окклюзия выписала им новый прогноз.
- Как погода по трассе? – спросила она.
- Хорошая.
- Это для вас хорошая, у нас есть метеорологические элементы: облачность, ветер, осадки и другие явления. Предупреждаю, что будут грозы.
-Ясно, сухо, тихо, - сказал Клёнов. – Нет пока никаких элементов и явлений.
В штурманской комнате при подписании расчёта полёта, новый дежурный штурман Ахатов, сменивший ночного, как всегда задал им пару контрольных вопросов, на которые ответили без труда.
- А теперь покажите мне полётную карту, - потребовал он, - я хочу на неё посмотреть.
- Повторный вылет, - сказал Гошка. – Чего её смотреть?
- Я вам первый вылет не подписывал, поэтому по инструкции обязан проверить.
- Давай, Дима, - кивнул Клёнов.
Лучше с Ахатовым не связываться, себе дороже. Это они знали. Человек мог любому испортить настроение своей педантичностью. Замечаний по карте он не нашёл и с выражением недовольства на лице подписал журнал, пробормотав при этом, что карта у них уже потрёпанная и пора получить новую.
- Распустил вас Агапкин, а за вами глаз да глаз нужен. Вам дай волю вы и без карт летать будете… партизаны.
- А зачем нам они, если мы трассы лучше этой карты знаем? Она же старая, пятидесятых годов, на ней многих населённых пунктов нет. В плохую погоду по ней заблудиться можно, - сказал Клёнов, выходя.
- Вот вы мне поговорите! – прокричал вслед Ахатов.
Подписали задание в АДП, и пошли в эскадрилью. Кроме Глотова и его помощника там никого не было. Командир сидел за столом над плановой таблицей и нецензурно выражался. Повод был. Оказалось, что поставил в наряд на выполнение рейса на завтра экипаж, который работал на химии. Это обнаружил Чувилов, составляя сводный план, и вернул Глотову на переделку.
- Это ничего, – успокаивал его помощник, - случалось, ставили в план людей, которые в отпуске были. А утром разыскивали, почему они на вылет не явились. Лето, запарка. Клёнов, какой у тебя налёт в этом месяце? – схватился он за график учёта.
- Сегодня будет 70 часов.
- Вот так! А число сегодня, - покосился на календарь, - двенадцатое. Значит, через четыре дня месячная норма. И что с тобой потом делать?
- В отпуск отпустить, - неуверенно посоветовал он.
- Какой отпуск? – подпрыгнул за столом Глотов. – Какой отпуск? Забудьте это слово! А кто работать будет?
- Так ведь саннорма!
- Продлим.
- Это на три дня, максимум четыре.
- При необходимости ещё продлят.
- Ещё два дня. А потом?
- Знаю, что тебя волнует, - отодвинул график Глотов. – А потом можешь в свой Ташкент слетать. Кстати, почему форму одежды нарушаешь? Сегодня на селекторной оперативке инспектор докладывал. Так и сказал: расхристанный командир навстречу ему попался.
- Да я только галстук снял, жара же.
- Жара, жара. Распустились! - ворчал командир. – А мне тут из-за вас выслушивай нравоучения. Больно надо!
- Да у инспектора от жары что-то случилось, - сказал Малышев. – Он решил, что командир не на вылет, а на танцы шёл.
- Ну, Никита Петрович умеет образно говорить. Мы ещё об этом на разборе поговорим. Чего пришли-то?
- На завтра план посмотреть.
- Смотрите, - подвинул Глотов график. – Но всё измениться может, сами знаете.
- Мы же вечером утверждённый посмотрим у диспетчера.
- Вот-вот. Не забудьте. Вдруг выходной поставлю, а вы на вылет приедете. Такие случаи не раз бывали. Сами знаете, что окончательно всё к пяти часам только утрясается.
Второй вылет у них задержался на 15 минут. Отдел перевозок не справлялся с потоком пассажиров. Там все работали на пределе. Летели на той же высоте, но стала развиваться кучевая облачность, способствующая развитию болтанки. Желающих поспать уже не было. На лицах пассажиров было видно одно желание: скорее бы всё это кончилось, скорее бы на землю.
Всё обошлось, никого не рвало, но люди выходили из самолёта с мученическим выражением на лице. Совсем не так, как утром.
В Ак-Чубее стоял рейсовый самолёт. Его командир Митрошкин с досадой говорил:
- На базе нормально запустился, а тут – никаких признаков работы. Похоже, что-то со стартёром. Тебе приказано взять пассажиров моего рейса, там есть транзитники. Они рискуют опоздать к смежному рейсу. Из Бронска сейчас вылетает ближайшим рейсом ремонтная бригада. Хорошо, что сюда 12 рейсов в день, через каждый час. Иначе бы до завтра пришлось тут загорать.
- Ну и загорай, - посоветовал Клёнов. – Рядом река, свежий воздух. А какие лещи в реке плавают!
- Чем их ловить, пальцем?
- В посёлке девушки красивые, - сказал Дима. – Для них удочек не нужно. Мы из-за непогоды тут не раз ночевали. Гостиница, правда, паршивая.
- Как будто я не ночевал, - покосился на него Митрошкин. – Девушки, девушки. Мне домой нужно. Я не Рома Гутеров.
Все засмеялись. Командир самолёта, красавец, весельчак и отрядный сердцеед Рома Гутеров был известен многим в объединённом отряде, особенно женщинам. Было в нём что-то такое, перед чем не мог устоять слабый пол и Рома с успехом этим пользовался. При мало-мальски удобном случае он не пропускал ни одной юбки. Женат он был третий раз и из-за своей любвеобильности платил алименты первым двум жёнам на троих детей. А нынешняя его жена чуть ли не ежедневно звонила в эскадрилью, справляясь, в какое время он прилетел с рейса. И стоило ему опоздать домой, как на следующий день он появлялся на работу с расцарапанным лицом.
- Я самый богатый человек бываю, когда аванс дают, - говорил он. – Потому что с него не берут алиментов. Расчёт же вижу только на бумаге в ведомости, а деньги за любовь отбирают.
Ему было безразлично, что перед ним за женщина: толстая колхозная доярка, худая ли, словно вобла, студентка университета или дородная, состоящая в законном браке, матрона. Итог был всегда одинаков и Рома делал в своей памяти очередную зарубку.
В Бронск они вернулись по расписанию. Некоторые пассажиры выходили уже серые, тащили за собой гигиенические пакеты и бросали в перронные урны, к которым сразу устремлялись ушлые местные вороны, в изобилии навившие гнёзда в ближней лесополосе, и с хриплым карканьем начинали драку за бывший обед пассажиров. За особо лакомый кусок они устраивали даже воздушные бои на потеху перронному люду. Затем наступала очередь сорок, и они добирали всё, что не смогли утащить вороны. Особо отчаянные пытались тащить даже пакеты, но роняли их к неудовольствию уборщиц, которым было вменено в обязанность поддерживать чистоту перрона, ибо на нём никаких пакетов, газет и прочего крупного мусора не должно быть. Всё это могло быть затянуто работающими винтами в воздушные тракты двигателей или в радиаторы охлаждения и привести к крупным неприятностям, если самолёт попытается с этим взлететь.
На метео Окклюзия снова спросила про погоду и опять предупредила о грозах. Ахатов с хмурым видом, молча подписал штурманский расчёт полёта. На столе перед ним стоял бокал с горячим чаем, который он пил от жары и духоты ещё сильнее обливаясь потом. За его спиной на тумбочке стоял электрический чайник. Кондиционер в помещении не работал уже второй день – сломался.
Подписав задание, они пообедали в лётной столовой, покурили в тени липы у здания штаба и направились к самолёту. Изнемогающий от жары Кутузов доложил, что самолёт заправлен и готов к вылету.
Взлетели по расписанию. Едва убрали закрылки и разогнали скорость, как началась болтанка. Как назло диспетчер не давал набрать высоту, там всё было занято другими самолётами. Сейчас уже не болтало, а просто швыряло и приходилось ежесекундно работать штурвалом, удерживая самолёт на заданной высоте и курсе. Был тот момент дня, когда начинает интенсивно развиваться кучевая облачность, быстро переходя в мощно-кучевую, близко к которой подходить опасно. А входить в неё категорически запрещено.
Уже при подходе к Ак-Чубею впереди показалась сплошная чёрная клубящаяся стена облаков. Радист аэропорта передавал, что с запада подходит мощная гроза.
- Дима, снижаемся до безопасной высоты, - приказал Клёнов. – В такую облачность входить не стоит.
Скоро они вошли в зону осадков, и болтанка прекратилась из-за резкого охлаждения воздуха. До Ак-Чубея оставалось всего тридцать километров. В кабине стало прохладно. В дожде видимости почти не было, и они пилотировали самолёт по приборам, только мельком бросая взгляды на едва видимую внизу землю. Иногда на несколько секунд входили в так называемую рвань – нижнюю границу облачности, которая становилась всё ниже. Клёнов настроил радиокомпас на привод аэропорта, который включил радист, не дожидаясь их запроса. Неожиданно резко тряхнуло и грохнуло так, что на мгновение они перестали слышать гул двигателя.
- Дима, ты пристёгнут? – спросил Гошка, вглядываясь в мутную пелену по курсу полёта. – Отверни вправо на двадцать, там немного светлее.
- Гроза проходит мимо и смещается на юго-восток, - сообщил радист. – Осадков пока нет, но поднялся сильный ветер.
- Понял вас, - нажал кнопку радио Клёнов.
- Мы как раз на неё идём, - сказал Малышев.
- Да, - кивнул Клёнов. – Как хреново без локатора, летишь, словно с завязанными глазами. Курс 270, Дима, выйдем на аэропорт с запада.
Едва успели развернуться, как вошли в мощный ливень. Начала падать температура двигателя, несмотря на то, что прибавили режим. Вдруг двигатель на несколько долей секунды дал перебои. Клёнов мгновенно включил подогрев воздуха на входе в воздухозаборники.
- Двигатель захлёбывается, - сказал он. – Как будто на подводной лодке плывём, а не на самолёте летим.
Они ушли уже в сторону от трассы больше, чем на 20 километров, но справа по прежнему сверкало и гремело. Лезть туда было безрассудно. Наконец справа показался просвет, дождь почти прекратился.
- Курс 360 градусов, - скомандовал Клёнов. – Полезём в этот просвет.
В этом просвете их и тряхануло. Словно кто-то гигантский схватил самолёт и с размаху бросил вниз. За несколько секунд потеряли почти 100 метров высоты. Из салона послышались женские крики ужаса. Но им сейчас было не до этого. Радиовысотомер показывал, что до земли осталось сто метров. Стрелка указателя скорости взбесилась, почти мгновенно изменяя показания на 50-70 километров.
«Попали в шквальный ворот, – понял Клёнов, помогая второму пилоту удерживать машину от кренов. – Кажется мы на стыке двух очагов».
Трёпка эта продолжалась секунд двадцать, не больше и прекратилась также неожиданно, как и началась. Но за это время они успели вспотеть. По курсу ещё была облачность, но уже не грозовая, осадков не было, а видимость стала хорошей.
- Кажется, проскочили, - осевшим голосом произнёс Малышев.
- Курс 70, - приказал Клёнов. – Держи прямо на привод. А ливень тут был сильный, взгляни вниз.
Там, внизу была видна какая-то просёлочная дорога сплошь залитая водой.
Через десять минут зарулили на перрон Ак-Чубея. Возбуждённые пассажиры, громко разговаривая, быстро покинули самолёт.
- Что интересно, так это то, что в такой обстановке пассажиры даже рыгать забывают, – сказал Малышев.
- Ты бы тоже забыл.
- Да меня и так никогда не тянет, - смахнул остатки пота со лба Дима и улыбнулся.
- Прорвались? – подошёл к ним Митрошкин. – Мощная штучка мимо прошла. Такой шквал подняла, думал самолёт мой перевернёт. Обратно этой трассой не ходите, там, в предгорьях, сейчас вся гадость в одну кучу соберётся.
- Мы этой штучке в шквал и попали. Тряхануло – будь здоров. Дима вон, наверное, пожалел, что не успел жениться на своей агрономше.
- Нет, - помотал головой Дима. – В бомжи не хочу. Дома старший брат с женой и ребёнком живёт, родители. Мне-то куда?
- Квартиру снимешь.
- Сейчас все на год вперёд деньги просят, а где их взять?
-Да уж, - вздохнул Клёнов, - лучше об этом не думать. Что там у тебя? – повернулся к Митрошкину, кивнув на самолёт
- Делают, - пожал тот плечами. – Сделают, скажут. В эскадрилью не заходил? Не знаешь, чего я завтра делаю?
- В графике у Глотова резерв стоял, так что завтра отоспишься.
- Чёрта с два! Если самолёт резервный будет – дополнительным рейсом куда-нибудь пошлют. Пассажиров-то тьма, словно тараканов. Ну, ладно вон вам ведут уже…
Они взлетели и тут же запросили разрешение следовать западной трассой. На коротких волнах в эфире стояла дикая какофония, мешали грозы. Их спросили причину изменения плана полёта, ответили: мешают грозы. Разрешение получили без проволочек и взяли курс на северный входной коридор Бронска. Правда, высоту выше 600 метров не дали. Ну и ладно. Здесь уже прошли грозы, существенно остудив воздух и поэтому болтанки почти не было.
Пилотировал самолёт Клёнов, а Малышев занялся бухгалтерий. Он подсчитал количество израсходованного топлива, количество перевезённых пассажиров, наработку двигателя на земле и в воздухе, общее количество километров, налёт за день и рабочее время.
- Налёт будет семь сорок пять, – сказал, закончив подсчёт. – Рабочее время одиннадцать сорок пять. Как при добром старом капитализме.
- Не забудь отметить обход грозы, иначе Агапкин решит, что мы ориентировку потеряли. Почти 20 минут сверх расчётного времени налетали.
- Уже отметил.
- Тогда закуриваем.
С обеих сторон чуточку, на пару миллиметров, приоткрыли сдвижные форточки фонаря кабины, и возникший перепад давлений мгновенно вытягивал дым из кабины. От пепла освобождались, поднося сигарету к этой щели и, он мгновенно и бесследно исчезал.
Доложили диспетчеру о пролёте входного коридора и получили условия подхода и посадки.
- Дима, сажать будешь ты, я страхую, - сказал Клёнов. – Связь тоже я веду.
- Понял.
С пилотированием Малышев справлялся хорошо и Клёнов почти не вмешивался, наблюдая за действиями второго пилота. Выполнили третий, четвёртый разворот.
- Бронск-посадка, 936-й на прямой, к посадке готовы!
- 936-й, я – Бронск, посадку разрешаю.
- Садимся! – подал Дима последнюю команду.
Через минуту они уже катились по полосе. На стоянке их встречал всё тот же Кутузов, но уже не такой деятельный, как утром. Он вяло махал руками, показывая: ещё немного на меня. Затем показал крест, что означало: стоп. Выключили двигатель.
- Всё! – выдохнул Дима. – Вот и ещё один день прошёл. – И пошёл открывать двери.
- Спасибо, ребята, хорошо довезли, - благодарили пассажиры.
- Это погоде спасибо, - привычно отвечал Малышев.
- Погоде? Да я на прошлой неделе летел сюда, такая же погода была, а качали нас лётчики так, что думал мозги вытекут. Не-ет, от водителей тоже много зависит.
- И куда это люди каждую неделю летают? – почесался Дима, глядя вслед уходящему автобусу. – Потому и стали такие грамотные. Больше нас знают. Вот беда-то!
---------------------------------
К двадцатым числам месяца большинство экипажей местных линий отлетало все мыслимые и немыслимые продления. Байкалов отозвал с АХР всех командиров звеньев, присутствие которых на точках было не обязательным, и усадил в кабины рейсовых самолётов. На одной из утренних оперативок лётного отряда он собрал весь командный состав.
- Обстановка складывается так, что к концу месяца отряд может полностью остановиться. Этого нельзя допустить. Вчера об этом же меня предупредил и командир объединённого отряда Бобров. Всех лётчиков, у кого ещё есть какой-то неиспользованный резерв по налёту взять под личный контроль. Придётся летать и нам, в том числе мне и моему заместителю, как рядовым пилотам. Чувилов, сегодня же займитесь формированием командных экипажей.
- Понял, командир, – кивнул тот.
- Летать придётся двум командирам в одном экипаже, один из которых будет выполнять функции второго пилота.
- А платить будут тоже как второму пилоту? – не удержался командир звена Радецкий.
- Не болтай чепухи! Покосился на него Байкалов. – Платить будут, как всегда платят.
- А я вот, к примеру, свои оплачиваемые часы вылетал. Что же, бесплатно летать?
- Нет, не бесплатно. Оплачиваться они будут вам по тарифу командира самолёта.
- Так бухгалтерия и оплатит! – скептически сказал Глотов.
- Оплатит. В связи с производственной необходимостью. Бобров обещал. Вопросы есть?
- Разреши, командир? – зашевелился начальник штаба.
- Давай.
- Из лиц командного состава мы можем сформировать максимум шесть экипажей, а этого недостаточно, чтобы прикрыть все рейсы. К 25-26 числу по моим расчётам все рядовые экипажи выдохнутся. Что тогда?
- Тогда нас с вами будут склонять на всех оперативках за недостаточно умелое планирование.
- Быть может, пригласить экипажи из других предприятий, как это делает первый отряд? – предложил Глотов. Уж очень ему не хотелось работать в качестве рядового пилота.
- В других предприятиях не лучше обстановка с пилотами, - отмахнулся Байкалов. – Мы с Заболотным зондировали этот вопрос. Чувилов, сколько молодых лётчиков пришло к нам из училища?
- Десять человек. Но они в отпуске и выйдут только в середине следующего месяца.
- Вызвать и организовать срочный ввод в строй.
- Не можем, они ещё приказом к нам не назначены.
- Так организуйте это! – повысил голос командир отряда. – Подготовьте рапорт об их вызове по производственной необходимости, Бобров подпишет. Командиры эскадрилий, обращаюсь к вам: на предварительную подготовку, тренажёр и ввод в строй этих людей даю вам неделю. Как хотите, но через неделю они должны сидеть в кабинах.
- Не получится, - засомневался Глотов. – Если мы сами будем летать, как рядовые, когда же с ними заниматься?
- Когда заниматься? – понизил голос Байкалов, что было предвестником его меняющегося настроения. – Я найду вам время. После полётов занимайтесь. А тренировку можете и в ночных условиях дать.
- Ё моё! Чего же, ночевать в кабине?
- Лётчики могут по 12-14 часов работать, а вы чем лучше?
- У них рабочий день не нормированный, - возразил Глотов.
- Ах, день не нормированный? – сузил глаза Байкалов, что продолжало говорить о его меняющемся настроении. Сейчас грянет буря. – А вы хотите 8 часов под кондиционером просидеть – и домой, под бок к жене? А получать зарплату больше, чем лётчики? За что? Глотов, я могу устроить тебе тоже не нормированный рабочий день.
Лётчики засмеялись. Все поняли эту фразу командира так: если не согласен – пиши рапорт об освобождении от должности.
- Да я то что, я ничего, - отработал задний ход Глотов. – Просто, кабы чего не вышло в спешке.
- Распланируйте свои полёты так, чтобы всё успевать, - жёстко закончил Байкалов. – Но мы не можем остановить санитарные полёты и полёты по обслуживанию нужд народного хозяйства. А вот часть пассажирских рейсов, возможно, придётся сократить. Ещё вопросы есть? Нет? Тогда по своим рабочим местам.
- И чего это училища выпускают лётчиков летом? – возмущённо говорил Глотов, шагая со своим заместителем к себе в эскадрилью. – Неужели нельзя выпускать их в апреле? Самый разгар работ, а у них, видите ли, отпуск.
Не хотелось, ох как не хотелось летать Глотову целыми днями в такую погоду: жара, грозы, болтанка.
- Пускай отдыхают. Неизвестно, когда теперь придётся в хорошую погоду отдыхать.
- Ха, пускай отдыхают! А мы тут вкалывай и, возможно, бесплатно, - не мог успокоиться командир эскадрильи.
И только командир санитарного и аварийно-спасательного звена и бывший командир эскадрильи Бек был абсолютно спокоен: полёты его подразделения не остановят ни при каких обстоятельствах, как и не дадут ему в звено молодых лётчиков. У него, выполняющего самые сложные виды полётов, были в звене только опытные пилоты.
В эскадрилье Глотов обнаружил несколько своих лётчиков, сидевших по разным углам. За его столом на стуле развалился Дима Малышев.
- Чего собрались, тунеядцы? – спросил их он. – Уходи с моего места, - двинул Малышева, - будешь командиром – тогда и посидишь тут.
- Да вот явились узнать, что нам дальше делать? – ответил за всех Митрошкин.
- Продлёнки все отлетал?
- Двадцать минут осталось.
- Всё ясно. А у тебя, Клёнов?
- У меня ещё меньше.
- Дела, - покряхтел командир. – Что же с вами делать? Пишите рапорты на отгулы, - решил он. – Зачем вы мне нужны тут, если больше летать не можете. Но тридцатого числа чтобы были здесь, как штыки. Там новый месяц начнётся.
Процедура писания рапортов заняла пару минут. Глотов подписал их и отдал начальнику штаба:
- Положи их куда-нибудь. Да, Клёнов? Ты смотри из Ташкента не задержись. Предупреждаю персонально, знаю, что туда полетишь.
- Не задержусь, командир.
Вечерним рейсом он улетел в Ташкент. Билет брать и не думал – бесполезно. У него был стеклянный билет – бутылка украинской горилки. Взяли бы и так, но традиции нужно уважать. В 12 ночи прилетели в Ташкент, а через час Гошка уже обнимал жену.
- Когда? – спросил он.
- Скоро, - прошептала Алёна.- Врачи говорят, что там девочка. Ты не против?
- Я её люблю, - потёрся он об волосы жены.
- А меня уже не любишь? – шутливо надула она губы. – Конечно, я толстая такая.
Они сидели на балконе. Ночь, как всегда в Ташкенте, была тихая и душная.
---------------------------------
от автора.
То, что вы прочитали, читатель, когда-то было. Увы, сейчас местных линий практически в стране не осталось. И это очень печально.
Г Л А В А 15 . НЕМНОГО О В Е Р Т О Л Ё Т А Х
Вертушкой тебя окрестила в Афгане война,
Ты быль и легенда, ты нужен во все времена.
Где бой иль беда и вертушки на помощь идут,
А на гражданке тебя вертикальным зовут.
Подумаешь там, вертолёт! – грубо бросит пилот.
Романтикой неба живёт лишь один самолёт.
Но кто чего стоит, уже доказала война,
И жаль, что машинам у нас не дают ордена.
Это не мои слова. Это слова из песни, которую я не раз слышал в прекрасном исполнении уфимского лётчика командира Ту-134 Александра Макарова, ранее летавшего на вертолётах. Он неплохо играет на баяне, гитаре, пианино, пишет стихи, но ещё лучше поёт. Возможно, это его слова.
Признаюсь сразу, читатель, я не вертолётчик. И на вертолётах летал лишь несколько раз в качестве безбилетного пассажира, благодаря лётному братству. Нужно было лететь и не с целью катания, а по производственной необходимости. Кажется, дважды летал на Ми-1, всего раз – на Ми-4 (таких вертолётов уже нет) пару раз на Ка-26 и несколько раз на известном всем Ми-8. И не скажу, что был от этого в восторге. Шум, вибрация и совершенно другая техника пилотирования по сравнению с самолётом. И этих нескольких полётов было достаточно, чтобы укрепить меня в мысли, что летают на вертушках мужественные и рискованные люди.
Когда-то на заре вертолётостроения пилотов на них переучивали едва ли не принудительно. Пилоты самолётов, не привыкшие висеть над землёй без скорости, смотрели на этот аппарат, как на тупиковую ветвь авиации. Да и аварийность в этой «тупиковой» отрасли была большая. «Прощай, жена, прощай, приплод – иду летать на вертолёт!». Не правда ли, мрачноватый юмор? А вот ещё: «Два движка, два киля – и покойник у руля». Ещё мрачнее. Что это? Не догадаетесь. Это пилот вертолёта Ка-26 известный своим схлёстыванием соосных несущих лопастей. Велик был и так называемый человеческий фактор: сказывалось отсутствие опыта, многое приходилось делать впервые. Естественно, были ошибки. И хоть говорят, что лётчикам ошибаться нельзя, всё нужно предусматривать ещё на земле, до полёта, но как всё предусмотреть? Да и вообще есть ли люди на земле, независимо от профессии, которые ни разу не ошибались? Не ищите, таких нет. Живы оставались те, кто вовремя замечал и исправлял ошибку. Немногим помогало, как говорят, чудо. Ну а остальные, что ж…
История вертолётолетания в Бронске началась с лёгких машин Ми-1, Ка-15 и Ка-18. Жаль, но их давно нет. И почему всё старое у нас так безжалостно уничтожалось? На них-то и набирались опыта первые вертолётчики. Но по настоящему оценили вертолёт тогда, когда появился Ми-4, способный перевозить не двух-трёх человек, а целую бригаду буровиков. При бездорожье в крае, где нефтяные вышки рассеяны по всему региону, как грибы, он стал незаменим.
Фёдор Бобров брал любую технику, которую ему предлагали. Мало того, он постоянно выпрашивал что-то новое. И всему находилась работа. Пять эскадрилий вертолётов разных типов бороздили небо региона от зари до зари. На смену отработавшим ресурс машинам поступали новые аппараты. Апогей расцвета наступил с поступлением тяжёлых машин Ми-8.
Этот многоцелевой вертолёт возил вахты, большеразмерные грузы на внешней подвеске, выполнял санитарные и аварийно-спасательные полёты во время паводков и техногенных катастроф. Когда недалеко от Уфы взорвались и сгорели два поезда - основная нагрузка легла на эти машины. И что бы делали без них? Они вывозили раненых людей с труднодоступной местности, где произошла трагедия, днём и ночью. А садились прямо в центре города рядом с ожоговым центром. Тогда работали и военные, и гражданские лётчики. Вертушки организовали над городом буквально карусель и раненых едва успевали выгружать.
Я тогда, действующий лётчик, только утром прилетевший откуда-то с дальнего севера, сразу понял, едва услышав непрерывный гул вертолётов над городом: случилось что-то страшное. Вертушки заходили над крышами с интервалом в три-четыре минуты. Никакие учения не разрешают полёты тяжёлых машин над городом. Они садились всего в пятистах метрах от нас. И мы, лётчики, понимая, что чем-то можем помочь, пошли туда.
Читатель, мы с тобой не видели, слава богу, атомных бомбардировок. И дай бог, чтобы их не увидеть никогда, никому. Это страшно. Нет, сначала это жутко. Я помню, как мы осторожно вынимали из вертолёта красивую девушку, почти ещё ребёнка, с… куском рельса в животе. Какая страшная сила бросила её на этот исковерканный рельс? Вытаскивать его было нельзя – откроется интенсивное кровотечение, и спасатели просто его отпилили. Конечно же, она была без сознания. Выжила ли она, не знаю, но я о ней вспоминаю до сих пор. Это жутко, поверьте, когда у вас из живота торчит рельс. Кстати, у неё совсем не было ожогов, как у многих других раненых.
А на следующий день мне довелось пролететь на низкой высоте над этим районом. И весь экипаж испытал шок.
- Да это же, чёрт возьми, Хиросима! – удивлённо воскликнул штурман.
Да, это была Хиросима. В радиусе нескольких километров выгорели деревья. Как будто и не было таёжного леса. Хорошо, что ещё не было рядом никаких селений. Хорошо, что вокруг пересечённая местность. Сверху казалось, что сотни гектаров просто посыпаны серым пеплом. Просто удивительно, что в такой обстановке могли выжить люди, ведь в эпицентре температура взрыва достигала больше тысячи градусов. В маленьких болотцах и речушках выкипела вода. Она испарилась.
И вот туда садились вертолётчики, как военные, так и гражданские. Для профессионала любая посадка – там где можно сесть – не вызывает особых трудностей в хорошую летнюю погоду. Но дело-то не в этом. А в том, что бы делали, не будь этих машин? Безымянные лётчики, безымянные вертолёты. Да и кто же в такой обстановке спрашивает фамилии своих спасателей. Не до этого. Словно само провидение распорядилось создать в Уфе военное вертолётное училище, которого теперь уже нет. На долю его лётчиков пришлись основные спасательные работы. Спасибо вам, ребята. Вывезенных вами раненых потом увезли лечиться во многие страны Европы. Кто-то остался жив?
Немалую роль в этом сыграли и вертолёты Ка-26, которых в то время было в Уфе около 30 штук и вертолёты Ми-8, которых тоже уже там нет.
Но мы, читатель, говорим про Бронск. Ты, вероятно, догадался, что такого полуторамиллионного города нет, его выдумал автор. Но продолжаем.
В авиаотряде Бронска тех же Ка-26 было столько же. И их не хватало. Они выполняли полёты по патрулированию всевозможных трубопроводов, линий ЛЭП, работали по облёту бесчисленных нефтяных качалок, по заказу ГАИ патрулировали дороги, выполняли санитарные задания в те районы, куда не мог сесть даже неприхотливый Ан-2. Помимо этого они выполняли специализированные авиационно-химические работы, выполняли аэрофотосъёмку и геофизические работы стратегического характера по зондированию определённых районов не только в своем регионе, но и в районах крайнего севера. Работы хватало всем. Не хватало вертолётов и экипажей. Да и где их хватало? Такого региона в СССР не было. Специализированные центры по переучиванию на эту технику работали с полной нагрузкой. Но этого было мало.
Благодаря связям Боброва в министерстве и управлении, с 1980 года в авиаотряде обновилась половина вертолётного парка. Они работали даже с большей напряжённостью, чем самолёты. Не было экипажа, который не отрабатывал бы месячную санитарную норму – сто часов. Её, как правило, продляли на 25%. Всё равно не хватало. Начальники штабов ломали головы, как «уменьшить» рабочее время экипажей. Его не приписывали, а всячески не… дописывали. Это феномен, если учесть, что гигантская страна просто погрязла в приписках. Но в авиации были свои «приписки».
И так было по всей громадной стране от китайской границы до мыса Шмидта, от пролива Лаперуза до Балтийского моря.
Была у вертолётчиков в силу специфики работы и своя болезнь – это высокая аварийность. На одном из «круглых столов» бывшего государственного авиационного надзора в 1990 году собрались пилоты ПАНХ (так называлась малая авиация) со всего Советского Союза. Тема одна – безопасность полётов в этой отрасли. И начали разговор с почтения памяти погибших. Большой авиационный начальник Борис Грубий огласил собравшимся делегатам секретную в то время статистику. Вот некоторые цифры. В 1986 году в начале перестройки в отрасли произошло 186 авиационных происшествий, в которых погибло 257 пассажиров и 67 членов экипажей. В 1987 произошло 177 происшествий, в 1988 – 156. А вот в 1989 уже 178. Но то, что происходит в 1990 году, порождает настоящую тревогу: только за шесть месяцев этого года уже произошло 137 происшествий.
В чём причины?
А на причины каждый смотрит по своему, защищая честь мундира. Иногда дело доходит до абсурда, за которым истинной причины уже и не найти. Если экипаж погибал, то обычно и старались по мере возможности всё свалить на экипаж, ведь мёртвые, как известно, «сраму не имут».
Если взять статистику, то она, казалось бы, даст беспристрастный ответ: столько-то происшествий произошло по КПД, столько-то по метеорологическим условиям, а столько-то (70-80%) по вине лётного состава, в основном из-за недисциплинированности. А если так – значит нужно нажать, ужесточить, искоренить, закрутить гайки…
И закручивали. Так закручивали, что одно училище в стране практически работало вхолостую, если ещё учитывать списанных по состоянию здоровья пилотов. Лётчиков, оставшиеся в живых после происшествий, с работы, как правило, в назидание другим выгоняли, а некоторые, не согласные с выводами комиссий, уходили сами. А количество происшествий, тем не менее, росло.
А комиссии продолжали делать выводы: это происшествие произошло из-за «низкого политико-морального состояния экипажа», это из-за расхлябанности, это… И если свести все причины – получится одно: дисциплина. Понятие очень многогранное. Дис-ци-пли-на!
А где же корни этой недисциплинированности? Страдают отборы в лётные училища? Да, это имеет место быть. Вольно или невольно создаёт недисциплинированность внешняя среда? Да, такое может быть. Недоученность? Да, есть такое. А переоценка своих профессиональных возможностей? А усталость лётного состава? Такое в анализах почти не звучало. Имелось в виду, что это тоже дисциплина.
В итоге складывалось впечатление, что 70-80% пилотов в авиации ПАНХ самоубийцы.
А вот другое. Австралия, Канада, Сингапур, Швеция. В этих странах летают практически безаварийно. Что же, там за штурвалами сидят другие люди? Не самоубийцы, как в СССР? Но отчего тогда в Союзе столько «самоубийц»? И почему в военной авиации страны, которая в то время сжигала в четыре раза больше топлива, чем весь Аэрофлот, намного меньше происшествий?
В чём же, чёрт возьми, причина? А причина в множественности и в разнице выполняемых задач.
Читатель. Я пролетал на самолёте малой авиации больше 10 лет, и налёт составляет больше 9000 часов. Из них половина – бреющие полёты на высоте 5-50 метров. Как-то я пригласил знакомого военного вертолётчика на оперативную точку, где выполнял АХР. Сделал он со мной несколько полётов и вижу – заскучал. Каждый полёт длится 15 минут, в каждом полёте – 8-10 заходов на поле и пролёт над ним на высоте 5 метров. Каскад наборов высоты, разворотов, снижений. В первом же полёте он потерял ориентировку и не смог найти аэродром. Жуткая вонь химиката и страшная жара в кабине его не так смутили, как этот бесконечный каскад фигур. Вечером за ужином он спросил:
- Ну и сколько вы сегодня налетали?
- Как всегда 8 часов, - ответил второй пилот. – А в кабине провели 12 часов.
- И завтра будете живые? – удивился знакомый. – Вы же только разворотов на бреющем сделали, - он на мгновенье задумался, подсчитывая, - более четырёхсот. Мне за год столько не сделать. Вот это практика!
На второй день знакомый сел в свою машину и уехал, а мы продолжали ежедневно работать в таком темпе 10 дней без выходных. Какие к чёрту выходные, агротехнические сроки сжаты. Как говорят, день год кормит. И разрешалось работать без выходных. А человек – есть человек. Даже машины устают. К вечеру от такой работы притупляются все чувства наполовину, пилот в кабине становится словно робот. И порой адекватно оценивать полёт бывает непросто. А ведь на бреющих полётах любое дело решают секунды, иногда – доли секунд. Зевнул – и вот оно, происшествие. На что его списывать? Можно на дисциплину, можно на недоученность, а можно и на низкий морально-политический уровень. Хотя этого я, честно сказать, не понимаю.
А сейчас зададимся вопросом: всё ли благополучно в отрасли с руководящими документами, регламентирующими лётную деятельность? Рядовой пилот, не стесняясь в выражениях, скажет: благополучно далеко не всё. Чиновник от авиации, защищая честь мундира, скажет так: делается очень многое, делается всё возможное. Но есть ли от этого польза?
Когда я прочитал в газете «ВТ», что в бытность ещё не полностью развитого социализма придумали КСУКАП – не бойся, читатель, сейчас расшифрую – я долго думал, как это применить на практике. Комплексная система управления качеством авиационной продукции. Как этот КСУКАП будет управлять полётами? Ведь продукция лётчиков – это полёты самолётов и вертолётов. А на полёты и без пресловутого КСУКАПа столько написано регламентирующих документов, что они не в состоянии уместится в памяти пилота. Жизнь показала никчёмность этого творения, и оно тихо умерло, не успев нанести особого вреда. Но это было только одно из слагаемых «всего возможного».
В той же газете я прочитал интересную формулировку: лётное происшествие по вине техники, которой… нет. Позвольте, что за ерунда? Нет такого в анализах. И не говорил об этом замминистра Грубий. Да и министр никогда не говорил. А вот рядовые вертолётчики говорят.
Был когда-то разработан в министерстве авиационной промышленности так называемый ДАРМ (дальномерно-азимутальный радиомаяк) размером со средний чемодан, не требующий к себе особого внимания, ибо работал он в автоматическом режиме. Как бы облегчил он работу пилотов, летающих на тысячи посадочных площадок, не оборудованных никакими техническими средствами. Попробуй в таких условиях найти в тундре или в тайге буровую установку. Это почти то же, что искать иголку в стоге сена. Сколько тысяч тонн было сожжено дорогого топлива, когда пилоты возвращались, не выполнив заданий? Да кто ж это считал?
А сколько происшествий произошло из-за этого? На несуществующий же ДАРМ их списывать, если пилот непреднамеренно отклонился от трассы и столкнулся с препятствием? Конечно на недисциплинированность.
Тем более, что этот ДАРМ, испытанный в Тюмени и Жуковском А. Майоровым и В. Киселёвым существовал в… одном экземпляре. На большее Аэрофлоту сил не хватило. А в скольких анализах по лётным происшествиям ещё будут писать, что пилот не справился с управлением, а значит он и виноват. Ну а кто же ещё? Пилот, он всегда крайний. А не тот, кто отказался от внедрения ДАРМа. Вот вам и «делается всё возможное».
Снежный вихрь. Эти слова имеют особый смысл для вертолётчиков. Многие панически боятся попасть в него. Но… попадают. Ежегодно погибает 8-10 экипажей в 2-3 метрах от земли. Для тех, кто ещё не понял, поясняю: вихрь этот искусственный и создаётся при посадке несущими лопастями вертолёта. Земля теряется из виду и…
Не верите? Попробуйте зимой сесть в поле в пасмурную погоду. А вот был в Якутске такой пилот-инструктор Е. Альков, не боявшийся снежного вихря. Он научился в нём садиться и научил этому своих коллег в Якутии. Но опыт его так и остался не востребованным. В министерстве посчитали, что не садиться нужно в вихре, а выходить из него. И ждать, простите, когда снег растает? Но что сделать легче однозначно не скажут и сами вертолётчики. А люди продолжают гибнуть.
В авиации любое хорошее дело можно похерить, прикрываясь безопасностью полётов. Ох, уж эта безопасность! Зачем тренировать лётчиков в вихре? А вдруг что случится? Кто отвечать будет? А так, сказал нельзя – и всё. Ну а уж если попал пилот в такие условия – сам и виноват. Сказано же – нельзя. Куда лез? Вот и дисциплина. Вот и «всё возможное».
Многие недоработки, нежелание брать на себя ответственность всегда можно прикрыть безопасностью полётов. Вот был такой случай. На корабле тяжело заболел человек, и ему нужна была срочная эвакуация на землю. Вывезти его можно было только на вертолёте. Казалось бы, в чём же дело? Не было погоды? Была. Не было вертолёта? Был и не один. Может, не было лётчиков? Были. А человек умер. Оказывается, у вертолётчиков не было разрешения садиться на палубу корабля. В тайге и тундре на не обустроенные посадочные площадки без радиосвязи и наземных навигационных средств они садиться могут, а на твёрдую палубу корабля с радиоприводом - нет. И никто из начальства не взял на себя ответственность слетать за больным. И умер человек.
Как-то я спросил Сашу Макарова, пилота первого класса, летавшего одно время командиром на Ми-8, смог бы он сесть на палубу корабля? Тот улыбнулся:
- Я на крышу вагона смогу сесть, не только на палубу.
И тогда я рассказал ему эту историю.
- Читал я об этом в газете, - ответил он. – Стыдно за авиацию. Слетал бы я на корабль. Да и не я один. Посадка на палубу не представляет особой сложности. Но что бы потом было? Ведь некоторые наши документы до абсурда доведены. А объясняться с нашими твердолобыми инспекторами никому не хочется. Нервы дороже. И талон – тоже.
В конце семидесятых годов прошлого века в Тюменской области сильно горела тайга. Над тайгой на сотни километров стоял густой смог. Мы в тот период прилетели на Ан-2 с грузом в один из северных аэропортов. Там был большой десант, готовый к выброске на очаги возгорания, но не хватало вертолётов и самолётов. В АДП мне сказали, что со мной хочет поговорить второй секретарь тюменского обкома КПСС.
- Полетите на выброску десанта, - коротко приказал он.
Я ответил, что не имею права этого делать, так как нет такого допуска, да и подчинены мы другому управлению.
- Что? – удивился секретарь. – Вы кто, пилот?
- Да, - растерялся я.
- Значит, самолёт водить можете. А они могут прыгать в огонь, - указал на десантников. – Здесь за всё отвечаю я. Выполняйте. И он расписался в полётном задании.
Попробуй в то время не выполни приказа партийных чиновников. Я до сих пор помню того человека. Не побоялся взять на себя ответственность. Но ведь там тайга горела, дело государственное. А тут человек. А что в России человек стоит? Ну, умер и умер. Но зато безопасность полётов обеспечена.
А бронские вертолётчики в условиях снежного вихря и белой мглы, когда на глаз высоту полёта определить невозможно, садились следующим образом. Зависнув на десяти метрах, они выбрасывали в форточку какой-нибудь тёмный предмет, хорошо видимый на белом фоне, обычно шапку или куртку. Она падала на снег и служила ориентиром для подхода к земле и посадки. Научно ни в каких документах и методических разработках о таком методе посадки не сказано. Но чёрная шапка выручала многих и не раз.
Бог миловал, бронские авиаторы в условиях снежного вихря не гибли. Но это не значит, что летали они безаварийно. Были аварии, были и катастрофы. Но по другим причинам. Особенно на капризных соосных вертолётах Ка-26 по причине так называемого человеческого фактора, а точнее из-за нарушений правил полётов. Довольно часты были схлёстывания на земле несущих винтов. Вертолёт полностью из строя не выходил, но лопасти разлетались на куски, и их приходилось менять.
Не обходилось и без казусов. Как-то на одной из оперативных точек в 200 км от Бронска произошло схлёстывание лопастей вертолёта. Немного попрыгав и подёргавшись, машина накренилась набок, огрызки лопастей со свистом разлетелись окрест. Перепуганный пилот успел выключить двигатели и выпрыгнуть из кабины, опасаясь пожара. Но пожара не произошло. Уже через несколько часов туда прилетела комиссия на вертолёте Ми-8 во главе с начальником АТБ Дрыгало и командиром вертолётного отряда. Причину выяснили быстро. Встал вопрос его эвакуации на базу, где ему поставили бы новые лопасти. Аппарат этот можно бы спокойно увезти на КАМАЗе, но кто-то предложил его увезти на внешней подвеске. Сказано-сделано. Прицепили его к Ми-8, на котором прилетела комиссия, и полетели. В левом командирском кресле восседал командир отряда, в салоне – члены комиссии и экипаж Ка-26. И всё бы было хорошо, если бы…
Уже на подлёте к Бронску они попали в мощный слой инверсии с ограниченной видимостью и по какой-то причине груз начал раскачиваться с всё увеличивающейся амплитудой. Остановить этот опасный процесс командир отряда не смог, и дело запахло керосином. Когда крены Ми-8 достигли опасных значений, Дрыгало вскочил с места и рванул в кабину.
- Руби! – заорал он. – Руби, пока не наеб…сь!
Командир нажал кнопку, челюсти тросоруба, лязгнув, сделали своё дело, и практически целый Ка-26 брякнулся с 500 метровой высоты рядом с автострадой, превратившись в груду металлолома и перепугав водителей проезжающих автомашин. Они затормозили и бросились к упавшей машине. Каково же было их удивление, когда не обнаружили в ней людей.
- Ни хрена себе! Он чего же, беспилотный что ли? Где же лётчики? Вот чудеса!
- Наверно с парашютами попрыгали, - предположил кто-то.
- Где же тогда парашюты? – резонно возразили ему и все задрали головы в небо. Парашютов видно не было. Лишь вдалеке, едва слышимый угасал гул Ми-8.
Тогда позвонили в милицию. Скоро подкатили милицейские начальники. Осмотрели место падения.
- А где же лётчики? – спросили они водителей.
- А хрен их знает, - пожали те плечами.- Сами дивимся.
- То есть, как это хрен знает? – повысил голос старший начальник.
- А их тут и не было.
- Где не было?
- В вертолёте.
- Он что же,- кивнул начальник на груду железа, - один сюда прилетел?
- Выходит так.
-Ни хрена себе! Ничего тут не трогать.
Старший начальник обескуражено почесал затылок и пошёл к машине докладывать о чудесном явлении более старшему начальнику.
Остаток пути до базы не подлежащий восстановлению вертолёт проделал на автомашине.
И снова работала комиссия. Теперь уже из территориального управления. По её решению у командира отряда выхватили из свидетельства талон нарушений №-1. Многострадальный Ка-26 списали.
- Это не удивительно! – злорадствовал в курилке командир Ту-134 Владимир Палда. – Нужно было за управление в том полёте не командира лётного отряда сажать, который мало летает, а опытного рядового лётчика, который ежедневно подвески таскает. Он бы такого не сотворил. Эх, система! Дурдом да и только!
- Юмор!- соглашались с ним.
- Был бы юмор, если бы ещё рядом с Ка-26 и Ми-8 шлёпнулся.
- Едва не убили лётчики, - говорил начальник АТБ Дрыгало своим заместителям, разливая после посадки по стаканам спирт, чтобы снять стресс. – И дёрнул же чёрт нас тащить этот Ка-26 на подвеске. Теперь списать придётся. Ну, за воскресение из мёртвых!
В авиации подчас смешное и трагическое ходит рядом. Теперь уже в прошлом веке летел как-то громадный вертолёт Ми-6 в город Игрим, имея на борту вахту буровиков. Всё у вертолёта прекрасно работало, экипаж уже видел аэродром и снижался, как вдруг…
Один из вахтовиков сидел у закреплённой на полу лебёдки и от безделья ударял ногой по защёлке стопора троса, приподнимая её. И с каждым ударом трос на какое-то количество отматывался и уходил вниз под брюхо вертолёта. Если бы этот человек начал своё занятие на пару минут позже они бы успели сесть. Трос, разматываясь, раскачивался под брюхом, пока его потоком воздуха не затянуло на рулевой винт, расположенный на хвостовой части. Вот и всё! Смешно? Вертолёт ни с того ни с сего стал вдруг неуправляем. А неуправляемые вертолёты падают, падают жутко, вращаясь вокруг вертикальной оси. Экипаж так и не успел ничего понять. Машина упала в 1,5 км от аэродрома. Погибло несколько десятков человек. А тот, который ногой, кажется, остался жив.
Уникальная машина этот вертолёт. Что он только не делает в народном хозяйстве. И лётчики (вот уж где недисциплинированность) упорно расширяли сферу его применения. Как вы думаете, можно ли вертолётом ловить рыбу? Предвижу однозначный ответ: конечно же, нет. Оказывается можно. Но нужно отдать должное, для этого нужна филигранная техника пилотирования.
Давно это было, в 70-х годах. Работал экипаж теперь уже ушедшего в историю авиации вертолёта Ми-1 на одной из оперативных точек. Рядом было большое озеро. А в озере рыбы всякой тьма тьмущая. И захотелось ребятам свежей рыбки. Но как её поймать? Удочек нет, плавсредств – тоже. С бреднем в воду не полезешь – холодно. А рыбки всё равно хочется.
- Будет рыба, - сказал командир вертолёта. – Поймаем.
- Каким образом? – усомнился авиатехник.
- На озере, я видел сверху, браконьеры сети ставили.
- Ха, сетей там много. Но как до них добраться? Браконьеры-то на моторных лодках.
- А мы на вертолёте, - улыбнулся командир. – Запускай!
Он взлетел и снизился над водой там, где были сети. Опустил переднюю стойку шасси в воду и стал ей утюжить воду до тех пор, пока сеть не зацепилась за колесо. Потом взял ручку управления на себя и потащил сеть к берегу. Громадные рыбины трепыхались в ячейках. Некоторым везло, они падали в воду и оглушённые от удара, но живые, ныряли ко дну.
- А ты сомневался, - улыбнулся рыболов. – Собирай, я ещё слетаю. Там сетей много. – И снова прыгнул в кабину. – От винта!
- Есть от винта! – радостно вскричал техник. – Вот это рыбалка! Ну, даёшь, командир!
Но второй полёт был не так удачен. Во время траления порыв ветра бросил машину на воду. И каково же было изумление браконьеров, когда они, приплыв за уловом, обнаружили в своих сетях ещё и вертолёт. А на редукторе несущего винта, торчащего из воды, сидел, словно петух на плетне горе-рыбак, трясущийся от холода.
Но это ещё ерунда. Вот есть такое озеро – Сиваш. Или гнилое море. Но вода там совсем не гнилая и рыбка водится. Ходи с острогой и нанизывай рыбку, благо глубина там, где по колено, где по пояс. Но не везде есть рыбка, она всё больше далеко от берега плавает. Да что для авиации расстояния?
И вот экипаж тяжёлого вертолёта Ми-8 решил порыбачить. Нет, они не вытаскивали сети носовой стойкой. То ли не догадались, то ли сетей не было. Да и дело это опасное. Они просто взлетели и ушли на несколько километров от берега. Затем снизились и стали выискивать рыбный косяк, сверху-то хорошо видно.
- Пора! – сказал командир и начал снижаться до высоты двух метров над водой.
- Не поймаем рыбы – так хоть искупаемся, - улыбнулся второй пилот.
-Да, жара! – вздохнул бортмеханик, вытирая пот со лба. – Полный штиль. Вон волны-то совсем нет. Не помешает освежиться.
Зависнув на двух метрах над водой, они включили автопилот, выпустили лесенку и попрыгали в воду. Автопилот на Ми-8 хороший, не раз проверяли. Правда, на земле, но какая разница! Машина висит в нужной точке, как вкопанная. И она висела. А экипаж резвился в воде. История не сохранила для потомков, поймали ли они рыбу, но зато сохранился старый приказ.
Итак, экипаж резвился в воде, а над их головами гудел управляемый автопилотом вертолёт. Резвился довольно долго, пока кто-то не закричал:
- Мужики, он поднялся!
Все бросились к свисавшей из дверей лестнице, но дотянуться до неё не могли. Тогда попробовали поднять на свои плечи командира, но и это не помогло. Его руки и лестницу разделяло не больше метра. Но это был непреодолимый метр. С отчаянием во взорах они смотрели на гудящий над их головами вертолёт. Попасть в него не было ни единой возможности. И с каждой минутой машина поднималась всё выше.
- Может опуститься? – с надеждой в голосе спросил бортмеханик.
- Хана! – возразил командир. – Она опустится, когда закончится топливо.
- И курить с собой не взяли, - вздохнул второй пилот.
На него посмотрели, как смотрят на идиота. А, может, и правда тронулся? До берега-то с десяток километров.
Больше часа вертолёт, медленно поднимаясь, гудел у них над головами. Можно представить себе состояние сидящих по пояс в воде членов экипажа. А потом двигатели, проглотив последние капли горючего, остановились.
Не учли ребята одного. Если висеть в одной точке долго корректор высоты автопилота из-за выработки топлива и облегчения веса не в состоянии удерживать машину на заданной высоте, и она стремится вверх.
На берег экипаж вышел, как выходят раненые с поля боя, поддерживая друг друга. Хорошо, что остались живые. Десяток километров по грудь в воде осилит не каждый мужчина. Да ещё в стрессовом состоянии.
Правда, смешно? Кому смешно, а кому и печально. Вот такие бывают в авиации тупые и храбрые люди. Ну да где их не бывает.
Но и это ещё не всё. Иногда, кажется, что ничего нового уже придумать нельзя. Но это только нормальному человеку так кажется. Придумывают.
Как известно в казахстанских степях сайгаков тьма тьмущая. Не знаю, как сейчас, но лет сорок-тридцать назад их было много. Летишь над степью, а внизу «халявное» мясо стадами бегает. А в магазинах никакого мяса днём с огнём не найти. Хорошо, если есть ружьё. Настрелял, сел, собрал, загрузил, взлетел. И продовольственная программа решена. А если ружья нет, а мяса всё равно хочется? Не бегать же с ножом за дичью по степи. Да и бесполезно, сайгак животное подвижное. Но не подвижней вертолёта. Вот тут-то и начинается эквилибристика. За бедными животными гоняются на вертолётах и бьют их, как вы думаете, чем? Передним колесом. Сайгаки, разогнавшись, траектории резко не меняют, этим вертолётчики и пользуются. Ну а потом, убив, сколько нужно, садятся и подбирают. Набил, сел, собрал, загрузил, взлетел. И снова продовольственная программа решена. И даже если бы мясо было в самом захудалом из магазинов и по бросовой цене – всё равно бы сайгаков били. Потому, что это - халява.
И всё бы ничего, но когда тобой владеет азарт погони - трудно справится с техникой пилотирования. А земля-то вот она, в полуметре всего. Одно неверное движение ручкой управления и… приехали. Сколько сайгаков перебито, сколько дров наломано!
Кто-то усомнится, а куда, мол, смотрят компетентные органы? А никуда не смотрят. Казахстанские степи бескрайны, как марсианские пустыни. В них, бывало, не раз пропадали целые отары овец. Куда? О, тут есть свои «бермудские треугольники».
Читатель, я вовсе не хочу, чтобы у тебя сложилось нехорошее впечатление об этой мужественной и нелёгкой профессии, а просто лишний раз даю возможность убедиться в верности русской пословицы: «В семье не без урода». К сожалению, уроды были, есть и будут. И не только в авиации. Но не они делают погоду, нет. Их единицы.
По военным масштабам в Бронске базировались два авиационных вертолётных полка, выполняющие более десятка различных видов работ на территории края и за его пределами. Ежедневно в воздух поднималось несколько десятков этих уникальных машин. Летали все машины, кроме тех, что стояли на текущем техническом обслуживании. И всё равно их хронически не хватало. Край бурно развивался, и вертолётов требовалось всё больше и больше. Но заводы не успевали их выпускать, хотя работали на полную мощность. Вертолёты были нужны всюду. А они довольно быстро списывались из-за выработки ресурса, ведь летали-то очень много. К тому же с десяток машин разных типов в стране ежемесячно списывали из-за различного рода лётных происшествий и катастроф. Да ещё нужно было обеспечивать тем же заводам ненасытную оборонку, задания которой были приоритетными. Ведь в Афганистане много лет шла беспрецедентная по своей глупости и бессмысленности скрываемая от собственного народа война, развязанная старыми, зажравшимися потерявшими чувство реальности кремлёвскими маразматиками, и кто знает, сколько машин и экипажей навечно осталось в горах этой многострадальной страны.
И, тем не менее, новые вертолёты поступали, и непосвящённому казалось, что бессмысленная война эта никак не отражалась на экономике гигантской империи. Да многие про неё долгое время и не знали. Это уж потом поняли: война эта способствовала развалу, стала катализатором распада империи. Слишком много накопилось негатива. Возможно, не будь её, СССР был бы жив и сейчас. Старцы загнали в тупик сами себя. Но это другая тема. Оставим её историкам.
Читатель, ещё раз подчёркиваю: я не вертолётчик и понимаю, что сказал о них незаслуженно мало. Но задача этой главы ознакомить тебя с состоянием вертолётных дел в отдельно взятом авиаотряде, как в зеркале отражающем обстановку тех лет во всей стране, в любом авиационном вертолётном подразделении. А таких подразделений было много. Очень много. В любом областном центре.
На этом мы ставим точку в главе о вертолётах. И продолжаем. Но уже снова о самолётах.
Итак, девяностые годы.
----------------------------------------
Вертушкой тебя окрестила в Афгане война,
Ты быль и легенда, ты нужен во все времена.
Где бой иль беда и вертушки на помощь идут,
А на гражданке тебя вертикальным зовут.
Подумаешь там, вертолёт! – грубо бросит пилот.
Романтикой неба живёт лишь один самолёт.
Но кто чего стоит, уже доказала война,
И жаль, что машинам у нас не дают ордена.
Это не мои слова. Это слова из песни, которую я не раз слышал в прекрасном исполнении уфимского лётчика командира Ту-134 Александра Макарова, ранее летавшего на вертолётах. Он неплохо играет на баяне, гитаре, пианино, пишет стихи, но ещё лучше поёт. Возможно, это его слова.
Признаюсь сразу, читатель, я не вертолётчик. И на вертолётах летал лишь несколько раз в качестве безбилетного пассажира, благодаря лётному братству. Нужно было лететь и не с целью катания, а по производственной необходимости. Кажется, дважды летал на Ми-1, всего раз – на Ми-4 (таких вертолётов уже нет) пару раз на Ка-26 и несколько раз на известном всем Ми-8. И не скажу, что был от этого в восторге. Шум, вибрация и совершенно другая техника пилотирования по сравнению с самолётом. И этих нескольких полётов было достаточно, чтобы укрепить меня в мысли, что летают на вертушках мужественные и рискованные люди.
Когда-то на заре вертолётостроения пилотов на них переучивали едва ли не принудительно. Пилоты самолётов, не привыкшие висеть над землёй без скорости, смотрели на этот аппарат, как на тупиковую ветвь авиации. Да и аварийность в этой «тупиковой» отрасли была большая. «Прощай, жена, прощай, приплод – иду летать на вертолёт!». Не правда ли, мрачноватый юмор? А вот ещё: «Два движка, два киля – и покойник у руля». Ещё мрачнее. Что это? Не догадаетесь. Это пилот вертолёта Ка-26 известный своим схлёстыванием соосных несущих лопастей. Велик был и так называемый человеческий фактор: сказывалось отсутствие опыта, многое приходилось делать впервые. Естественно, были ошибки. И хоть говорят, что лётчикам ошибаться нельзя, всё нужно предусматривать ещё на земле, до полёта, но как всё предусмотреть? Да и вообще есть ли люди на земле, независимо от профессии, которые ни разу не ошибались? Не ищите, таких нет. Живы оставались те, кто вовремя замечал и исправлял ошибку. Немногим помогало, как говорят, чудо. Ну а остальные, что ж…
История вертолётолетания в Бронске началась с лёгких машин Ми-1, Ка-15 и Ка-18. Жаль, но их давно нет. И почему всё старое у нас так безжалостно уничтожалось? На них-то и набирались опыта первые вертолётчики. Но по настоящему оценили вертолёт тогда, когда появился Ми-4, способный перевозить не двух-трёх человек, а целую бригаду буровиков. При бездорожье в крае, где нефтяные вышки рассеяны по всему региону, как грибы, он стал незаменим.
Фёдор Бобров брал любую технику, которую ему предлагали. Мало того, он постоянно выпрашивал что-то новое. И всему находилась работа. Пять эскадрилий вертолётов разных типов бороздили небо региона от зари до зари. На смену отработавшим ресурс машинам поступали новые аппараты. Апогей расцвета наступил с поступлением тяжёлых машин Ми-8.
Этот многоцелевой вертолёт возил вахты, большеразмерные грузы на внешней подвеске, выполнял санитарные и аварийно-спасательные полёты во время паводков и техногенных катастроф. Когда недалеко от Уфы взорвались и сгорели два поезда - основная нагрузка легла на эти машины. И что бы делали без них? Они вывозили раненых людей с труднодоступной местности, где произошла трагедия, днём и ночью. А садились прямо в центре города рядом с ожоговым центром. Тогда работали и военные, и гражданские лётчики. Вертушки организовали над городом буквально карусель и раненых едва успевали выгружать.
Я тогда, действующий лётчик, только утром прилетевший откуда-то с дальнего севера, сразу понял, едва услышав непрерывный гул вертолётов над городом: случилось что-то страшное. Вертушки заходили над крышами с интервалом в три-четыре минуты. Никакие учения не разрешают полёты тяжёлых машин над городом. Они садились всего в пятистах метрах от нас. И мы, лётчики, понимая, что чем-то можем помочь, пошли туда.
Читатель, мы с тобой не видели, слава богу, атомных бомбардировок. И дай бог, чтобы их не увидеть никогда, никому. Это страшно. Нет, сначала это жутко. Я помню, как мы осторожно вынимали из вертолёта красивую девушку, почти ещё ребёнка, с… куском рельса в животе. Какая страшная сила бросила её на этот исковерканный рельс? Вытаскивать его было нельзя – откроется интенсивное кровотечение, и спасатели просто его отпилили. Конечно же, она была без сознания. Выжила ли она, не знаю, но я о ней вспоминаю до сих пор. Это жутко, поверьте, когда у вас из живота торчит рельс. Кстати, у неё совсем не было ожогов, как у многих других раненых.
А на следующий день мне довелось пролететь на низкой высоте над этим районом. И весь экипаж испытал шок.
- Да это же, чёрт возьми, Хиросима! – удивлённо воскликнул штурман.
Да, это была Хиросима. В радиусе нескольких километров выгорели деревья. Как будто и не было таёжного леса. Хорошо, что ещё не было рядом никаких селений. Хорошо, что вокруг пересечённая местность. Сверху казалось, что сотни гектаров просто посыпаны серым пеплом. Просто удивительно, что в такой обстановке могли выжить люди, ведь в эпицентре температура взрыва достигала больше тысячи градусов. В маленьких болотцах и речушках выкипела вода. Она испарилась.
И вот туда садились вертолётчики, как военные, так и гражданские. Для профессионала любая посадка – там где можно сесть – не вызывает особых трудностей в хорошую летнюю погоду. Но дело-то не в этом. А в том, что бы делали, не будь этих машин? Безымянные лётчики, безымянные вертолёты. Да и кто же в такой обстановке спрашивает фамилии своих спасателей. Не до этого. Словно само провидение распорядилось создать в Уфе военное вертолётное училище, которого теперь уже нет. На долю его лётчиков пришлись основные спасательные работы. Спасибо вам, ребята. Вывезенных вами раненых потом увезли лечиться во многие страны Европы. Кто-то остался жив?
Немалую роль в этом сыграли и вертолёты Ка-26, которых в то время было в Уфе около 30 штук и вертолёты Ми-8, которых тоже уже там нет.
Но мы, читатель, говорим про Бронск. Ты, вероятно, догадался, что такого полуторамиллионного города нет, его выдумал автор. Но продолжаем.
В авиаотряде Бронска тех же Ка-26 было столько же. И их не хватало. Они выполняли полёты по патрулированию всевозможных трубопроводов, линий ЛЭП, работали по облёту бесчисленных нефтяных качалок, по заказу ГАИ патрулировали дороги, выполняли санитарные задания в те районы, куда не мог сесть даже неприхотливый Ан-2. Помимо этого они выполняли специализированные авиационно-химические работы, выполняли аэрофотосъёмку и геофизические работы стратегического характера по зондированию определённых районов не только в своем регионе, но и в районах крайнего севера. Работы хватало всем. Не хватало вертолётов и экипажей. Да и где их хватало? Такого региона в СССР не было. Специализированные центры по переучиванию на эту технику работали с полной нагрузкой. Но этого было мало.
Благодаря связям Боброва в министерстве и управлении, с 1980 года в авиаотряде обновилась половина вертолётного парка. Они работали даже с большей напряжённостью, чем самолёты. Не было экипажа, который не отрабатывал бы месячную санитарную норму – сто часов. Её, как правило, продляли на 25%. Всё равно не хватало. Начальники штабов ломали головы, как «уменьшить» рабочее время экипажей. Его не приписывали, а всячески не… дописывали. Это феномен, если учесть, что гигантская страна просто погрязла в приписках. Но в авиации были свои «приписки».
И так было по всей громадной стране от китайской границы до мыса Шмидта, от пролива Лаперуза до Балтийского моря.
Была у вертолётчиков в силу специфики работы и своя болезнь – это высокая аварийность. На одном из «круглых столов» бывшего государственного авиационного надзора в 1990 году собрались пилоты ПАНХ (так называлась малая авиация) со всего Советского Союза. Тема одна – безопасность полётов в этой отрасли. И начали разговор с почтения памяти погибших. Большой авиационный начальник Борис Грубий огласил собравшимся делегатам секретную в то время статистику. Вот некоторые цифры. В 1986 году в начале перестройки в отрасли произошло 186 авиационных происшествий, в которых погибло 257 пассажиров и 67 членов экипажей. В 1987 произошло 177 происшествий, в 1988 – 156. А вот в 1989 уже 178. Но то, что происходит в 1990 году, порождает настоящую тревогу: только за шесть месяцев этого года уже произошло 137 происшествий.
В чём причины?
А на причины каждый смотрит по своему, защищая честь мундира. Иногда дело доходит до абсурда, за которым истинной причины уже и не найти. Если экипаж погибал, то обычно и старались по мере возможности всё свалить на экипаж, ведь мёртвые, как известно, «сраму не имут».
Если взять статистику, то она, казалось бы, даст беспристрастный ответ: столько-то происшествий произошло по КПД, столько-то по метеорологическим условиям, а столько-то (70-80%) по вине лётного состава, в основном из-за недисциплинированности. А если так – значит нужно нажать, ужесточить, искоренить, закрутить гайки…
И закручивали. Так закручивали, что одно училище в стране практически работало вхолостую, если ещё учитывать списанных по состоянию здоровья пилотов. Лётчиков, оставшиеся в живых после происшествий, с работы, как правило, в назидание другим выгоняли, а некоторые, не согласные с выводами комиссий, уходили сами. А количество происшествий, тем не менее, росло.
А комиссии продолжали делать выводы: это происшествие произошло из-за «низкого политико-морального состояния экипажа», это из-за расхлябанности, это… И если свести все причины – получится одно: дисциплина. Понятие очень многогранное. Дис-ци-пли-на!
А где же корни этой недисциплинированности? Страдают отборы в лётные училища? Да, это имеет место быть. Вольно или невольно создаёт недисциплинированность внешняя среда? Да, такое может быть. Недоученность? Да, есть такое. А переоценка своих профессиональных возможностей? А усталость лётного состава? Такое в анализах почти не звучало. Имелось в виду, что это тоже дисциплина.
В итоге складывалось впечатление, что 70-80% пилотов в авиации ПАНХ самоубийцы.
А вот другое. Австралия, Канада, Сингапур, Швеция. В этих странах летают практически безаварийно. Что же, там за штурвалами сидят другие люди? Не самоубийцы, как в СССР? Но отчего тогда в Союзе столько «самоубийц»? И почему в военной авиации страны, которая в то время сжигала в четыре раза больше топлива, чем весь Аэрофлот, намного меньше происшествий?
В чём же, чёрт возьми, причина? А причина в множественности и в разнице выполняемых задач.
Читатель. Я пролетал на самолёте малой авиации больше 10 лет, и налёт составляет больше 9000 часов. Из них половина – бреющие полёты на высоте 5-50 метров. Как-то я пригласил знакомого военного вертолётчика на оперативную точку, где выполнял АХР. Сделал он со мной несколько полётов и вижу – заскучал. Каждый полёт длится 15 минут, в каждом полёте – 8-10 заходов на поле и пролёт над ним на высоте 5 метров. Каскад наборов высоты, разворотов, снижений. В первом же полёте он потерял ориентировку и не смог найти аэродром. Жуткая вонь химиката и страшная жара в кабине его не так смутили, как этот бесконечный каскад фигур. Вечером за ужином он спросил:
- Ну и сколько вы сегодня налетали?
- Как всегда 8 часов, - ответил второй пилот. – А в кабине провели 12 часов.
- И завтра будете живые? – удивился знакомый. – Вы же только разворотов на бреющем сделали, - он на мгновенье задумался, подсчитывая, - более четырёхсот. Мне за год столько не сделать. Вот это практика!
На второй день знакомый сел в свою машину и уехал, а мы продолжали ежедневно работать в таком темпе 10 дней без выходных. Какие к чёрту выходные, агротехнические сроки сжаты. Как говорят, день год кормит. И разрешалось работать без выходных. А человек – есть человек. Даже машины устают. К вечеру от такой работы притупляются все чувства наполовину, пилот в кабине становится словно робот. И порой адекватно оценивать полёт бывает непросто. А ведь на бреющих полётах любое дело решают секунды, иногда – доли секунд. Зевнул – и вот оно, происшествие. На что его списывать? Можно на дисциплину, можно на недоученность, а можно и на низкий морально-политический уровень. Хотя этого я, честно сказать, не понимаю.
А сейчас зададимся вопросом: всё ли благополучно в отрасли с руководящими документами, регламентирующими лётную деятельность? Рядовой пилот, не стесняясь в выражениях, скажет: благополучно далеко не всё. Чиновник от авиации, защищая честь мундира, скажет так: делается очень многое, делается всё возможное. Но есть ли от этого польза?
Когда я прочитал в газете «ВТ», что в бытность ещё не полностью развитого социализма придумали КСУКАП – не бойся, читатель, сейчас расшифрую – я долго думал, как это применить на практике. Комплексная система управления качеством авиационной продукции. Как этот КСУКАП будет управлять полётами? Ведь продукция лётчиков – это полёты самолётов и вертолётов. А на полёты и без пресловутого КСУКАПа столько написано регламентирующих документов, что они не в состоянии уместится в памяти пилота. Жизнь показала никчёмность этого творения, и оно тихо умерло, не успев нанести особого вреда. Но это было только одно из слагаемых «всего возможного».
В той же газете я прочитал интересную формулировку: лётное происшествие по вине техники, которой… нет. Позвольте, что за ерунда? Нет такого в анализах. И не говорил об этом замминистра Грубий. Да и министр никогда не говорил. А вот рядовые вертолётчики говорят.
Был когда-то разработан в министерстве авиационной промышленности так называемый ДАРМ (дальномерно-азимутальный радиомаяк) размером со средний чемодан, не требующий к себе особого внимания, ибо работал он в автоматическом режиме. Как бы облегчил он работу пилотов, летающих на тысячи посадочных площадок, не оборудованных никакими техническими средствами. Попробуй в таких условиях найти в тундре или в тайге буровую установку. Это почти то же, что искать иголку в стоге сена. Сколько тысяч тонн было сожжено дорогого топлива, когда пилоты возвращались, не выполнив заданий? Да кто ж это считал?
А сколько происшествий произошло из-за этого? На несуществующий же ДАРМ их списывать, если пилот непреднамеренно отклонился от трассы и столкнулся с препятствием? Конечно на недисциплинированность.
Тем более, что этот ДАРМ, испытанный в Тюмени и Жуковском А. Майоровым и В. Киселёвым существовал в… одном экземпляре. На большее Аэрофлоту сил не хватило. А в скольких анализах по лётным происшествиям ещё будут писать, что пилот не справился с управлением, а значит он и виноват. Ну а кто же ещё? Пилот, он всегда крайний. А не тот, кто отказался от внедрения ДАРМа. Вот вам и «делается всё возможное».
Снежный вихрь. Эти слова имеют особый смысл для вертолётчиков. Многие панически боятся попасть в него. Но… попадают. Ежегодно погибает 8-10 экипажей в 2-3 метрах от земли. Для тех, кто ещё не понял, поясняю: вихрь этот искусственный и создаётся при посадке несущими лопастями вертолёта. Земля теряется из виду и…
Не верите? Попробуйте зимой сесть в поле в пасмурную погоду. А вот был в Якутске такой пилот-инструктор Е. Альков, не боявшийся снежного вихря. Он научился в нём садиться и научил этому своих коллег в Якутии. Но опыт его так и остался не востребованным. В министерстве посчитали, что не садиться нужно в вихре, а выходить из него. И ждать, простите, когда снег растает? Но что сделать легче однозначно не скажут и сами вертолётчики. А люди продолжают гибнуть.
В авиации любое хорошее дело можно похерить, прикрываясь безопасностью полётов. Ох, уж эта безопасность! Зачем тренировать лётчиков в вихре? А вдруг что случится? Кто отвечать будет? А так, сказал нельзя – и всё. Ну а уж если попал пилот в такие условия – сам и виноват. Сказано же – нельзя. Куда лез? Вот и дисциплина. Вот и «всё возможное».
Многие недоработки, нежелание брать на себя ответственность всегда можно прикрыть безопасностью полётов. Вот был такой случай. На корабле тяжело заболел человек, и ему нужна была срочная эвакуация на землю. Вывезти его можно было только на вертолёте. Казалось бы, в чём же дело? Не было погоды? Была. Не было вертолёта? Был и не один. Может, не было лётчиков? Были. А человек умер. Оказывается, у вертолётчиков не было разрешения садиться на палубу корабля. В тайге и тундре на не обустроенные посадочные площадки без радиосвязи и наземных навигационных средств они садиться могут, а на твёрдую палубу корабля с радиоприводом - нет. И никто из начальства не взял на себя ответственность слетать за больным. И умер человек.
Как-то я спросил Сашу Макарова, пилота первого класса, летавшего одно время командиром на Ми-8, смог бы он сесть на палубу корабля? Тот улыбнулся:
- Я на крышу вагона смогу сесть, не только на палубу.
И тогда я рассказал ему эту историю.
- Читал я об этом в газете, - ответил он. – Стыдно за авиацию. Слетал бы я на корабль. Да и не я один. Посадка на палубу не представляет особой сложности. Но что бы потом было? Ведь некоторые наши документы до абсурда доведены. А объясняться с нашими твердолобыми инспекторами никому не хочется. Нервы дороже. И талон – тоже.
В конце семидесятых годов прошлого века в Тюменской области сильно горела тайга. Над тайгой на сотни километров стоял густой смог. Мы в тот период прилетели на Ан-2 с грузом в один из северных аэропортов. Там был большой десант, готовый к выброске на очаги возгорания, но не хватало вертолётов и самолётов. В АДП мне сказали, что со мной хочет поговорить второй секретарь тюменского обкома КПСС.
- Полетите на выброску десанта, - коротко приказал он.
Я ответил, что не имею права этого делать, так как нет такого допуска, да и подчинены мы другому управлению.
- Что? – удивился секретарь. – Вы кто, пилот?
- Да, - растерялся я.
- Значит, самолёт водить можете. А они могут прыгать в огонь, - указал на десантников. – Здесь за всё отвечаю я. Выполняйте. И он расписался в полётном задании.
Попробуй в то время не выполни приказа партийных чиновников. Я до сих пор помню того человека. Не побоялся взять на себя ответственность. Но ведь там тайга горела, дело государственное. А тут человек. А что в России человек стоит? Ну, умер и умер. Но зато безопасность полётов обеспечена.
А бронские вертолётчики в условиях снежного вихря и белой мглы, когда на глаз высоту полёта определить невозможно, садились следующим образом. Зависнув на десяти метрах, они выбрасывали в форточку какой-нибудь тёмный предмет, хорошо видимый на белом фоне, обычно шапку или куртку. Она падала на снег и служила ориентиром для подхода к земле и посадки. Научно ни в каких документах и методических разработках о таком методе посадки не сказано. Но чёрная шапка выручала многих и не раз.
Бог миловал, бронские авиаторы в условиях снежного вихря не гибли. Но это не значит, что летали они безаварийно. Были аварии, были и катастрофы. Но по другим причинам. Особенно на капризных соосных вертолётах Ка-26 по причине так называемого человеческого фактора, а точнее из-за нарушений правил полётов. Довольно часты были схлёстывания на земле несущих винтов. Вертолёт полностью из строя не выходил, но лопасти разлетались на куски, и их приходилось менять.
Не обходилось и без казусов. Как-то на одной из оперативных точек в 200 км от Бронска произошло схлёстывание лопастей вертолёта. Немного попрыгав и подёргавшись, машина накренилась набок, огрызки лопастей со свистом разлетелись окрест. Перепуганный пилот успел выключить двигатели и выпрыгнуть из кабины, опасаясь пожара. Но пожара не произошло. Уже через несколько часов туда прилетела комиссия на вертолёте Ми-8 во главе с начальником АТБ Дрыгало и командиром вертолётного отряда. Причину выяснили быстро. Встал вопрос его эвакуации на базу, где ему поставили бы новые лопасти. Аппарат этот можно бы спокойно увезти на КАМАЗе, но кто-то предложил его увезти на внешней подвеске. Сказано-сделано. Прицепили его к Ми-8, на котором прилетела комиссия, и полетели. В левом командирском кресле восседал командир отряда, в салоне – члены комиссии и экипаж Ка-26. И всё бы было хорошо, если бы…
Уже на подлёте к Бронску они попали в мощный слой инверсии с ограниченной видимостью и по какой-то причине груз начал раскачиваться с всё увеличивающейся амплитудой. Остановить этот опасный процесс командир отряда не смог, и дело запахло керосином. Когда крены Ми-8 достигли опасных значений, Дрыгало вскочил с места и рванул в кабину.
- Руби! – заорал он. – Руби, пока не наеб…сь!
Командир нажал кнопку, челюсти тросоруба, лязгнув, сделали своё дело, и практически целый Ка-26 брякнулся с 500 метровой высоты рядом с автострадой, превратившись в груду металлолома и перепугав водителей проезжающих автомашин. Они затормозили и бросились к упавшей машине. Каково же было их удивление, когда не обнаружили в ней людей.
- Ни хрена себе! Он чего же, беспилотный что ли? Где же лётчики? Вот чудеса!
- Наверно с парашютами попрыгали, - предположил кто-то.
- Где же тогда парашюты? – резонно возразили ему и все задрали головы в небо. Парашютов видно не было. Лишь вдалеке, едва слышимый угасал гул Ми-8.
Тогда позвонили в милицию. Скоро подкатили милицейские начальники. Осмотрели место падения.
- А где же лётчики? – спросили они водителей.
- А хрен их знает, - пожали те плечами.- Сами дивимся.
- То есть, как это хрен знает? – повысил голос старший начальник.
- А их тут и не было.
- Где не было?
- В вертолёте.
- Он что же,- кивнул начальник на груду железа, - один сюда прилетел?
- Выходит так.
-Ни хрена себе! Ничего тут не трогать.
Старший начальник обескуражено почесал затылок и пошёл к машине докладывать о чудесном явлении более старшему начальнику.
Остаток пути до базы не подлежащий восстановлению вертолёт проделал на автомашине.
И снова работала комиссия. Теперь уже из территориального управления. По её решению у командира отряда выхватили из свидетельства талон нарушений №-1. Многострадальный Ка-26 списали.
- Это не удивительно! – злорадствовал в курилке командир Ту-134 Владимир Палда. – Нужно было за управление в том полёте не командира лётного отряда сажать, который мало летает, а опытного рядового лётчика, который ежедневно подвески таскает. Он бы такого не сотворил. Эх, система! Дурдом да и только!
- Юмор!- соглашались с ним.
- Был бы юмор, если бы ещё рядом с Ка-26 и Ми-8 шлёпнулся.
- Едва не убили лётчики, - говорил начальник АТБ Дрыгало своим заместителям, разливая после посадки по стаканам спирт, чтобы снять стресс. – И дёрнул же чёрт нас тащить этот Ка-26 на подвеске. Теперь списать придётся. Ну, за воскресение из мёртвых!
В авиации подчас смешное и трагическое ходит рядом. Теперь уже в прошлом веке летел как-то громадный вертолёт Ми-6 в город Игрим, имея на борту вахту буровиков. Всё у вертолёта прекрасно работало, экипаж уже видел аэродром и снижался, как вдруг…
Один из вахтовиков сидел у закреплённой на полу лебёдки и от безделья ударял ногой по защёлке стопора троса, приподнимая её. И с каждым ударом трос на какое-то количество отматывался и уходил вниз под брюхо вертолёта. Если бы этот человек начал своё занятие на пару минут позже они бы успели сесть. Трос, разматываясь, раскачивался под брюхом, пока его потоком воздуха не затянуло на рулевой винт, расположенный на хвостовой части. Вот и всё! Смешно? Вертолёт ни с того ни с сего стал вдруг неуправляем. А неуправляемые вертолёты падают, падают жутко, вращаясь вокруг вертикальной оси. Экипаж так и не успел ничего понять. Машина упала в 1,5 км от аэродрома. Погибло несколько десятков человек. А тот, который ногой, кажется, остался жив.
Уникальная машина этот вертолёт. Что он только не делает в народном хозяйстве. И лётчики (вот уж где недисциплинированность) упорно расширяли сферу его применения. Как вы думаете, можно ли вертолётом ловить рыбу? Предвижу однозначный ответ: конечно же, нет. Оказывается можно. Но нужно отдать должное, для этого нужна филигранная техника пилотирования.
Давно это было, в 70-х годах. Работал экипаж теперь уже ушедшего в историю авиации вертолёта Ми-1 на одной из оперативных точек. Рядом было большое озеро. А в озере рыбы всякой тьма тьмущая. И захотелось ребятам свежей рыбки. Но как её поймать? Удочек нет, плавсредств – тоже. С бреднем в воду не полезешь – холодно. А рыбки всё равно хочется.
- Будет рыба, - сказал командир вертолёта. – Поймаем.
- Каким образом? – усомнился авиатехник.
- На озере, я видел сверху, браконьеры сети ставили.
- Ха, сетей там много. Но как до них добраться? Браконьеры-то на моторных лодках.
- А мы на вертолёте, - улыбнулся командир. – Запускай!
Он взлетел и снизился над водой там, где были сети. Опустил переднюю стойку шасси в воду и стал ей утюжить воду до тех пор, пока сеть не зацепилась за колесо. Потом взял ручку управления на себя и потащил сеть к берегу. Громадные рыбины трепыхались в ячейках. Некоторым везло, они падали в воду и оглушённые от удара, но живые, ныряли ко дну.
- А ты сомневался, - улыбнулся рыболов. – Собирай, я ещё слетаю. Там сетей много. – И снова прыгнул в кабину. – От винта!
- Есть от винта! – радостно вскричал техник. – Вот это рыбалка! Ну, даёшь, командир!
Но второй полёт был не так удачен. Во время траления порыв ветра бросил машину на воду. И каково же было изумление браконьеров, когда они, приплыв за уловом, обнаружили в своих сетях ещё и вертолёт. А на редукторе несущего винта, торчащего из воды, сидел, словно петух на плетне горе-рыбак, трясущийся от холода.
Но это ещё ерунда. Вот есть такое озеро – Сиваш. Или гнилое море. Но вода там совсем не гнилая и рыбка водится. Ходи с острогой и нанизывай рыбку, благо глубина там, где по колено, где по пояс. Но не везде есть рыбка, она всё больше далеко от берега плавает. Да что для авиации расстояния?
И вот экипаж тяжёлого вертолёта Ми-8 решил порыбачить. Нет, они не вытаскивали сети носовой стойкой. То ли не догадались, то ли сетей не было. Да и дело это опасное. Они просто взлетели и ушли на несколько километров от берега. Затем снизились и стали выискивать рыбный косяк, сверху-то хорошо видно.
- Пора! – сказал командир и начал снижаться до высоты двух метров над водой.
- Не поймаем рыбы – так хоть искупаемся, - улыбнулся второй пилот.
-Да, жара! – вздохнул бортмеханик, вытирая пот со лба. – Полный штиль. Вон волны-то совсем нет. Не помешает освежиться.
Зависнув на двух метрах над водой, они включили автопилот, выпустили лесенку и попрыгали в воду. Автопилот на Ми-8 хороший, не раз проверяли. Правда, на земле, но какая разница! Машина висит в нужной точке, как вкопанная. И она висела. А экипаж резвился в воде. История не сохранила для потомков, поймали ли они рыбу, но зато сохранился старый приказ.
Итак, экипаж резвился в воде, а над их головами гудел управляемый автопилотом вертолёт. Резвился довольно долго, пока кто-то не закричал:
- Мужики, он поднялся!
Все бросились к свисавшей из дверей лестнице, но дотянуться до неё не могли. Тогда попробовали поднять на свои плечи командира, но и это не помогло. Его руки и лестницу разделяло не больше метра. Но это был непреодолимый метр. С отчаянием во взорах они смотрели на гудящий над их головами вертолёт. Попасть в него не было ни единой возможности. И с каждой минутой машина поднималась всё выше.
- Может опуститься? – с надеждой в голосе спросил бортмеханик.
- Хана! – возразил командир. – Она опустится, когда закончится топливо.
- И курить с собой не взяли, - вздохнул второй пилот.
На него посмотрели, как смотрят на идиота. А, может, и правда тронулся? До берега-то с десяток километров.
Больше часа вертолёт, медленно поднимаясь, гудел у них над головами. Можно представить себе состояние сидящих по пояс в воде членов экипажа. А потом двигатели, проглотив последние капли горючего, остановились.
Не учли ребята одного. Если висеть в одной точке долго корректор высоты автопилота из-за выработки топлива и облегчения веса не в состоянии удерживать машину на заданной высоте, и она стремится вверх.
На берег экипаж вышел, как выходят раненые с поля боя, поддерживая друг друга. Хорошо, что остались живые. Десяток километров по грудь в воде осилит не каждый мужчина. Да ещё в стрессовом состоянии.
Правда, смешно? Кому смешно, а кому и печально. Вот такие бывают в авиации тупые и храбрые люди. Ну да где их не бывает.
Но и это ещё не всё. Иногда, кажется, что ничего нового уже придумать нельзя. Но это только нормальному человеку так кажется. Придумывают.
Как известно в казахстанских степях сайгаков тьма тьмущая. Не знаю, как сейчас, но лет сорок-тридцать назад их было много. Летишь над степью, а внизу «халявное» мясо стадами бегает. А в магазинах никакого мяса днём с огнём не найти. Хорошо, если есть ружьё. Настрелял, сел, собрал, загрузил, взлетел. И продовольственная программа решена. А если ружья нет, а мяса всё равно хочется? Не бегать же с ножом за дичью по степи. Да и бесполезно, сайгак животное подвижное. Но не подвижней вертолёта. Вот тут-то и начинается эквилибристика. За бедными животными гоняются на вертолётах и бьют их, как вы думаете, чем? Передним колесом. Сайгаки, разогнавшись, траектории резко не меняют, этим вертолётчики и пользуются. Ну а потом, убив, сколько нужно, садятся и подбирают. Набил, сел, собрал, загрузил, взлетел. И снова продовольственная программа решена. И даже если бы мясо было в самом захудалом из магазинов и по бросовой цене – всё равно бы сайгаков били. Потому, что это - халява.
И всё бы ничего, но когда тобой владеет азарт погони - трудно справится с техникой пилотирования. А земля-то вот она, в полуметре всего. Одно неверное движение ручкой управления и… приехали. Сколько сайгаков перебито, сколько дров наломано!
Кто-то усомнится, а куда, мол, смотрят компетентные органы? А никуда не смотрят. Казахстанские степи бескрайны, как марсианские пустыни. В них, бывало, не раз пропадали целые отары овец. Куда? О, тут есть свои «бермудские треугольники».
Читатель, я вовсе не хочу, чтобы у тебя сложилось нехорошее впечатление об этой мужественной и нелёгкой профессии, а просто лишний раз даю возможность убедиться в верности русской пословицы: «В семье не без урода». К сожалению, уроды были, есть и будут. И не только в авиации. Но не они делают погоду, нет. Их единицы.
По военным масштабам в Бронске базировались два авиационных вертолётных полка, выполняющие более десятка различных видов работ на территории края и за его пределами. Ежедневно в воздух поднималось несколько десятков этих уникальных машин. Летали все машины, кроме тех, что стояли на текущем техническом обслуживании. И всё равно их хронически не хватало. Край бурно развивался, и вертолётов требовалось всё больше и больше. Но заводы не успевали их выпускать, хотя работали на полную мощность. Вертолёты были нужны всюду. А они довольно быстро списывались из-за выработки ресурса, ведь летали-то очень много. К тому же с десяток машин разных типов в стране ежемесячно списывали из-за различного рода лётных происшествий и катастроф. Да ещё нужно было обеспечивать тем же заводам ненасытную оборонку, задания которой были приоритетными. Ведь в Афганистане много лет шла беспрецедентная по своей глупости и бессмысленности скрываемая от собственного народа война, развязанная старыми, зажравшимися потерявшими чувство реальности кремлёвскими маразматиками, и кто знает, сколько машин и экипажей навечно осталось в горах этой многострадальной страны.
И, тем не менее, новые вертолёты поступали, и непосвящённому казалось, что бессмысленная война эта никак не отражалась на экономике гигантской империи. Да многие про неё долгое время и не знали. Это уж потом поняли: война эта способствовала развалу, стала катализатором распада империи. Слишком много накопилось негатива. Возможно, не будь её, СССР был бы жив и сейчас. Старцы загнали в тупик сами себя. Но это другая тема. Оставим её историкам.
Читатель, ещё раз подчёркиваю: я не вертолётчик и понимаю, что сказал о них незаслуженно мало. Но задача этой главы ознакомить тебя с состоянием вертолётных дел в отдельно взятом авиаотряде, как в зеркале отражающем обстановку тех лет во всей стране, в любом авиационном вертолётном подразделении. А таких подразделений было много. Очень много. В любом областном центре.
На этом мы ставим точку в главе о вертолётах. И продолжаем. Но уже снова о самолётах.
Итак, девяностые годы.
Г Л А В А 16. Д Е В Я Н О С Т Ы Й Г О Д
Много лет непрестанно мы крутили педали,
Установка известна – весь мир обогнать.
Где-то там, впереди, наши светлые дали,
И туда паровоз свой нам хотелось пригнать.
В восьмидесятых годах незабвенный Никита Сергеевич обещал Советскому народу коммунизм. Это он сказал в шестидесятых. Поторопился. Не вышло. Зря обещал. Когда дело доходило до обещаний народу, то позже почему-то всегда происходили осечки. А ведь сначала верили. И, что удивительно, верил и сам Хрущёв. И почувствовалась в то время в народе нравственная, духовная подвижка, стремление и желание жить лучше, свободнее. Успел таки заразить народ обещаниями. Уж слишком он был эмоционален. А много ли народу надо? Слов не жалко, а человеку-то приятно. Ах, обещания, обещания! Сколько их было? Но, тем не менее, страна развивалась. Правда, однобоко как-то. И всё же интересно, с чем пришли бы мы к 85 году, процарствуй до этих времён Никита?
Но в 1985 году, обойдя доживших до маразматического возраста, но продолжавших управлять империей старцев, пришёл к власти новый, сравнительно молодой человек и объявил перестройку. Что это такое и как её осуществлять толком никто не понимал. Ведь за много лет страна привыкла жить по директивам партии и иного не знала. Что такое провозглашённое новое мышление, тоже мало кто понимал. А вот гласность…
Когда провозгласили гласность, процесс пошёл, как сказал апологет перестройки. И он действительно пошёл. Но в каком направлении? Перестройка вкупе с гласностью и новым мышлением кое-где были восприняты как слабость центральной власти и вседозволенность на местах. И не удивительно, ведь по партийным директивам, где шаг влево, шаг вправо – нельзя, руководителям на местах жить надоело. Да и народу – тоже. Руководителям хотелось большей власти и независимости от центра, а народу просто чего-то новенького с надеждой на лучшее.
Но одного не учли власть предержащие центральные и местные руководители: народ в этой стране стал другим. Им всегда было нужно быдло, повинующееся без рассуждений (демократический централизм), в меру работающее и ни о чём не рассуждающее, кроме того, как и где найти в этой стране жратвы и водки да ещё шмоток, чтобы одеть себя. Ну и ещё зрелищ. А это - пожалуйста. Вот вам артисты-гастролёры, вот вам телевидение и кино. Но только то, которое нам нужно. А вот вам газеты. Читайте, читайте! Не хотите? Ни читать не хотите, ни выписывать, ни покупать? И телевизор выключаете, когда новости идут? Ах, надоели? Врут там всё? Ну что ж, заставим. Через парткомы заставим газеты выписывать. Всё равно читать не будете, а выбросите? Ну, это ваше дело. Вот бы где задуматься власти о доверии к ней народа. Не задумалась. Зря. А ведь крамольные речи исходили уже не от беспартийных, а от коммунистов. Правда, рядовых коммунистов. Но это, как помните, был, точнее, назывался авангард.
И вот вам, пожалуйста, перестройка с её гласностью и новым мышлением. Да это же своего рода революция. И, как любая революция, она всколыхнула в человеке, как всё лучшее, так и всё гнусное, мерзкое. Первым возник национальный вопрос, и на окраинах империи началась стрельба. Кому на радость? А на горе народам обеих сторон.
Кое-где вспыхнули и гражданские войны. А такие войны возникают из-за передела власти и собственности.
У революции свои гримасы. В Молдавии (теперь Молдова) наряду с националистами появились… ненавистники электрического света. Они утверждали, что жить нужно, как их предки, при лучинах. А потому ворвались в диспетчерский энергоблок и всё там переломали. А заодно отдубасили и его сотрудников («Известия» от 5.10. 90г.).
Или вот ещё. 22 марта 1990 года с помпой провозгласили независимость от ЮАР последней колонии Африки. На торжество прилетели делегаты из более ста стран. Был там и Перес де Куэльяр – тогдашний секретарь ООН и бывший министр иностранных дел теперь уже бывшего СССР Шеварднадзе. Как-то там теперь живётся народу в независимой Намибии? Вряд ли лучше. Ведь не секрет, что революции и перестройки делаются с благими намерениями, а вот их результатами почему-то потом пользуются авантюристы и шарлатаны. А народ как всегда обманут. Но это к слову.
Итак, на дворе Советской империи 1990 год. Слова гласность, перестройка, ускорение у народа уже давно набили оскомину. Ускорения не получалось, перестройка буксовала, полки магазинов были совершенно пусты, и это больше всего приводило людей в ярость. Апологет и вождь перестройки, какой уже год топтался на месте, пытаясь совместить не совместимые вещи. Он не хотел отказываться от направляющей и руководящей роли партии, а по существу - партийной бюрократии, которой народ и рядовые коммунисты перестали доверять. Она не была способна на перестройку, она её всячески тормозила, делала только вид, что перестраивается, всячески мимикрировала, меняя вывески, но, не меняя сути. Она боялась перестройки, не понимала её, не хотела принимать. И потому плодов перестройки и уж тем паче ускорения в стране было почти не видно. А ведь пять лет прошло. Паровоз перестройки, как в своё время и паровоз коммунизма вперёд лететь не хотел. Он чадно дымил, напрягая все силы, но с места тронуться так и не мог. Правда, во внешней политике у перестройки сдвиги были. И весьма существенные. И Запад, и Восток перестали жить с ожиданием страшной нелепой и никакому народу не нужной бессмысленной войны.
А вот гласность попёрла вверх. О, чего мы только не узнали и не наслушались по радио в последние годы. Газеты начали покупать и читать, ибо они стали печатать сенсационные материалы о недавнем прошлом СССР и его вождей.
Ох, уж эта гласность! Появились оракулы, кричащие о близком конце света, какие-то колдуны, заочно по фотографии и через телевидение лечащие всех подряд от всех болезней мира. Появились прорицатели судеб, специалисты по связям с потусторонним миром, врачеватели ауры, испорченной наговорами и беспросветной совковой жизнью, астрологи, гадающие по звёздам, на конском навозе, на кофейной гуще и прочие шарлатаны. Лавина новой ранее невиданной информации просто оглушала российского обывателя. Некоторые сходили с ума.
В дефиците стали не только продукты, но и никем не читаемые раньше пресные газеты. Сейчас критика всего и вся лилась в них полноводной рекой. Невиданное дело – критиковать стало можно даже партию.
Газеты печатали всё. Так люди узнали, наконец, настоящие фамилии несгибаемых революционеров Троцкого и Свердлова, Зиновьева и Каменева, Володарского и Литвинова и многих - многих других. Фамилии были другой, но одной национальности. Народ узнал, что в первом советском правительстве из 545 человек было только 30 русских, а из 20 членов Совнаркома (совет народных комиссаров) их было только... двое.
Из тех же газет народ узнал, что две трети миллионеров в США – евреи, а в СССР - столько же докторов экономики. Хорошо экономили. Из газеты «Известия» за 1990 г. в №-290 прочитали, что США за истекший год сделали 12 баллистических ракет, а СССР... 140.
А уж танков! У них -600, у нас – 1800. Как вам это нравится? Попробуй, посягни тут на завоевания социализма.
А ещё узнали, что страна впереди планеты всей по… абортам. На 100 родов – 160 абортов. Ну, как тут догнать и перегнать Индию, а тем паче Китай? Из тех же газет узнали, что в результате непродуманной политики партии в России ежедневно исчезает 10 населённых пунктов*.
Девяностый год был урожайным на сенсации. О чём только не писала пресса. Так узнали, что в СССР один крестьянин кормит 5 человек, а в Германии 80. Да как кормит! Хотя колхозов у них и в помине нет. А ещё узнали, что СССР впереди планеты всей по автомобильным авариям. В 1989 году в них погибло 58,5 тыс. человек. Эх, дороги!
А ещё в стране было больше всех тракторов и комбайнов. Господи, хоть в чём-то! В 1989 году их было произведено 350 тысяч. Солидно. Да вот беда, в этом же году было списано… 300 тысяч из-за поломок, отсутствия запчастей и просто выхода из строя.
*Идея академика Т. Заславской об укрупнении населённых пунктов, взятая КПСС при Н. Хрущёве на вооружение. За несколько лет в стране было уничтожено столько хуторов и деревень, сколько не уничтожили во 2-й мировой войне гитлеровцы. ( Прим. автора по данным печати)
Народ узнал, что в 1913 году при деспоте-царе Николае Россия по жизненному уровню в зависимости от региона занимала 5-13 место в мире, в девяностом году была далеко за пятидесятым.
Узнали люди и настоящие фамилии убийц деспота царя. Какие? Да всё те же. Белобородов и Голощёкин это не есть их настоящие фамилии.
Читатель. Если уж мы занялись статистикой, давай продолжим. Чтобы тебе стало понятно, кто захватил власть в России в 1917 году и для чего. Поймёшь ли? Уж слишком извилист, тернист и непредсказуем был путь страны после 17-го года. И не русский народ в этом виноват, а люди, захватившие власть в этой стране. Люди, захватившие власть в стране! Представьте. Ах, Россия! Как ты жила беззаботно.
Итак, продолжаем.
Год 1937 – год начала массовых сталинских репрессий. Из 22 наркомов – 17 евреи, из 133 членов Совнаркома – 113 они же. Из 20 членов Президиума верховного совета - 17 всё те же. Из 59 руководителей ОГПУ* - 53 опять те же. ЦК КПСС в том году состоял на 98% из этих же людей.(!!!). Народный комиссариат иностранных дел (теперь МИД) состоял из 123 человек. 106 были евреи. Пожалуй, достаточно. Всё это писали газеты. Им конечно можно не верить, но зачем им врать? Хотя, даже если бы и приврали…
* ОГПУ, НКВД, впоследствии КГБ, ныне разделённый на ФСБ и СВР(прим. автора)
Теперь тебе, читатель, ясно, кто определял внутреннюю и внешнюю политику страны? А за все неудачи принято ругать русского мужика, а за геноцид народа одного Сталина. Как бы не так. А ведь только Каганович и Янкель Гамарник в 1932 году осуществили неслыханный геноцид на Дону. Кстати, кто не знает, Каганович тихо испустил дух уже в ельцинские времена в Москве в весьма и весьма преклонном возрасте. Да знай это народ раньше! Троцкого вон и в Мексике достали.
Обо всём этом писала благодаря гласности пресса.
Или вот ещё. Только в одной металлургической отрасли СССР бесполезно расходовал энергии больше, чем её производили все атомные станции страны. Впечатляюще, не правда ли? Потери зерна в СССР – 40 млн. тонн. Ровно столько закупали за рубежом. А вот ещё. По средним нормам 130 тысяч голландских фермеров способны накормить всё население СССР (около 250 млн. человек). Естественно без всяких талонов и пустых магазинных полок. Удивительно!
Вот ещё. В начале 20-го века по темпу экономического роста Россия в некоторые годы опережала даже США.
А вот ещё интересные и удивительные цифры. Прирост зерна за последние 20 лет на один гектар земли.
Франция с 20 до 65 центнеров.
Голландия с 32 до 75 -- -- --
Китай с 35 до 40 -- -- --
СССР с 1 до 2 -- -- -- (!?)
Удивительно, не правда ли? Кстати полное огосударствление земли тогда было только в Монголии и СССР. А вот вам ну прямо бермудский треугольник: с 1975 по 1990 год в сельское хозяйство СССР без видимого результата было вложено инвестиций больше, чем в металлургию, лесную промышленность, химию и машиностроение.
Всё ушло в бездонную прорву колхозно-совхозной системы.
Читатель, не утомил ли я тебя этими достойными удивительных восклицаний цифрами? Я это делаю для того, чтобы сделать один единственный вывод. Какой? О нём попозже. Но мне кажется, что ты сделаешь такой же вывод, не дожидаясь моего.
Итак, продолжаем. Я ничего не выдумываю, пользуюсь данными газет и статистики тех лет. В СССР врачей больше, чем в США. Господи, хоть в чём-то. Но по медицинскому обеспечению населения страна на 51 месте в мире. Какой-то Барбадос и то на 50-м. Где этот Барбадос, чёрт возьми? Нефти, леса, газа, угля в стране больше, чем в США, но в ней нет мебели и не хватает бензина.
СССР выплавляет металла больше всех в мире (!!!), но покупает прокат для ВАЗа. Зато в стране переводят металла в стружку больше, чем США, Япония и Германия вместе взятые. Пропаганда твердит, что в СССР нет безработных, но 40 млн. человек живут за чертой бедности. Забегая вперёд, скажу, что при ельцинско-путинском капитализме их будет ещё больше. Бедный ядерный монстр.
Учителя – цвет нации. В США учитель получает 25 тысяч долларов в год. Сколько у нас – не буду говорить. Стыдно. Это все данные, читатель, на 90-е годы. Скажу только, что там, у них, только на образование выделяется 260 млрд. долларов. А в СССР на науку и культуру – 60 млрд. рублей. Интересно, сколько тратилось в СССР на вооружения? К сожалению, таких данных я нигде не нашёл. И не мудрено.
В чём же ещё преуспел СССР к 90-му году?
А вот. В верхних этажах экономики почти половину руководящих кресел занимают… не специалисты. Или вот. Страна больше всех в мире производит минеральных удобрений и не менее бестолково их тратит. Только над Казахстаном ежегодно работали больше 1000 самолётов сельскохозяйственной авиации. Каков прирост зерна вы уже видели в таблице. Из-за этого из 19 млрд. кубометров воды, поступающих в Арал 3 млрд. – пестициды, 4 – хозяйственные стоки. В Арале на 1 кг ила… 50 грамм железа. А на поля только одна авиация в великой битве за урожай сбросила с 1946 по 1989 год 7 млн. тонн ядов. А только в одном Узбекистане на поля ежегодно сбрасывается 100 тыс. тонн высокотоксичных ядов. Если есть желание, читатель, можешь перевести это в вагоны и эшелоны. Не меньше сбрасывалось и на Украине. Не оттого ли дно Днепра и Дона в некоторых местах покрыто метровым слоем солей. Это была своего рода необъявленная химическая война собственному народу. Кстати, для высшего руководства партийных чиновников существовали поля, куда и близко не подпускали всю эту химическую гадость. Для них выращивали экологически чистые продукты.
О чём же ещё писала пресса? Вот, пожалуйста. Интересная цифра. 80% предприятий Удмуртии – военные объекты. Тут, как говорится, комментарии излишни. Где же будут полные полки магазинов? Не ракетами же да автоматами торговать. И тем более, простите, жрать их.
А вот не менее интересные цифры. В строительной индустрии СССР числилось 11 млн. человек. Но работало только 6 млн. Остальные руководили и направляли. Целое строительное управление фабрику сметной стоимостью 44 млн. рублей строило… 20(!!!) лет. А итальянцы всего-то 100 человек строили такую же обувную фабрику за 2,5 года.
Кстати об обуви. В США производили в год 1,9 пары на человека. В СССР – 3,2 пары. Но носить было нечего, ремонтов в пять раз больше и эта некачественная обувь была самой дорогой в мире.
А вот ещё статистика, не наша. Это подсчитали в Гонконге. По их данным СССР по улову рыбы занимал второе место в мире. Но где вы видели рыбу на прилавках магазинов в 1990 году.
Много лет непрестанно мы крутили педали,
Установка известна – весь мир обогнать.
Где-то там, впереди, наши светлые дали,
И туда паровоз свой нам хотелось пригнать.
В восьмидесятых годах незабвенный Никита Сергеевич обещал Советскому народу коммунизм. Это он сказал в шестидесятых. Поторопился. Не вышло. Зря обещал. Когда дело доходило до обещаний народу, то позже почему-то всегда происходили осечки. А ведь сначала верили. И, что удивительно, верил и сам Хрущёв. И почувствовалась в то время в народе нравственная, духовная подвижка, стремление и желание жить лучше, свободнее. Успел таки заразить народ обещаниями. Уж слишком он был эмоционален. А много ли народу надо? Слов не жалко, а человеку-то приятно. Ах, обещания, обещания! Сколько их было? Но, тем не менее, страна развивалась. Правда, однобоко как-то. И всё же интересно, с чем пришли бы мы к 85 году, процарствуй до этих времён Никита?
Но в 1985 году, обойдя доживших до маразматического возраста, но продолжавших управлять империей старцев, пришёл к власти новый, сравнительно молодой человек и объявил перестройку. Что это такое и как её осуществлять толком никто не понимал. Ведь за много лет страна привыкла жить по директивам партии и иного не знала. Что такое провозглашённое новое мышление, тоже мало кто понимал. А вот гласность…
Когда провозгласили гласность, процесс пошёл, как сказал апологет перестройки. И он действительно пошёл. Но в каком направлении? Перестройка вкупе с гласностью и новым мышлением кое-где были восприняты как слабость центральной власти и вседозволенность на местах. И не удивительно, ведь по партийным директивам, где шаг влево, шаг вправо – нельзя, руководителям на местах жить надоело. Да и народу – тоже. Руководителям хотелось большей власти и независимости от центра, а народу просто чего-то новенького с надеждой на лучшее.
Но одного не учли власть предержащие центральные и местные руководители: народ в этой стране стал другим. Им всегда было нужно быдло, повинующееся без рассуждений (демократический централизм), в меру работающее и ни о чём не рассуждающее, кроме того, как и где найти в этой стране жратвы и водки да ещё шмоток, чтобы одеть себя. Ну и ещё зрелищ. А это - пожалуйста. Вот вам артисты-гастролёры, вот вам телевидение и кино. Но только то, которое нам нужно. А вот вам газеты. Читайте, читайте! Не хотите? Ни читать не хотите, ни выписывать, ни покупать? И телевизор выключаете, когда новости идут? Ах, надоели? Врут там всё? Ну что ж, заставим. Через парткомы заставим газеты выписывать. Всё равно читать не будете, а выбросите? Ну, это ваше дело. Вот бы где задуматься власти о доверии к ней народа. Не задумалась. Зря. А ведь крамольные речи исходили уже не от беспартийных, а от коммунистов. Правда, рядовых коммунистов. Но это, как помните, был, точнее, назывался авангард.
И вот вам, пожалуйста, перестройка с её гласностью и новым мышлением. Да это же своего рода революция. И, как любая революция, она всколыхнула в человеке, как всё лучшее, так и всё гнусное, мерзкое. Первым возник национальный вопрос, и на окраинах империи началась стрельба. Кому на радость? А на горе народам обеих сторон.
Кое-где вспыхнули и гражданские войны. А такие войны возникают из-за передела власти и собственности.
У революции свои гримасы. В Молдавии (теперь Молдова) наряду с националистами появились… ненавистники электрического света. Они утверждали, что жить нужно, как их предки, при лучинах. А потому ворвались в диспетчерский энергоблок и всё там переломали. А заодно отдубасили и его сотрудников («Известия» от 5.10. 90г.).
Или вот ещё. 22 марта 1990 года с помпой провозгласили независимость от ЮАР последней колонии Африки. На торжество прилетели делегаты из более ста стран. Был там и Перес де Куэльяр – тогдашний секретарь ООН и бывший министр иностранных дел теперь уже бывшего СССР Шеварднадзе. Как-то там теперь живётся народу в независимой Намибии? Вряд ли лучше. Ведь не секрет, что революции и перестройки делаются с благими намерениями, а вот их результатами почему-то потом пользуются авантюристы и шарлатаны. А народ как всегда обманут. Но это к слову.
Итак, на дворе Советской империи 1990 год. Слова гласность, перестройка, ускорение у народа уже давно набили оскомину. Ускорения не получалось, перестройка буксовала, полки магазинов были совершенно пусты, и это больше всего приводило людей в ярость. Апологет и вождь перестройки, какой уже год топтался на месте, пытаясь совместить не совместимые вещи. Он не хотел отказываться от направляющей и руководящей роли партии, а по существу - партийной бюрократии, которой народ и рядовые коммунисты перестали доверять. Она не была способна на перестройку, она её всячески тормозила, делала только вид, что перестраивается, всячески мимикрировала, меняя вывески, но, не меняя сути. Она боялась перестройки, не понимала её, не хотела принимать. И потому плодов перестройки и уж тем паче ускорения в стране было почти не видно. А ведь пять лет прошло. Паровоз перестройки, как в своё время и паровоз коммунизма вперёд лететь не хотел. Он чадно дымил, напрягая все силы, но с места тронуться так и не мог. Правда, во внешней политике у перестройки сдвиги были. И весьма существенные. И Запад, и Восток перестали жить с ожиданием страшной нелепой и никакому народу не нужной бессмысленной войны.
А вот гласность попёрла вверх. О, чего мы только не узнали и не наслушались по радио в последние годы. Газеты начали покупать и читать, ибо они стали печатать сенсационные материалы о недавнем прошлом СССР и его вождей.
Ох, уж эта гласность! Появились оракулы, кричащие о близком конце света, какие-то колдуны, заочно по фотографии и через телевидение лечащие всех подряд от всех болезней мира. Появились прорицатели судеб, специалисты по связям с потусторонним миром, врачеватели ауры, испорченной наговорами и беспросветной совковой жизнью, астрологи, гадающие по звёздам, на конском навозе, на кофейной гуще и прочие шарлатаны. Лавина новой ранее невиданной информации просто оглушала российского обывателя. Некоторые сходили с ума.
В дефиците стали не только продукты, но и никем не читаемые раньше пресные газеты. Сейчас критика всего и вся лилась в них полноводной рекой. Невиданное дело – критиковать стало можно даже партию.
Газеты печатали всё. Так люди узнали, наконец, настоящие фамилии несгибаемых революционеров Троцкого и Свердлова, Зиновьева и Каменева, Володарского и Литвинова и многих - многих других. Фамилии были другой, но одной национальности. Народ узнал, что в первом советском правительстве из 545 человек было только 30 русских, а из 20 членов Совнаркома (совет народных комиссаров) их было только... двое.
Из тех же газет народ узнал, что две трети миллионеров в США – евреи, а в СССР - столько же докторов экономики. Хорошо экономили. Из газеты «Известия» за 1990 г. в №-290 прочитали, что США за истекший год сделали 12 баллистических ракет, а СССР... 140.
А уж танков! У них -600, у нас – 1800. Как вам это нравится? Попробуй, посягни тут на завоевания социализма.
А ещё узнали, что страна впереди планеты всей по… абортам. На 100 родов – 160 абортов. Ну, как тут догнать и перегнать Индию, а тем паче Китай? Из тех же газет узнали, что в результате непродуманной политики партии в России ежедневно исчезает 10 населённых пунктов*.
Девяностый год был урожайным на сенсации. О чём только не писала пресса. Так узнали, что в СССР один крестьянин кормит 5 человек, а в Германии 80. Да как кормит! Хотя колхозов у них и в помине нет. А ещё узнали, что СССР впереди планеты всей по автомобильным авариям. В 1989 году в них погибло 58,5 тыс. человек. Эх, дороги!
А ещё в стране было больше всех тракторов и комбайнов. Господи, хоть в чём-то! В 1989 году их было произведено 350 тысяч. Солидно. Да вот беда, в этом же году было списано… 300 тысяч из-за поломок, отсутствия запчастей и просто выхода из строя.
*Идея академика Т. Заславской об укрупнении населённых пунктов, взятая КПСС при Н. Хрущёве на вооружение. За несколько лет в стране было уничтожено столько хуторов и деревень, сколько не уничтожили во 2-й мировой войне гитлеровцы. ( Прим. автора по данным печати)
Народ узнал, что в 1913 году при деспоте-царе Николае Россия по жизненному уровню в зависимости от региона занимала 5-13 место в мире, в девяностом году была далеко за пятидесятым.
Узнали люди и настоящие фамилии убийц деспота царя. Какие? Да всё те же. Белобородов и Голощёкин это не есть их настоящие фамилии.
Читатель. Если уж мы занялись статистикой, давай продолжим. Чтобы тебе стало понятно, кто захватил власть в России в 1917 году и для чего. Поймёшь ли? Уж слишком извилист, тернист и непредсказуем был путь страны после 17-го года. И не русский народ в этом виноват, а люди, захватившие власть в этой стране. Люди, захватившие власть в стране! Представьте. Ах, Россия! Как ты жила беззаботно.
Итак, продолжаем.
Год 1937 – год начала массовых сталинских репрессий. Из 22 наркомов – 17 евреи, из 133 членов Совнаркома – 113 они же. Из 20 членов Президиума верховного совета - 17 всё те же. Из 59 руководителей ОГПУ* - 53 опять те же. ЦК КПСС в том году состоял на 98% из этих же людей.(!!!). Народный комиссариат иностранных дел (теперь МИД) состоял из 123 человек. 106 были евреи. Пожалуй, достаточно. Всё это писали газеты. Им конечно можно не верить, но зачем им врать? Хотя, даже если бы и приврали…
* ОГПУ, НКВД, впоследствии КГБ, ныне разделённый на ФСБ и СВР(прим. автора)
Теперь тебе, читатель, ясно, кто определял внутреннюю и внешнюю политику страны? А за все неудачи принято ругать русского мужика, а за геноцид народа одного Сталина. Как бы не так. А ведь только Каганович и Янкель Гамарник в 1932 году осуществили неслыханный геноцид на Дону. Кстати, кто не знает, Каганович тихо испустил дух уже в ельцинские времена в Москве в весьма и весьма преклонном возрасте. Да знай это народ раньше! Троцкого вон и в Мексике достали.
Обо всём этом писала благодаря гласности пресса.
Или вот ещё. Только в одной металлургической отрасли СССР бесполезно расходовал энергии больше, чем её производили все атомные станции страны. Впечатляюще, не правда ли? Потери зерна в СССР – 40 млн. тонн. Ровно столько закупали за рубежом. А вот ещё. По средним нормам 130 тысяч голландских фермеров способны накормить всё население СССР (около 250 млн. человек). Естественно без всяких талонов и пустых магазинных полок. Удивительно!
Вот ещё. В начале 20-го века по темпу экономического роста Россия в некоторые годы опережала даже США.
А вот ещё интересные и удивительные цифры. Прирост зерна за последние 20 лет на один гектар земли.
Франция с 20 до 65 центнеров.
Голландия с 32 до 75 -- -- --
Китай с 35 до 40 -- -- --
СССР с 1 до 2 -- -- -- (!?)
Удивительно, не правда ли? Кстати полное огосударствление земли тогда было только в Монголии и СССР. А вот вам ну прямо бермудский треугольник: с 1975 по 1990 год в сельское хозяйство СССР без видимого результата было вложено инвестиций больше, чем в металлургию, лесную промышленность, химию и машиностроение.
Всё ушло в бездонную прорву колхозно-совхозной системы.
Читатель, не утомил ли я тебя этими достойными удивительных восклицаний цифрами? Я это делаю для того, чтобы сделать один единственный вывод. Какой? О нём попозже. Но мне кажется, что ты сделаешь такой же вывод, не дожидаясь моего.
Итак, продолжаем. Я ничего не выдумываю, пользуюсь данными газет и статистики тех лет. В СССР врачей больше, чем в США. Господи, хоть в чём-то. Но по медицинскому обеспечению населения страна на 51 месте в мире. Какой-то Барбадос и то на 50-м. Где этот Барбадос, чёрт возьми? Нефти, леса, газа, угля в стране больше, чем в США, но в ней нет мебели и не хватает бензина.
СССР выплавляет металла больше всех в мире (!!!), но покупает прокат для ВАЗа. Зато в стране переводят металла в стружку больше, чем США, Япония и Германия вместе взятые. Пропаганда твердит, что в СССР нет безработных, но 40 млн. человек живут за чертой бедности. Забегая вперёд, скажу, что при ельцинско-путинском капитализме их будет ещё больше. Бедный ядерный монстр.
Учителя – цвет нации. В США учитель получает 25 тысяч долларов в год. Сколько у нас – не буду говорить. Стыдно. Это все данные, читатель, на 90-е годы. Скажу только, что там, у них, только на образование выделяется 260 млрд. долларов. А в СССР на науку и культуру – 60 млрд. рублей. Интересно, сколько тратилось в СССР на вооружения? К сожалению, таких данных я нигде не нашёл. И не мудрено.
В чём же ещё преуспел СССР к 90-му году?
А вот. В верхних этажах экономики почти половину руководящих кресел занимают… не специалисты. Или вот. Страна больше всех в мире производит минеральных удобрений и не менее бестолково их тратит. Только над Казахстаном ежегодно работали больше 1000 самолётов сельскохозяйственной авиации. Каков прирост зерна вы уже видели в таблице. Из-за этого из 19 млрд. кубометров воды, поступающих в Арал 3 млрд. – пестициды, 4 – хозяйственные стоки. В Арале на 1 кг ила… 50 грамм железа. А на поля только одна авиация в великой битве за урожай сбросила с 1946 по 1989 год 7 млн. тонн ядов. А только в одном Узбекистане на поля ежегодно сбрасывается 100 тыс. тонн высокотоксичных ядов. Если есть желание, читатель, можешь перевести это в вагоны и эшелоны. Не меньше сбрасывалось и на Украине. Не оттого ли дно Днепра и Дона в некоторых местах покрыто метровым слоем солей. Это была своего рода необъявленная химическая война собственному народу. Кстати, для высшего руководства партийных чиновников существовали поля, куда и близко не подпускали всю эту химическую гадость. Для них выращивали экологически чистые продукты.
О чём же ещё писала пресса? Вот, пожалуйста. Интересная цифра. 80% предприятий Удмуртии – военные объекты. Тут, как говорится, комментарии излишни. Где же будут полные полки магазинов? Не ракетами же да автоматами торговать. И тем более, простите, жрать их.
А вот не менее интересные цифры. В строительной индустрии СССР числилось 11 млн. человек. Но работало только 6 млн. Остальные руководили и направляли. Целое строительное управление фабрику сметной стоимостью 44 млн. рублей строило… 20(!!!) лет. А итальянцы всего-то 100 человек строили такую же обувную фабрику за 2,5 года.
Кстати об обуви. В США производили в год 1,9 пары на человека. В СССР – 3,2 пары. Но носить было нечего, ремонтов в пять раз больше и эта некачественная обувь была самой дорогой в мире.
А вот ещё статистика, не наша. Это подсчитали в Гонконге. По их данным СССР по улову рыбы занимал второе место в мире. Но где вы видели рыбу на прилавках магазинов в 1990 году.
Кто поверит – стыдно и сказать –
Что Россия – рыбная держава?
На её прилавках не сыскать
Даже прошлогодней кильки ржавой.
Ведь в России больше всех морей.
Где ж наш рыбный флот – крупнейший в мире?
На каких работает царей?
И какие затыкает дыры?
Утверждают злые языки,
Что моря России оскудели,
Будто б – говорили моряки -
В них подлодок больше, чем форели.
А действительно, куда же девалась рыба? Очень просто, её продавали за границу, ибо стране позарез нужна была валюта. А где её взять?
А вот зато в СССР самая большая армия в мире. Только в одной Москве генералов (Огонёк» 1989г.) больше, чем во всей армии США. Там всего четыре (может опечатка) военных учебных заведения, в СССР на 1989г. было больше 200. Только в одной Москве сотрудников КГБ больше, чем в ФБР и ЦРУ всех Соединённых Штатов.
В чём же ещё СССР был впереди планеты всей? Да вот. 8 (восемь) млн. абортов в год. Это четверть в мире. И не мудрено. Ведь почти все молодые семьи, начинающие совместную жизнь, не имели ни прожиточного минимума, ни тем более своего жилья и без помощи родителей они бы просто никогда не выжили. Взять в банке кредит или купить квартиру в то время было невозможно. Кредитов не давали, а квартиры не продавались.
Может, в сельском хозяйстве обстояли нормально дела? Ведь партия уделяла этому пристальное внимание. На самом верху принимались и обнародовались специальные программы. Давайте посмотрим.
Начнём с того, что с 1959 по 1969 год в стране погибло 236 тысяч (!!!) сельских поселений. Это в 3,5 раза больше, чем за всю войну. Кстати, апологетом идеи неперспективных деревень, как уже говорилось, была академик Заславская, сумевшая заморочить голову кремлёвским руководителям. Воистину, благими намерениями выстилается дорога в ад.
Объём потерь сельскохозяйственной продукции в СССР был в несколько раз больше, чем закупали за рубежом. Своё просто гноили. Хлеб и картошка в СССР составляли 46% пищи, мясо и рыбы 8%. В США 22 и 20%.
В 1985 году в начале перестройки в США на душу населения приходилось 120 кг мяса без учёта мяса птицы. В СССР с таким учётом – 62 кг.
Если взять оценку экономической доступности продуктов через рабочее время это выглядело так: мясо 10-12, птица 18-20, яйца 10-15, апельсины 18-25, хлеб 2-8 и даже водка 18. Для тех, кто не понял, поясняю: чтобы купить какое-то количество продуктов, в СССР нужно работать 10 -12 дней, в США 1-1,2 дня и т.д. Просто ставьте запятую во второй графе. Или по водке. Чтобы при зарплате 90 рублей купить ящик этой жидкости нужно работать приблизительно 18 дней при стоимости бутылки три рубля. За океаном вы бы заработали ящик за 1,8 дня.
Кстати, потребление мяса в 1913 году в России было 88 кг, а в таких областях, как Воронежская – 147. В Сибири больше 150 кг. Без птицы.
Зато за последние 80 лет в СССР до 1990 года очень сильно выросла экономическая доступность продуктов. И не мудрено, если из 1100 видов продовольственных и непродовольственных товаров в стране в бесперебойной торговле было… только 57.
Да и могло ли быть иначе, если обычную школьную парту в стране создавало… 30 министерств. Смешно?
Ну, давайте о лесном хозяйстве.
Итак. Лесные ресурсы Финляндии равны одной нашей Карелии, а ресурсы Германии – Вологодской области. Но обе на экспорте имели больше, чем весь громадный СССР – лесная сверхдержава. Почему? А вот. В стране перерабатывается только 50% древесины, в Японии – 100%. Только в России гноят, топят и сжигают 30 млн. куб. метров пригодной древесины. Кору тут уничтожают и планируют на это затраты. А ведь это ценнейшее удобрение без всяких нитратов и прочей химии. Понятно, почему в СССР почти невозможно было купить хорошую мебель. Зато в министерстве лесной промышленности сидело… 1000 человек. К примеру, во всех 14 министерствах Швеции всего 2000 человек.
И последнее. Доля общего фонда заработной платы, выраженная в национальном доходе. В США в 1970 году - 65%. В СССР в 1969 году – 32,2%. А вот в далёком 1908 году в России эта доля была 54,8%. Столь низкий доход не имеет оправдания ни с экономической, ни с социальной точек зрения.
И как апофеоз всего вышесказанного. В ОАЭ каждый родившийся ребёнок получает 25 тыс. долларов за своё рождение от доходов за нефть. А вот в Башкирии – нефтеносном и нефтеперерабатывающем регионе России родившийся получает 380 кг вредных выбросов в год от деятельности нефтехимических заводов. Вернее, получал столько в 1989 году. Сейчас меньше.
Ну, пожалуй, хватит. Только прошу учесть, что статистика иногда бывает лукава. Хотя статистике советских времён было свойственно приукрашивать то, что было выгодно тогдашнему режиму. Что-то завышали, что-то занижали.
А теперь, читатель, я задам тебе один вопрос, если ты ещё не сделал свой вывод. Что представлял собой Советский Союз и почему он развалился? Да, да раньше или позже он пришёл бы к экономическому, социальному и политическому коллапсу. В девяностом году громадная империя агонизировала. Все понимали, что нельзя жить долго в стране, где на холодильниках были надписи: «Жрать нечего». Режим, выбрасывающий миллиарды долларов на оборону, военную и политическую экспансию и Космос, но не способный накормить свой народ и обеспечить ему мало-мальски приличное существование не может долго существовать. И поэтому страна уже через год с такой лёгкостью развалится. А три недоумка, собравшиеся в Беловежской пуще окончательно разделили и три братских народа ради своих амбиций. А один из них мягко сказать, не всегда трезвый ещё почти 10 лет способствовал развалу и разворовыванию всего того, что в отнюдь не простых условиях создавалось трудом, потом, гением и - не убоюсь этого слова - кровью всего народа на протяжении всех лет Советской власти. Ах, народ, народ! И во всём-то ты всегда виноват! Ты, а не правители твои.
Ну и забежим немного вперёд. Не знаю, была ли такая речь на самом деле, но я получил её из довольно серьёзных источников. А если её и не было, то самое время было бы её выдумать. Уж больно подходящий был момент.
25 октября 1995 года президент США Клинтон выступал на закрытом заседании объединённого комитета начальников штабов. Вот выдержки из его речи.
«…Используя промахи советской дипломатии, чрезвычайную самонадеянность Горбачёва и его окружения мы добились того, что собирался сделать Трумэн* с Советским Союзом посредством атомной бомбы.
Мы затратили на это миллиарды долларов, но они уже сейчас близки к тому, что у русских называется самоокупаемостью. За четыре года мы получили стратегического сырья на 15 млрд. долларов, сотни тонн золота, драгоценных камней и т.д. Под несуществующие проекты нам переданы за ничтожные суммы свыше 20 000 т меди, почти 50 000 т алюминия, 2000 т цезия, бериллия, стронция …». «… Нынешнее руководство России нас устраивает во всех отношениях и поэтому нельзя скупиться на расходы. Когда в 91 году на Восток было передано 50 млн. долларов, а затем ещё такие же суммы, многие не верили у нас в успех дела. Теперь ясно: наши планы начали реализовываться.
Обеспечив занятие Ельциным второго срока, мы создадим полигон, с которого уже не уйдём никогда. (!!). Если это будет решено, то в ближайшие 10 лет предстоит решить три задачи:
- окончательно развалить ВПК в России.
- расчленить страну на мелкие государства, как было сделано нами в Югославии.
- установить в отколовшихся от России республиках режимы, нужные нам».
А вот что сказал в 2003 году бывший тогда начальником генерального штаба Квашнин: «Военная реформа в России проведена. Вооружённых сил, способных защитить страну, у России нет».
Вот так-то. Господи, да был ли в этой стране хоть один патриот там, наверху? Или их всех оптом на корню скупили? Три задачи остались не решёнными. А если бы до 2006 года на троне сидел тот, который… алкаш Ельцин?
Вот тут-то и вопрос. А ведь всё казалось таким близким. Это спустя 11 лет заговорили про ядерную сделку Гор-Черномырдин и стали призывать привлечь виновных к ответственности. Тогда же молчали.
Но вернёмся в 1990-й год. К очередному лету бестолковой Горбачёвской перестройки.
Что Россия – рыбная держава?
На её прилавках не сыскать
Даже прошлогодней кильки ржавой.
Ведь в России больше всех морей.
Где ж наш рыбный флот – крупнейший в мире?
На каких работает царей?
И какие затыкает дыры?
Утверждают злые языки,
Что моря России оскудели,
Будто б – говорили моряки -
В них подлодок больше, чем форели.
А действительно, куда же девалась рыба? Очень просто, её продавали за границу, ибо стране позарез нужна была валюта. А где её взять?
А вот зато в СССР самая большая армия в мире. Только в одной Москве генералов (Огонёк» 1989г.) больше, чем во всей армии США. Там всего четыре (может опечатка) военных учебных заведения, в СССР на 1989г. было больше 200. Только в одной Москве сотрудников КГБ больше, чем в ФБР и ЦРУ всех Соединённых Штатов.
В чём же ещё СССР был впереди планеты всей? Да вот. 8 (восемь) млн. абортов в год. Это четверть в мире. И не мудрено. Ведь почти все молодые семьи, начинающие совместную жизнь, не имели ни прожиточного минимума, ни тем более своего жилья и без помощи родителей они бы просто никогда не выжили. Взять в банке кредит или купить квартиру в то время было невозможно. Кредитов не давали, а квартиры не продавались.
Может, в сельском хозяйстве обстояли нормально дела? Ведь партия уделяла этому пристальное внимание. На самом верху принимались и обнародовались специальные программы. Давайте посмотрим.
Начнём с того, что с 1959 по 1969 год в стране погибло 236 тысяч (!!!) сельских поселений. Это в 3,5 раза больше, чем за всю войну. Кстати, апологетом идеи неперспективных деревень, как уже говорилось, была академик Заславская, сумевшая заморочить голову кремлёвским руководителям. Воистину, благими намерениями выстилается дорога в ад.
Объём потерь сельскохозяйственной продукции в СССР был в несколько раз больше, чем закупали за рубежом. Своё просто гноили. Хлеб и картошка в СССР составляли 46% пищи, мясо и рыбы 8%. В США 22 и 20%.
В 1985 году в начале перестройки в США на душу населения приходилось 120 кг мяса без учёта мяса птицы. В СССР с таким учётом – 62 кг.
Если взять оценку экономической доступности продуктов через рабочее время это выглядело так: мясо 10-12, птица 18-20, яйца 10-15, апельсины 18-25, хлеб 2-8 и даже водка 18. Для тех, кто не понял, поясняю: чтобы купить какое-то количество продуктов, в СССР нужно работать 10 -12 дней, в США 1-1,2 дня и т.д. Просто ставьте запятую во второй графе. Или по водке. Чтобы при зарплате 90 рублей купить ящик этой жидкости нужно работать приблизительно 18 дней при стоимости бутылки три рубля. За океаном вы бы заработали ящик за 1,8 дня.
Кстати, потребление мяса в 1913 году в России было 88 кг, а в таких областях, как Воронежская – 147. В Сибири больше 150 кг. Без птицы.
Зато за последние 80 лет в СССР до 1990 года очень сильно выросла экономическая доступность продуктов. И не мудрено, если из 1100 видов продовольственных и непродовольственных товаров в стране в бесперебойной торговле было… только 57.
Да и могло ли быть иначе, если обычную школьную парту в стране создавало… 30 министерств. Смешно?
Ну, давайте о лесном хозяйстве.
Итак. Лесные ресурсы Финляндии равны одной нашей Карелии, а ресурсы Германии – Вологодской области. Но обе на экспорте имели больше, чем весь громадный СССР – лесная сверхдержава. Почему? А вот. В стране перерабатывается только 50% древесины, в Японии – 100%. Только в России гноят, топят и сжигают 30 млн. куб. метров пригодной древесины. Кору тут уничтожают и планируют на это затраты. А ведь это ценнейшее удобрение без всяких нитратов и прочей химии. Понятно, почему в СССР почти невозможно было купить хорошую мебель. Зато в министерстве лесной промышленности сидело… 1000 человек. К примеру, во всех 14 министерствах Швеции всего 2000 человек.
И последнее. Доля общего фонда заработной платы, выраженная в национальном доходе. В США в 1970 году - 65%. В СССР в 1969 году – 32,2%. А вот в далёком 1908 году в России эта доля была 54,8%. Столь низкий доход не имеет оправдания ни с экономической, ни с социальной точек зрения.
И как апофеоз всего вышесказанного. В ОАЭ каждый родившийся ребёнок получает 25 тыс. долларов за своё рождение от доходов за нефть. А вот в Башкирии – нефтеносном и нефтеперерабатывающем регионе России родившийся получает 380 кг вредных выбросов в год от деятельности нефтехимических заводов. Вернее, получал столько в 1989 году. Сейчас меньше.
Ну, пожалуй, хватит. Только прошу учесть, что статистика иногда бывает лукава. Хотя статистике советских времён было свойственно приукрашивать то, что было выгодно тогдашнему режиму. Что-то завышали, что-то занижали.
А теперь, читатель, я задам тебе один вопрос, если ты ещё не сделал свой вывод. Что представлял собой Советский Союз и почему он развалился? Да, да раньше или позже он пришёл бы к экономическому, социальному и политическому коллапсу. В девяностом году громадная империя агонизировала. Все понимали, что нельзя жить долго в стране, где на холодильниках были надписи: «Жрать нечего». Режим, выбрасывающий миллиарды долларов на оборону, военную и политическую экспансию и Космос, но не способный накормить свой народ и обеспечить ему мало-мальски приличное существование не может долго существовать. И поэтому страна уже через год с такой лёгкостью развалится. А три недоумка, собравшиеся в Беловежской пуще окончательно разделили и три братских народа ради своих амбиций. А один из них мягко сказать, не всегда трезвый ещё почти 10 лет способствовал развалу и разворовыванию всего того, что в отнюдь не простых условиях создавалось трудом, потом, гением и - не убоюсь этого слова - кровью всего народа на протяжении всех лет Советской власти. Ах, народ, народ! И во всём-то ты всегда виноват! Ты, а не правители твои.
Ну и забежим немного вперёд. Не знаю, была ли такая речь на самом деле, но я получил её из довольно серьёзных источников. А если её и не было, то самое время было бы её выдумать. Уж больно подходящий был момент.
25 октября 1995 года президент США Клинтон выступал на закрытом заседании объединённого комитета начальников штабов. Вот выдержки из его речи.
«…Используя промахи советской дипломатии, чрезвычайную самонадеянность Горбачёва и его окружения мы добились того, что собирался сделать Трумэн* с Советским Союзом посредством атомной бомбы.
Мы затратили на это миллиарды долларов, но они уже сейчас близки к тому, что у русских называется самоокупаемостью. За четыре года мы получили стратегического сырья на 15 млрд. долларов, сотни тонн золота, драгоценных камней и т.д. Под несуществующие проекты нам переданы за ничтожные суммы свыше 20 000 т меди, почти 50 000 т алюминия, 2000 т цезия, бериллия, стронция …». «… Нынешнее руководство России нас устраивает во всех отношениях и поэтому нельзя скупиться на расходы. Когда в 91 году на Восток было передано 50 млн. долларов, а затем ещё такие же суммы, многие не верили у нас в успех дела. Теперь ясно: наши планы начали реализовываться.
Обеспечив занятие Ельциным второго срока, мы создадим полигон, с которого уже не уйдём никогда. (!!). Если это будет решено, то в ближайшие 10 лет предстоит решить три задачи:
- окончательно развалить ВПК в России.
- расчленить страну на мелкие государства, как было сделано нами в Югославии.
- установить в отколовшихся от России республиках режимы, нужные нам».
А вот что сказал в 2003 году бывший тогда начальником генерального штаба Квашнин: «Военная реформа в России проведена. Вооружённых сил, способных защитить страну, у России нет».
Вот так-то. Господи, да был ли в этой стране хоть один патриот там, наверху? Или их всех оптом на корню скупили? Три задачи остались не решёнными. А если бы до 2006 года на троне сидел тот, который… алкаш Ельцин?
Вот тут-то и вопрос. А ведь всё казалось таким близким. Это спустя 11 лет заговорили про ядерную сделку Гор-Черномырдин и стали призывать привлечь виновных к ответственности. Тогда же молчали.
Но вернёмся в 1990-й год. К очередному лету бестолковой Горбачёвской перестройки.
*Президент США после смерти Рузвельта в конце войны и послевоенный период (прим. автора)
Вечером усталые люди, включая телевизоры, слышали давно всем надоевшие слова об этой самой перестройке, ускорении и новом мышлении. Показывали бесконечные заседания в Москве, транслировали бесконечные речи, за которые в лучшем случае в застойные времена выгнали бы с работы и исключили из членов КПСС.
Но всё это было в Москве. На периферии же за этим просто наблюдали, не зная, что и как перестраивать. Да и не до перестроек было народу. Молодёжи в большинстве на неё было просто наплевать, а люди старшие видели перестроек немало и знали, что лучше от них никогда не было. И принимали всё это как борьбу за власть, борьбу Ельцина с Горбачёвым за российский трон. Да так оно и было. В стране катастрофически падала дисциплина, из партии уходили тысячами. Народ был занят накоплением провианта на зиму, ведь полки магазинов катастрофически оголялись пропорционально речам московских оракулов. Буквально всё немногое, что иногда появлялось ещё в магазинах, продавалось по талонам. Без них деньги были просто бумажками. Но талоны были, а товара не было. Поговаривали, что на некоторые продукты будут вводить специальные талоны по законам военного времени. Дожили.
Страна, агонизируя, по инерции продолжала жить и работать. Мало кто тогда видел подводные рифы, об которые она скоро расколется. В ней, как и раньше, производилось 800 млн. пар обуви, но одеть было нечего, выпускалось в 11 раз больше комбайнов, чем в США, но хлеба собиралось на 100 млн. тонн меньше, в шесть раз больше собиралось картофеля, но его не было в магазинах, зато в изобилии сгнивший лежал на свалках.
Только в Москву завозилось 780 млн. тонн, а съедали 220. А затем 560 млн. вывозили из столицы на свалки в виде гнилья. Это сколько же бесполезного труда и затраченных ресурсов! В стране всё так же лёгкая промышленность производила в три раза больше одежды, чем в США, но качество, качество! Одеть было нечего*.
Таким вот извилистым путём страна рвалась к очередному светлому будущему. Но скоро, уже скоро очередной эксперимент по созданию очередного светлого будущего закончится. Закончится навсегда. Бесславно и… трагично. Кто виноват? Русский народ, или…
Ах, этот извечный вопрос на Руси! Кто виноват?
----------------------
В сентябре 90-го года стояла небывалая жара. Гул двигателей над аэропортом не стихал ни на минуту днём и ночью. Каждые две-три минуты с одной из полос с рёвом срывался самолёт или вертолёт и уходил в раскалённое знойное небо. Ох, ух эти советские шумные двигатели! Сколько неудобств они приносили тысячам дач, как грибы, окружающие со всех сторон аэропорт.
Ещё каждые две минуты над аэропортом через верхнюю зону УВД, вытягивая за собой длинные хвосты инверсионных следов, пролетали во всех направлениях транзитные самолёты. В диспетчерских залах управления движением переговоры с экипажами не смолкали ни на минуту. К концу смены диспетчеры покидали рабочие места и выглядели, словно выжатые лимоны. Хватало работы и перевозчикам. Пропускная способность аэровокзала превышала всякие мыслимые пределы, и в таких условиях работать было нелегко.
До конца августа отряд уже перевёз более двух миллионов пассажиров, не считая транзита, и поток их не иссякал. На южных курортах начинался бархатный сезон, и билеты пассажирам доставались с большим трудом, в результате многочасового стояния у касс, где иногда возникали перебранки, порой доходящие до рукоприкладства. Не стесняясь, «Аэрофлот» ругали всеми известными в стране ругательствами. А чего же, если в стране гласность объявлена!
* В Узбекистане невиданными темпами и размерами приписывали урожаи хлопка. Его собирали не дозревшим, чтобы больше был вес, из-за этого страдало качество. Более менее пригодный уходил на нужды министерства обороны. А вот в лёгкую промышленность уходил хлопок ни на что не пригодный. Это был хлопок последней – шестой категории качества, практически отходы. На этом и работали хлопчатобумажные комбинаты. О какой одежде тут можно говорить? (прим. автора).
Отряд напрягал все силы, пытаясь удовлетворить спрос на перевозки. Ни один самолёт не простаивал, если он, конечно, был исправен. Экипажи практически забыли выходные дни и отдыхали от полётов, только будучи в резерве. Отдохнут зимой. Авиационно-техническая база (практически завод) под руководством Дрыгало ни на минуту не прекращала работы днём и ночью. Здесь за одну ночь могли поменять отработавший ресурс двигатель на Ту-154 и утром выпустить его в полёт. Производились необходимые регламенты и доработки по планеру, шасси и многочисленным системам самолётов. Как всегда отпуска были временно отменены и давались только в случае крайней необходимости.
Казалось, ничто не могло остановить единожды запущенный механизм полётов: ни перестроечный бардак, разгулявшийся всюду, ни тревожные события и военные действия, разыгравшиеся на окраинах страны, ни сплошные шахтёрские забастовки, потрясшие громадную империю, ни дефицит авиационного топлива, правда, в Бронске не ощущавшийся, из-за чего сюда и садилось много транзита. Нефтеперегонные заводы города работали на полную мощность, выбрасывая в атмосферу из своих многочисленных труб густые и вонючие клубы дыма, при северо-восточном ветре плотно окутывающие город.
Вылеты могла остановить только нелётная погода, но даже утренних туманов, присущих этому времени года, не было. Просто стояла летняя жара мало типичная для второй половины сентября.
В один из таких дней рано утром у трёхэтажного здания штаба, как всегда импозантный, вышел из своей служебной «Волги» Бобров. Дежурный по штабу с удивлением протянул ему ключи от кабинета, сказав, что секретарша ещё не приехала. Командир, не спеша, прошёлся по абсолютно пустынным коридорам здания, открыл дверь, снял пиджак, аккуратно повесил на спинку большого кресла и привычно зажёг сигарету. До начала рабочего времени оставалось два часа. Он не сел, как всегда, в своё кресло, а присел на стул за общий стол для совещаний. Придвинул к себе пепельницу, затянулся сигаретой и со стороны посмотрел на своё рабочее место. Скоро, уже скоро, в этом кресле будет сидеть другой человек
Накануне прошло собрание трудового коллектива, на котором выбирали нового командира. Он не присутствовал, просто не смог себя заставить пойти. Да и зачем? Он же не писал этого идиотского заявления: «Прошу включить меня в кандидаты на избрание на должность командира объединённого отряда». Как будто он никогда и не был таковым командиром не один десяток лет, законно назначенный законной властью.
И в итоге выбрали человека, когда-то давно бывшего одним из его заместителей по наземным службам. Он потом уехал учиться в академию ГА, а, закончив её, получил назначение на должность одного из заместителей начальника управления. Парень конечно способный, ничего не скажешь, но очень уж самолюбив и не умеет находить компромиссы. А если точнее, не умеет, не любит и не желает стелиться перед начальством, до конца отстаивая своё мнение. Правда, если его убедить, что бывало нелегко, он соглашался.
«А мы академиев не кончали,- вздохнул Бобров, снова затягиваясь сигаретой. – Не до них было. Моё поколение прошло полярные, а кто-то и военные академии. Летали день и ночь, затем строили, развивали авиацию, прекрасно понимая её задачи и предназначение для такой громадной страны. И теперь вот мы стали не нужны. Не так, оказывается, строили и надобно всё перестраивать. Тьфу!».
Он встал, закрыл кабинет и вышел на улицу. Водитель, куривший на скамейке, привычно бросился к автомобилю, но Бобров только рукой махнул – не надо – и направился к ближайшей проходной, чем его несказанно удивил. Дежурные на проходной удивились ещё больше, увидев командира, шагающего на территорию пешком. Они привыкли заранее открывать ворота перед его «Волгой». Подходя к турникету пропускного пункта, обнаружил, что пропуска у него нет. Пропуск лежал в столе в его рабочем кабинете и оттуда он его никогда не брал, даже куда-то улетая. Ни в одном аэропорту с такими погонами, как у него, со знаком заслуженного пилота СССР на груди пропуск никто спрашивать не осмеливался и Бобров попросту про него забыл.
Он подошёл к проходной поздоровался и, похлопав себя по карманам, виновато пожал плечами: мол, затерялся где-то пропуск.
-Да что вы, Фёдор Васильевич! – понял его дежурный, принимая военную стойку. – Проходите!
Впервые за много лет он шёл по территории пешком. Рабочие, встречавшиеся ему, здоровались и удивлённо смотрели вслед: что это с ним такое? И только немногие понимали: командир идёт прощаться со своим предприятием.
Сначала он направился к стоянкам вертолётов. В этот ранний утренний час машины ещё спали после вчерашнего напряжённого дня, но вокруг них уже суетились механики, готовя к очередному рабочему циклу. Намётанный глаз замечал малейшие недостатки. Вот подкатил к вертолёту топливозаправщик и водитель не поставил под колёса колодки. Другой заправщик волочил по земле заправочный шланг, поднимая пыль. Этому водителю было лень свернуть его, как положено. Около одного из вертолётов валялись неряшливо брошенные на землю чехлы. Забудут убрать, запустят двигатели и потоком воздуха чехлы может забросить на хвостовой винт. Были такие случаи. А это что такое? В конце стоянки валялся обгоревший киль самолёта Ту-134. Ах, да! Вот куда его спрятали. Несколько лет назад при посадке загорелся молдавский самолёт. Пассажиров успели эвакуировать, а машина сгорела. Остался только хвост.
Затем он прошёлся мимо зданий комплекса АТБ, мимо громадного строящегося нового ангара, способного вместить не один самый большой самолёт и вышел на большой перрон. Мимо проезжали всевозможные машины обслуживания, водители узнавали командира и некоторые приветствовали его короткими сигналами, удивляясь, что это делает он на перроне один в такой ранний час.
«А ведь когда-то здесь было ровное колхозное поле да вон те лесополосы, - подумалось ему. – Была тишина, пели птицы, а теперь стоит непрерывный гул».
Кстати, птицы прекрасно адаптировались и не собирались улетать. С одними воронами, сороками да голубями аэродромная служба устала бороться. Водомётами разрушает их гнёзда, применяет специальные отпугиватели, но ничего не помогает.
Он пропустил рулящий на вылет самолёт и направился к зданию вокзала, где была проходная. Конечно, можно бы было пройти и через другие служебные входы, да вот хотя бы через здание депутатского зала, но как-то неудобно. Ведь весть об избрании нового руководителя разлетелась по аэропорту со скоростью летящего лайнера. И теперь он вроде бы уже и не командир.
У здания вокзала его встречали начальник пассажирских перевозок Прикусов и начальник ПДСП. Вероятно, их кто-то предупредил о его неожиданном утреннем променаде. Эти люди прибывали на службу первыми и последними уезжали. Уж очень у них было хлопотное хозяйство. Поздоровался с обеими за руку. Оба коротко доложили обстановку. Людей этих он знал много лет.
- Что же дальше будет, Фёдор Васильевич? – не выдержал Прикусов. – Покидаете нас?
- Работайте, как работали, - ответил он.
- Не скажите, – неопределённо произнёс начальник ПДСП.
- Вот не стало у нас парткома, а ведь ничего не изменилось, всё идёт по накатанной колее. Уход одного человека ничего не изменит.
- Думаю, многое изменится, - вздохнул Прикусов. – Вот в какую только сторону? Оперативка сегодня будет? Уже два дня не было.
- Будет. Очная. В десять часов. Я представлю вам нового командира, - с лёгкой улыбкой ответил Бобров.
- У нас что же, теперь двоевластие?
- Думаю, через неделю будет приказ министра. А пока официально командир ещё я.
- Понятно. Кстати, нас ведь тоже собираются выбирать, Фёдор Васильевич, - с ироничной улыбкой, сделав упор на слове выбирать, c сарказмом произнёс начальник ПДСП. – Как считаете, стоит ли писать заявление?
- По закону о трудовых коллективах всех руководителей всех звеньев будут выбирать, - ответил Бобров. – Так что готовьтесь.
- Пожалуй, это не для нас, - махнул рукой Прикусов. – Следом за вами уйдём на пенсию.
Оба руководителя были бывшими лётчиками, людьми старой формации, имели пенсии, и отсутствие работы их не очень-то волновало. В те времена на пенсию пилота можно было прекрасно существовать. Это уж потом, при Ельцине…
Вернулся Бобров в штаб тогда, когда он уже заполнился сотрудниками. С ним, как и всегда, вежливо здоровались, как и всегда женщины оборачивались ему вслед, но смотрели уже как-то по иному, кто с сожалением, а кто и с откровенным злорадством. В приёмной выпорхнула из-за стола секретарша.
- Два раза звонили из управления, - доложила она. – Я сказала, что вы на территории.
- Ты всё правильно сделала, - улыбнулся он. – Кто звонил?
- Начальник управления.
- Соединяй.
Едва вошёл в кабинет, как зазвонил телефон.
- Бобров? – раздалось в трубке. – Здравствуй! Где тебя черти с утра носят?
- Здравствуй, Анатолий Семёнович. Находился на пока подведомственной мне территории.
- Пока! Ты что же, мать твою… уходить собрался?
- Уже доложили?
- Есть у меня агентура в твоём отряде, - засмеялся начальник управления. – Без разведки нам нельзя. Какова же причина?
- Меня же не выбрали.
- Ерунда! Я не подпишу приказ, министр не подпишет. Плевать на эти выборы. Нельзя коней на переправе менять.
- Это бесполезно, коллектив выбрал другого командира. Так что увольняй меня, Анатолий Семёнович.
- Я бы тебя давно уволил, когда ещё твои ретивые контролёры накопали у тебя массу недостатков. А кто работать будет?
- Незаменимых нет.
- Не говори мне прописных истин, сам знаю. Но дело не в этом.
- Люди не ошиблись, выбрали хорошего человека.
- Знаю, моего заместителя. Он ведь родом от вас, из Бронска. Не сработался он у нас с коллективом. Слишком амбициозен.
- Просто не желает работать по старому, - неуверенно возразил Бобров.
- А мы и не будем работать по старому. Скоро управлений не будет. Будут объединения.
- Тот же хрен, только вид с боку, - усмехнулся в трубку Бобров. – Зачем вам это? Тоже занялись сменой вывесок?
- Под прессингом из Москвы вынуждены перестраиваться, - ответно усмехнулся начальник управления.
- Ты знаешь, какую цель поставил перед коллективом новый командир?
- Какую же? Прикупить новой техники? Повысить оклады? Кто же ему даст!
- Добиваться выхода из состава управления и переходить на двухзвенную систему с подчинением непосредственно министерству. И народ его с радостью поддержал.
- Вот даже как? – с неприятным удивлением в голосе воскликнул собеседник. Чувствовалось, что это было для него новостью. – Ретиво начинает ваш земляк.
- Он всегда был таким и надо сказать добивался желаемого.
- Мы, Фёдор, такой лакомый кусок, как твой отряд без боя не отдадим.
- Отряд уже не мой.
- Твой. Ты его создал. А этот… на всё готовое. Кстати, у него не один выговор по партийной линии, ты знаешь?
- Его не партия, его народ выбрал, - усмехнулся в трубку Бобров. – А партия теперь не в почёте. Телевизор-то смотришь? Жгут партбилеты.
- Смотрю. Распустился народ. Кнут хороший ему нужен. И всё станет на место. Не может наш человек без кнута.
- Это уже было.
- Было, и порядок был. А что сейчас?
- Народ уже не тот, Анатолий Семёнович. Его кнутом не испугаешь.
- Да что ты заладил, Семёныч, Семёныч! – взорвалась трубка. – У меня просто имя есть. Мы что с тобой первый день знакомы? – Чувствовалось, что новость о выходе из управления выбила собеседника из равновесия. – Надо же, что задумал! Потому и предлагаю тебе продолжать работу. Мы сделаем так, что его назначение не состоится.
- Нет, Анатолий, не хочу тебя обманывать, я уже решил уйти. А его инициатива по выходу из управления понятна. Двухзвенная система мобильней.
- Что ты говоришь, Фёдор!
- То, о чём сам не раз думал. Сколько ты у меня денег забираешь? Сколько бы я на них домов людям построил? Ты-то у себя целый городок отгрохал. Со всех отрядов дань сбираешь.
- Не будешь отдавать в управление – заберёт министерство.
- Новый генсек обещает самостоятельность.
- Слова это всё Фёдор, слова. Сам же знаешь, деньги – это власть, а её добровольно никто не отдаёт.
- Может и слова, - согласился Бобров. – Но пойми, Анатолий, я осознанно решил уйти. Сил нет смотреть на этот бардак. Сплошные заседания, выборы. Анархия какая-то. Как будто 18-й год. Тогда, кажется, выбирали себе командиров. Не понравится – тут же смещали и выбирали другого человека.
- Ну, хорошо. Советником ко мне пойдёшь?
- Нет. С места сниматься – годы не те. Пенсия хорошая, проживу.
- Согласен, на 250 рублей жить можно. Но смотри, Фёдор, скучать ведь будешь. Рано со сцены уходишь, рано. Да и развал этот кто-то предотвратить должен.
- Не годимся мы на роль спасителей отечества, годы не те. Перестроиться не сможем, а вывески менять, маскируясь под перестройщиков, я не хочу.
- Ну, как знаешь, Фёдор. Желаю тебе удачи в пенсионной жизни. Жаль! – в трубке раздались гудки отбоя.
А управления действительно вскоре стали именоваться объединениями, а объединённые отряды в них – структурными единицами. Но никаких новых прав у них не стало. Наоборот, их стало меньше. Что взять со структурной единицы?
-------------------------
Бобров взглянул на часы. До начала оперативки оставалось сорок минут. Он закурил очередную сигарету и мысленно погрузился в прошлое.
А ведь как всё хорошо начиналось после того приснопамятного апрельского пленума в 85 году. И ведь, что греха таить, после череды шамкающих старцев молодому энергичному генсеку поверили. А как же, ускорение в авиации связали с развитием аэропортов, с появлением новой техники, с освоением новых видов работ. Есть ли события более радостные для авиаторов? Ведь для них застой в их деле смерти подобен. И он, Бобров, уже планировал расширение аэровокзала, создание международного комплекса, получение самолётов Ан-28, Ту-204, Ил-114 и Ан-3 вместо отрабатывающих свой ресурс Ан-24 и Ту-134 и давно ставшего архаизмом Ан-2. А ещё планировал приобрести вертолёты Ми-8Т и Ка-126. И прошедшая на оптимистичной ноте в конце того же года коллегия МГА позволяла надеяться на это.
Правда было там и одно но, но на него не обратили особого внимания. Это начавшаяся нехватка наземных специалистов технического состава и всё больший их отток из отрасли. Уходили, как было сказано министром из-за неудовлетворённости условиями труда. Формулировка размытая и неконкретная. Бобров-то знал: в основном уходили из-за жилищного вопроса. Правда у него с Ан-2 техники уходили и из-за условий труда. Весной и осенью на стоянках Ан-2, утопающих в грязи работать тяжело. Нужно бы давно заасфальтировать стоянки, но где на всё взять денег? А когда они и появлялись, то находились более срочные дела. Лётчикам и техникам он ежегодно обещал привести стоянки в порядок, да на обещаниях всё и кончалось. Хотя и устраивали ему лётчики отряда показательные мероприятия во главе со своими командирами. А ведь по сути-то дела они были правы. Нельзя в таких условиях работать. А вместо этого на них гонения устраивали, командира эскадрильи Бека даже с должности сняли.
Ах, жизнь, как порой ты нас разочаровываешь! Уж лучше бы не обнадёживала. Уже через год стало ясно, что перестройка затягивается и превращается в бесполезную и даже вредную говорильню, а под внешней энергичностью генсека скрывается нерешительность и нежелание поступаться коммунистическими догмами. Через два года стало ясно, что никакого ускорения не будет. Через три года в перестройке все уже разочаровались. Ещё бы вот только одна цитата: «…Посмотрите, какую тяжёлую, неустанную борьбу ведёт партия за сохранение мира, предотвращение войны…». А какого же чёрта эта партия полезла в Афганистан? За мир бороться? Да и в другие точки нос совала. Тут, как говорится, народу всё ясно.
А вот на состоявшейся в начале 90-го года коллегии министерства оптимистичных речей уже совсем не было. А критики было много. Вот она:
- дальнейшее расширение объёмов работ сдерживается из-за постоянных переносов и не выдерживания сроков поступления в предприятия новой техники.
- сроки создания новой техники растягиваются до 15 и более лет.
- недопустимо затянулось создание самолётов для работы в Арктике, для тушения лесных пожаров, для санитарной авиации.
- остановлены сроки предъявления на испытания вертолёта Ка-126.
- остановлены работы по самолёту Ан-3.
- остановлены испытания подвесной системы Ми-8, на которые истрачено 700 тысяч рублей.
- сорваны эксплуатационные испытания вращающихся распылителей жидкости ОМ-2 для самолёта Ан-2.
- не произошло никаких сдвигов в оснащении сельскохозяйственной авиации.
Говорили, что как не было, так и нет Ту-204 и Ил-114, и когда будут неизвестно. Звучали и другие пессимистичные ноты. Вот тебе и ускорение! Проанализировав ситуацию, Бобров пришёл к выводу: будет ещё хуже. И уже не надеясь на получение новой техники, он смог выпросить в 235-м правительственном отряде два самолёта Ту-134А с усиленными шасси, прошедшими только один ремонт и способными служить ещё много лет.
Иначе обстояли дела у поляков. Самолёты Ан-28 спроектированные в КБ Антонова они производили регулярно, так же, как и Ан-2. И Бобров смог приобрести за счёт бюджета региона несколько таких самолётов. Кстати, дальновидные руководители нескольких регионов, понимая, что в начавшемся вселенском бардаке новой техники им уже не видать, правдами и неправдами стремились заполучить старую, но способную летать ещё не один год. Недальновидные же от такой техники избавлялись, надеясь, что если у них не будет самолётов, то им дадут новые машины. Жизнь показала: новой техники они не получили.
Не нужно было особо и напрягаться, чтобы понять: так будет. Бобров не раз пытался спрогнозировать будущее своего отряда на десятилетний период, и всегда выходило: если в стране не будет сдвигов к лучшему, то через 10-15 лет от отряда останется меньше половины ныне существующего самолётного и вертолётного парка. Но ему даже в дурном сне никогда бы не приснилось, что через 15 лет его детище – крупнейший в стране лётно-технический комплекс, благодаря никчёмной политике успешно перестроившихся местных властей и постоянно сменяющихся таких же бездарных руководителей, бесславно прекратит своё существование. К счастью до этого командир не доживёт.
Что ж, думалось ему, пора подвести черту. Кем ты был все эти годы и кем станешь через несколько дней? Был царь и бог авиации громадного края, член бюро обкома КПСС, узнаваемый и уважаемый в регионе человек. Но партия практически уже развалилась, а народу стало плевать на всех членов бюро всех обкомов. Мало того, скажи где-нибудь в очереди, что ты член бюро обкома – можешь и по морде схлопотать. Ах, скажут, это вы страну до нищенства довели! И не посмотрят на все прошлые заслуги. Ну да не будем мы афишировать прошлое. Дача достроена, будем там жить тихо и не высовываться, как говорят. Квартира у нас хорошая, машина - белая «Волга» - почти новая. Пенсия – в два раза больше средней зарплаты в СССР. Проживём. Одно только плохо: тяжело придётся переносить свою ненужность никому, оторванность от коллектива. От этого никуда не денешься, остаётся только смириться, сжать зубы и ждать. Время вылечит. И не такие раны время лечит.
- Фёдор Васильевич, к вам Дунаев, - услышал он голос секретарши.
- Приглашай! – сразу же вернулся он к реальности и взглянул на часы. До начала оперативки осталось 10 минут.
Сейчас войдёт в кабинет его бывший заместитель по наземным службам, которому и предстоит сдать все дела. Ну, входи, входи!
Открылась дверь. Бобров ожидал увидеть человека в форме, на погонах которого было не меньше знаков отличия, что и у него. Но вошёл человек в гражданском костюме, сидевшем на нём довольно мешковато.
- Разрешите, Фёдор Васильевич?
- Входи, входи. Садись. Чего это ты не в форме? Она же тебе положена.
Он не встал из-за стола и не протянул руку, просто указал на кресло у стола.
- Была положена. Я ведь уволился и теперь человек сугубо гражданский.
- Пока гражданский, - поправил его Бобров. – У нас мало времени. Сам представишься или это мне сделать?
- Я думаю, лучше это сделать вам, Фёдор Васильевич. Но прошу вас представить меня как кандидата. Пока ведь нет приказа министра. И… прошу меня извинить.
- За что?
- За то, что жизнь так складывается. Мы в этом не виноваты. Смею заверить, что все ваши лучшие традиции будут продолжены. Всегда буду рад видеть вас здесь.
- За это спасибо. А извиняться, - Бобров печально улыбнулся и махнул рукой, - не стоит. Ты ни в чём не виноват, Валерий. Я сам принял решение уйти и рад, что на моё место пришёл ты. Я ведь тебя знаю. А наше время, что ж, прошло. Диалектика.
- Спасибо, Фёдор Васильевич,- облегчённо вздохнул Дунаев. – Я был уверен, что мы поймём друг друга.
- Ну, вот и объяснились, - улыбнулся Бобров и нажал кнопку селектора. – Ольга, приглашай всех сюда.
Оперативка прошла как обычно. А представление Дунаева носило чисто формальный характер. Все его знали, и он знал почти всех руководителей.
Через неделю Дунаев занял кабинет Боброва.
--------------------------
Вероятно, найдётся нимало людей, которые скажут, что перестройка кроме вреда ничего им не принесла. И по большому счёту будут правы, ибо любая перестройка в масштабах страны, да ещё такой большой и многонациональной – это потрясение. Слишком многое взялись перестраивать. Перестройка в экономике – это неминуемый на первое время спад производства, что и произошло. Теперь трудно предположить, как бы развивалась страна, не произойди в ней событий 91-го года, которые стали одними из мощных и практически решающих катализаторов распада СССР и круто изменили историю России. Путчисты, сами не подозревая, расчистили дорогу Ельцину. Тому это и надо было в борьбе с Горбачёвым за власть. Что ж, лозунг «Разделяй и властвуй» актуален во все времена.
Но найдутся и люди, которые посмотрят на перестройку с другой точки зрения и будут также правы. Перестройка смогла раскрепостить людей инициативных, энергичных, способных принимать решения и держать ответ за их обоснованность, не дожидаясь указаний сверху, умеющих не затягивать принятые решения, не топить их в водовороте бюрократических инстанций. Хотя последнее было делать очень непросто даже в условиях перестройки. Ведь очень и очень многие бюрократические инстанции, тайно и явно защищая своё ненужное существование, яростно сопротивлялись перестройке, под надуманными предлогами вставляли, как говорят, палки в колёса всему новому, что не вписывалось в их годами устоявшуюся, но давно вонявшую чем-то затхлым систему. И всё-таки под натиском нового некоторые бастионы бюрократии в 90-м году начали сдаваться. Это ощутили по количеству бумаг, текущих из управления и министерства и сокращению всевозможных комиссий из всех инстанций, в том числе и органов местной и партийной власти, полностью потерявшей авторитет у народа.
На первый же разбор 1-го лётного отряда пришёл Дунаев. Пришёл один, ни формально ещё существующих замполитов, ни членов парткома с ним не было. И этим самым он как бы подчёркивал, что они ему и не нужны. Это было что-то новое.
- Я не лётчик, - сказал он, - я хозяйственник, и вопросами лётной деятельности никогда не занимался, хотя был к ней близок. Но и сейчас я не буду заниматься этим, для этого у вас есть вполне квалифицированные командиры. Я пришёл к вам посоветоваться, какую стратегию нам избрать дальше в условиях перестройки отрасли, выслушать ваши проблемы и наболевшие вопросы. Если вы стесняетесь сказать всё откровенно здесь, я готов принять каждого в отдельности. Или можете задать вопрос в анонимной записке, - улыбнулся он. – Я не обижусь. Всё рациональное, что вы выскажете, будем совместно воплощать в жизнь. Соответственно я готов ответить на все ваши вопросы. И сразу обещаю: тянуть долго мы с решениями не будем, особенно с теми, которые в нашей компетенции. Прошу высказываться.
Несколько мгновений в зале стояла полная тишина. Первым решился Владимир Палда командир Ту-134.
- Можно, Валерий Николаевич? – поднял он руку.
- Да, пожалуйста.
- Самолёты Ту-134 уже старые. За этот год списали три машины, отработавшие ресурс. Что дальше будет?
- Основная и единственная задача любого лётного предприятия – это полёты. Для этого мы с вами созданы и существуем. Другой задачи нет. Понимаю, что вы имеете в виду новую технику. Должен огорчить – наша промышленность, свернув строительство старых самолётов, не смогла развернуть массовое строительство новых. Ситуацию в стране вы знаете. На сегодняшний день я вижу одну возможность: брать Ту-134 в других предприятиях. Скажу одно: по пути сокращения самолётного парка мы не пойдём, а по возможности, будем его наращивать
В зале послышался одобрительный гул. И тут же кто-то вскочил из первого ряда, почему-то пригнувшись, подбежал к трибуне и протянул Дунаеву записку. Командир развернул её и несколько мгновений изучал.
- Зачем вам нужна должность заместителя по лётной подготовке, если у нас есть командиры отрядов? – прочитал он и улыбнулся. – Понятно. Я понял, что вас волнует не сама должность, а человек её занимающий?
- Правильно поняли, - раздалось из зала несколько голосов.
- Ни должность, ни человек такой не нужен нам.
- Точно. Нервы и без того есть, кому трепать. Не нужен.
Раздалось ещё несколько выкриков. Заболотный, сидевший в первом ряду, сильно покраснел и даже не пытался смотреть, кто выкрикивает. Не двигаясь, он уставился невидящим взглядом в какую-то точку на полу, словно решил пробуравить его взглядом.
- Я понял, - поднял руку Дунаев, призывая к тишине. – В структуре, утверждённой министерством, есть такая единица. Мы будем, сообразуясь с законом о трудовых коллективах добиваться выхода из состава управления и создании отдельной авиакомпании. Структуру её будем создавать сами. Тогда и прислушаемся к вашему мнению. Ещё вопросы?
- КВС Самохин. Валерий Николаевич, всё острее встаёт вопрос полётов за границу. Теперь могут летать все, не только Москва да Питер.
- Своевременный вопрос. Спрос на такие полёты будет. Мы уже говорили с командиром вашего отряда на эту тему. Но это дело придётся начинать с нуля. У нас нет границы и таможни. У нас нет экипажей, способных вести радиосвязь на английском языке. Ваши командиры отберут несколько экипажей, пошлём в Москву на обучение. Но в перспективе, когда будет отдельная авиакомпания, у нас будет свой учебно-методический центр, в том числе и по обучению английскому языку.
В зале снова раздался одобрительный гул.
- Мы будем готовить экипажи для работы за границей на всех типах, - продолжал Дунаев. – Уже сейчас имеется спрос на самолёты Ан-24, Ан-28 и Ан-74 в Африке, Индонезии. Будем строить новый международный аэровокзал, чтобы принимать любые самолёты из любой страны. И чем быстрее мы это сделаем – тем лучше. Конкуренты в соседних регионах не дремлют. Да, о самолётах Ан-74. Есть возможность приобрести четыре таких самолёта. И мы их возьмём. Эти самолёты сертифицированы по мировым стандартам и могут работать в любой стране мира. О переучивании уже договорились в Москве. Так что, Владислав Дмитриевич, - повернулся к командиру отряда, - готовьте экипажи на переучивание. А для пилотов Ту-154 заграничные паспорта.
Задавали вопросы о жилье, общежитии.
- Я уже говорил в своей предвыборной программе и повторюсь ещё. В посёлке, повторяю, в нашем посёлке, а не в городе заложим в начале следующего года два трёхэтажных дома и одно малосемейное общежитие улучшенной планировки. Будем модернизировать наш детский лагерь отдыха, там же организуем и профилакторий для лётного состава. В перспективе строительство современного посёлка из коттеджей для наших работников недалеко от аэропорта. Но, предупреждаю, они будут платными. Какой-то процент, возможно половину, будет оплачивать предприятие.
В перерыве курилка гудела.
- Золотые горы наобещал, - скептически говорил командир 2-й эскадрильи Горбатенко. – Как будто это так легко! Чего же тогда Бобров этого не делал?
- Твой Бобров почивал на лаврах, зачем ему лишние проблемы, - возразили командиру. – Говорили ему про полёты за границу, что он ответил? Ответил, что нет такой необходимости, в своей стране работы много.
- Всё равно не верю, - мотал головой Горбатенко. Хоть убейте!
- Да откуда он на всё деньги возьмёт? – вопрошал кто-то.
- А банки для чего?
- Попробуй взять там ссуду, без штанов останешься.
- Если отделимся от управления – деньги будут.
- Вот на это он и надеется.
- Помолчал бы, оптимист ты наш! Выйдем из управления, деньги будет забирать министерство.
- А ку-ку не хо-хо? Есть закон о предприятии.
- Да чихали там на твои законы!
- Толя, объясни ты им, - обратился кто-то к стоящему у окна Вадину. – Ты же у нас всё знаешь.
- Предприятие должно платить только государству налоги, - ответил он. – Остальные деньги остаются на месте.
- Ну, что я говорил?
- Так государство столько налогов придумает, что опять без штанов останешься.
- Это точно! Вот тебе и ку-ку!
- Да пошёл ты…
- Спорим, что не подерётесь?
- Хватит базарить! – охладил пыл спорщиков штурман эскадрильи Игнатов. – Перерыв закончился. На рынке шуметь будете!
На официальную часть разбора Дунаев не остался. Что-то говорил командир отряда, выступали командиры эскадрилий и их помощники, кого-то критиковал штурман отряда за недостатки, затем, как всегда, долго и нудно говорил что-то Заболотный. А лётчики, возбуждённые речью нового командира, обсуждали свои темы.
И верилось и не верилось, что скоро застойная жизнь кончится, появятся новые возможности проявить себя. Ах, надежды, надежды, всем ли суждено сбываться!
После разбора уже в эскадрильях лётчики ещё долго обсуждали и делились мнениями по выступлению Дунаева. В эскадрилье Ан-24 дошло даже до взаимных оскорблений. Сцепились оптимисты и скептики. Пришлось вмешаться командиру.
В ближайшие дни подобные встречи Дунаев провёл во всех службах предприятия.
------------------------------
Бронск – Ташкент стал его любимый рейс. Вылеты и прилёты всех самолётов он помнил наизусть. Уже второй год Клёнов летал туда по выходным дням на свидание с дочерью и женой. Глотов после прошлогоднего случая стал с ним покладистей, по возможности планировал его работу так, чтобы имелись спаренные выходные. А экипажи, выполняющие рейсы в Ташкент, давно его знали и не брали уже стеклянных билетов, как раньше. Раза три, а иногда и четыре в зимние месяцы ему удавалось туда летать. Его второй пилот в шутку говорил, что он на этой трассе пассажиром налётывает больше, чем на Ан-2 и что пора уже и этот налёт записывать в лётную книжку.
Теща не раз заводила разговор о переводе, но что-то его удерживало. Неспокойно стало на окраинах империи. Да и скорая перспектива на переучивание удерживала в Бронске. Вон новый командир предприятия, сколько всего наобещал. А там, в Ташкенте, он будет новичок, года два к нему будут присматриваться, да и своих кандидатов на переучивание у них хватает.
В прошлом году он случайно познакомился в самолёте с человеком, который оказался директором общежития нефтяников. Они понравились друг другу и тот, узнав о его жилищных мытарствах, предложил ему место в своём общежитии. Он привел его на пятый этаж и сказал:
- Вот твоя комната. По сути это маленькая однокомнатная квартира. Здесь есть всё, как видишь, даже телевизор, телефон и холодильник с продуктами. Прописку сделаю. Живи, сколько хочешь. Оплата – на общих основаниях. Но всё это с одним условием: когда будешь в командировках или просто куда-то улетать на день-другой - я иногда буду пользоваться твоей комнатой. Согласен? Запасной ключ у меня.
Клёнов понимал, зачем директору нужна такая комната, но, как говорят, дарёному коню в зубы не смотрят.
- Да ты не думай чего плохого. Тебя никто не знает из местных жителей, но будут знать, что место занято, лётчик тут живёт. А порядок гарантирую.
Так он стал жить в замаскированной комнате для свиданий начальников. Но справедливости ради нужно сказать: когда он был здесь - на комнату никто ни разу не покушался. Просто улетая, он предупреждал директора, когда вернётся.
Бывал он здесь редко, ведь у лётчика ПАНХ жизнь бродячая, но когда прилетал - уже не возникало чувство бездомности и ненужности никому на свете, как раньше. А когда, случалось, появлялся неожиданно, просто звонил по телефону директору и говорил: через час буду.
- Не раньше, чем через час, – отвечал тот. – Всё, что найдёшь в холодильнике – твоё.
А в холодильнике находилось то, что в магазинах днём с огнём не найти. Жильё его посещали отнюдь не мелкие начальники. Так прошёл год.
Всё прошлое лето Клёнов провёл на химии. Пора, читатель, рассказать тебе, про второй и третий туры авиационных химических работ. Итак, второй тур. Из всего этого запоминается больше всего жара, невыносимая вонь ядохимикатов, бесконечные перелёты с точки на точку, неустроенность, а, порой, полное отсутствие элементарного быта, вечное недосыпание и полёты в одних трусах и майках. Спросите, почему так?
Когда-то, много лет назад, к самолёту Ан-2 подошли люди в белых халатах. Им было дано задание государственной важности: разработать самолётную аппаратуру для борьбы с вредителями сельского хозяйства. Нужно было догонять и перегонять Америку по производству зерна, а как это сделать, если всевозможные многочисленные букашки готовы сожрать половину урожая, а иногда и больше? Люди эти ходили вокруг самолёта, что-то обмеряли, что-то высчитывали на своих линейках, что-то записывали в блокноты, после чего удалились. Затем пришли люди в чёрных халатах. Насверлили, где нужно дырок, установили в самолёт полуторатонный бак, под крыльями по всему размаху навешали форсунок-распылителей и ещё каких-то агрегатов и тоже удалились. Дело сделано, задание партии и правительства выполнено, можно делить премии.
- Эй, ребята, а как же я? – жалобно прокричал им вслед лётчик. – Мне-то что делать со всем этим?
- Летай! – ответили ему. – Повышай урожайность во славу родины.
- Но… как? Ведь в бак-то яд заливают, отравиться можно. Бутифос, хлорофос, гербициды всякие. Жуть! Это не безопасно.
- Ах, да!
И в тиши министерских кабинетов с кондиционерами «в целях усиления безопасности полётов» разработали массу инструкций для АХР, породили кучу приказов, направленных на обеспечение безопасности.
А теперь, читатель, я прошу тебя: напряги своё воображение.
В три часа дня экипаж прибыл на аэродром для выполнения вечерних работ. Стояла жара, термометр, закреплённый на будке сторожа, показывал плюс 33 в тени. Ветра не было, установился полуденный знойный штиль и поэтому в воздухе вокруг аэродрома в радиусе километра висел невыносимый, тлетворный запах химикатов. Человек ко многому привыкает, но к такой вони привыкнуть невозможно. Кажется, этот омерзительный запах тухлых яиц проникает не только в лёгкие, но и в твой мозг, в твоё сознание, пропитывает каждую клеточку твоего тела.
Да, пилот, тебе на бочке с ядом
Так приятно над землёй парить.
Сорок пять в кабине, вонь, пот градом…
Нет, друзья, такое - не забыть.
А аэродром, то тут уж точно
Не вздохнуть, не разлепить ресниц,
Будто сюда сбросили нарочно
Эшелона два гнилых яиц.
Здесь ничто живое не живёт
И сюда не залетает птица,
Зверь это зловонье обойдёт,
Путник этой точки сторонится.
Тот, кто знает слово бутифос,
Хоть однажды с ним да обращался –
Так тому потом свиной навоз
Запахом камелии казался.
Это фрагмент из давно написанной мной «Поэмы о небе». Но продолжаем.
Авиатехник Кутузов подошёл к самолёту, открыл дверь и, втянув в лёгкие больше воздуха, быстро нырнул внутрь, чтобы открыть форточки кабины. Через полминуты он выскочил обратно, отбежал от самолёта и со свистом выдохнул воздух.
- Уф! Лётчики, как вы можете часами сидеть в этой душегубке?
- Сколько там? – спросил Клёнов.
- Плюс шестьдесят.
- Ещё бы! – второй пилот приложил руку к борту фюзеляжа и тут же её отдёрнул. – Здорово нагрелось! В Казахстане иногда до 70 доходило.
- Пусть пока продувается, - сказал Гошка и начал… одеваться.
Он облачился в ядо- и воздухонепроницаемый костюм по типу водолазного, выполненный из какого-то прорезиненного материала, натянул на лицо респиратор, ноги втиснул в чугуноподобные сапоги химзащиты и, наконец, спрятал глаза за стёклами специальных защитных очков, после чего стал похож на инопланетянина. Экипировка точно соответствовала инструкциям и приказам министерства, рождённым в «целях повышения безопасности полётов на АХР».
- Ну, чего стоишь? – глухо, словно из могилы, донеслось из-под респиратора. – Одевайся!
Малышев нехотя стал натягивать на себя снаряжение. К самолёту они шли, как идут космонавты к космическому кораблю. Кутузов с ужасом в глазах наблюдал за ними. Когда они вошли в кабину, там было уже всего плюс 50. Лётчики уселись в свои кресла, запустили двигатель и подрулили к заправочному пункту. Со страшным треском заработала помпа, закачивая в бак самолёта полторы тонны ядовитой гадости. Из-под сочленений и стыков на землю и пол самолёта капала маслянистая жидкость серого цвета. Там, где она растекалась, не оставалось никакой краски, яд «съедал» её.
Через три минуты бак был полон. Экипаж запустил двигатель и порулил на исполнительный старт, подняв винтом невообразимую тучу ядовитой, пропитанной химикатами пыли, которая очень медленно стала двигаться в сторону расположенной неподалёку фермы. Уже много лет на месте заправки ничего не росло. Там была просто мёртвая ядовитая земля, как будто на какой-то чудовищной необитаемой планете.
- Взлетаем! – подал команду Клёнов и вывел двигатель на взлётный режим.
Самолёт оторвался от полосы, ощутимо раскачиваясь взад-вперёд. Это болталась в баке жидкость. Вышли на поле на высоте 50 метров, развернулись на рабочий курс и снизились до 5 метров, несясь на скорости 200 километров над полем.
-Сброс! – скомандовал командир.
Второй пилот включил аппаратуру. Со змеиным шипением открылись клапаны, подавая яд в распылители под крыльями, и через мгновение за самолётом расцвёл сорокаметровый шлейф из мельчайших частиц химикатов, медленно оседая на землю. С земли это выглядело очень красиво и эффектно. Над полем пронеслись за несколько секунд, выключили аппаратуру и резко взмыли вверх на границе поля для следующего разворота. Несмотря на работу принудительной и электрической вентиляции в кабине было страшно жарко, пот лил с них буквально градом. Из-под моторной перегородки, где расположен двигатель в 1100 лошадиных сил, несло невыносимым жаром, ведь рабочая температура его 230 градусов.
В течение 15 минут они сделали более 10 заходов на поле. Разворот, заход с резким снижением, пролёт на бешеной скорости над полем, резкий набор высоты, разворот с креном 45 градусов и снова заход. Солнце – слева, солнце – справа, небо – вверх, небо – вниз. Штурвал от себя – возникает невесомость, штурвал на себя – перегрузка. Надо следить за приборами, но особо – за высотой и скоростью. Не дай бог её потерять. А ведь ещё нужно точно выйти на рабочий курс. Не вышел – на повторный заход. Хорошо, если нет ветра, а когда он есть нужно и это учитывать, иначе снесёт в сторону. А ещё нужно следить за землёй, не теряя её ни на секунду из виду. Иначе – покойники. Отработали, зашли на посадку. Загрузка и снова взлёт.
И так до захода солнца. Солнце заходит летом в 11 часов. К этому времени приходит полное отупение от каскада разворотов и перегрузок, от дикой жары и вони в кабине, а когда есть ветер ещё и болтанки. Но вот и 11 часов, крайний полёт. Не последний – крайний. Зарулили на стоянку, заправили самолёт, сдали под охрану, поехали ужинать.
В машине все молчаливы, от усталости даже говорить не хочется. Молча поужинали. Теперь спать, только спать. Время 12 ночи, а ещё светло. А в половине четвёртого утра уже нужно снова быть на аэродроме.
- Не забудь завести будильник на три часа, - напоминает Малышеву Клёнов и тут же, не раздеваясь, падает на раскладушку и засыпает.
А жили они в каком-то старом полуразвалившемся заброшенном доме, где кроме раскладушек ничего не было. Через три часа привычно поднялись, едва прозвенел будильник. Во всём теле была какая-то непонятная ломота, вероятно результат длительного воздействия химикатов. Случалось, давило грудь, словно на сердце положили кирпич.
- Э-еох, - открыл рот Кутузов в затяжном зевке. – И кто только придумал эту химию! Сейчас бы водочки грамм двести да поспать часиков до 11-ти.
- Держи, как раз двести, - сунул ему Малышев стакан с крепким холодным с вечера заваренным чаем. Его остужали специально, потом заливали в большой пятилитровый термос и брали на аэродром.
Это был весь их завтрак. Есть в такое время не хотелось. Можно конечно было выпить молока. Его привозили вечером специально для них, ведь с ядами работают. Кутузов только морщился и требовал водки.
- Водка по настоящему яд выводит из организма, научно доказано, - орал он.- А от вашего молока одно расстройство. Сами его пейте.
В четыре утра они уже были в воздухе. Было прохладно и хорошо, но страшно хотелось спать. В полёте часто посматривали друг на друга – не заснуть бы. Всем в отряде памятен случай, когда командир Юсупов, возвращаясь на аэродром, заснул вместе со вторым пилотом. Неуправляемый самолёт, полого снижаясь, зацепил крылом за склон оврага, оторвав почти третью часть. Каким-то чудом они смогли дотянуть до аэродрома и отделались только испугом.
Работали до 11 утра. Всё! Пора на обед. Или на завтрак.
В столовой Кутузов, раздосадованный тем, что не дают водки для нейтрализации вредного воздействия яда и командир абсолютно ничего не предпринимает для этого, лениво ковырялся вилкой в тарелке и ворчал:
- Это не пища, это чёрт знает что. А мясо вообще не съедобно.
- Это деликатес, Алексей Иваныч, - сказал второй пилот. – Бычьи хвосты, приготовленные по испанскому рецепту в специальном соусе. Самое изысканное блюдо.
- Чего болтаешь? – отодвинул тарелку Кутузов.
- Когда Никита Сергеевич Хрущёв – давно это было – прилетал в Испанию с официальным визитом, его угостили таким блюдом. Он тоже грыз-грыз, а потом спрашивает: что это? Ему говорят: бычьи хвосты. А-а, заорал Никита Сергеевич, мясо сами сожрали, а главу ядерной державы хвостами кормите! Не знал он, что таким деликатесом в Испании угощают только особо важных персон. Так что, радуйся, Алексей Иваныч.
Дальше три часа отдыха и снова на аэродром. Так проходили сутки за сутками. Раз в неделю устраивали санитарный день и день отдыха. Стирались, отмывались, отсыпались.
На одной точке задерживались не более 5-6 дней. Затем оформление документов, загрузка, перелёт на новую точку, разгрузка и всё повторялось. И так до конца лета.
Результаты работы таковы. Если работали гербицидами, то на полях, куда их лили, загибался и высыхал весь сорняк, а злаковые культуры на радость агроному оставались невредимы. А если работали против живых вредителей, то тут уж, как говорили, был полный капут. Вместе с насекомыми вредными гибли и полезные. Яд убивал всякую летающую, прыгающую и ползающую полевую живность. Мелкие птички, наклевавшись отравленных жучков-червячков-кузнечиков, тоже отдавали богу души.
И так было каждое лето. Теперь представь, читатель, какой хлеб мы ели. А вот коровы отворачивались, не желая поедать привезённую для них с полей солому, потому что она воняла аминной солью. Это гербицид 2-4Д. А те, что всё-таки её ели, давали такое молоко, что от него отворачивались люди.
Не раз бывало так, что экипаж по ошибке залетал не на то поле и поливал его. А там свекла оказывалась, которая загибается от одного только запаха. И тогда начинались арбитражные разбирательства, долгие и нудные. Ну а поле перепахивали и засевали заново.
Случалось, выжигали целые лесозащитные полосы и от деревьев оставались одни кочерыжки. А случался и перенос. Утром рано на поле, известно, бывает роса. А на неё ещё полили яд. Но всходит солнце, яд вместе с росой нагревается, испаряется и чуть-чуть поднимается над землёй. А в это время начинает дуть лёгкий прохладный ветерок в направлении поля с горохом. И уже через два-три часа поля с горохом не существует. В любом случае виноват, конечно, лётчик, ибо на все такие случаи написаны инструкции. Но инструкции инструкциями, а жизнь есть жизнь.
Вот что такое второй тур АХР. В вышеописанном есть только одна неправда. Никаких костюмов, разработанных в высоких кабинетах и научно-исследовательском институте ГА для «повышения безопасности полётов», лётчики конечно не одевали. Ни один лётчик, если он не слабоумный и не самоубийца никогда и нигде их не оденет. А если вдруг кто-то попробует полететь в этом одеянии – катастрофа неизбежна.
И поэтому лётчики летали просто в трусиках и майках, а иногда и без маек. Да и то была опасность теплового удара. После нескольких полётов обычно окатывались водой из шланга. Воды было много, её постоянно подвозили на машине для разбавления химикатов, ведь 100%-м ядом поливать поля нельзя. Если это сделать, то даже Сахара будет выглядеть привлекательней, чем колхозное поле.
Даже инспекторы смотрели на подобные нарушения документов сквозь пальцы, понимая, что в одеянии, придуманном учёными мужами Краснодарского филиала НИИ ГА, в кабине можно выдержать без потери сознания не более пяти минут.
Вот выдержка из газеты «ВТ» тех лет. «…Никто теперь и не помнит, когда начали разрабатывать спецодежду для АХР. Целый отдел Краснодарского филиала ГосНИИ ГА много лет кормится около этого костюма. То карман с одного бока на другой перенесут, то молнию с груди на спину переставят. А пилоты всё в майках летают…»
А сколько подобных отраслевых институтов было в СССР? Чем занимались? Прости им, господи! Дело-то прошлое.
Ну а третий тур АХР ничем практически не отличается от первого, только работы проводятся осенью с сентября по ноябрь. Зимой пилоты Ан-2 летают на транспортных рейсах по перевозке пассажиров, грузов и почты, выполняют полёты по патрулированию нефтепроводов, линий ЛЭП, по санитарным заданиям и другим видам работ, выполняемым авиацией в народном хозяйстве. Но полётов зимой уже гораздо меньше. И тогда у лётчиков начинаются массовые отпуска. Мороз за тридцать, снег идёт – в отпуск штурман и пилот! А кому подходил срок повышать квалификацию, уезжали на месяц в УТО. Устали, товарищи – отдохните. И отдыхали. Сколько водки выпито, сколько местных женщин перецеловано, сколько абортов сделано!
Почти всю зиму Клёнов в общежитии не появлялся, так что комнату его друг использовал по прямому назначению. Сначала он был в УТО, потом на полтора месяца улетел в отпуск в Ташкент. Прилетел, продлил отпуск и уехал на родину к матери. Появился только в середине марта. А в апреле снова химия на всю весну и лето. В октябре должен ехать на переучивание на Ту-134, но вакансий не было, на все типы, кроме вертолётов, переучивание застопорилось. Чёртова перестройка! Предлагали переучиться на Ми-8 или Ка-26 по выбору, и он ответил: готов, но… только в связанном виде.
- Спасибо, - ответил он командиру вертолётного отряда и улыбнулся, - я самолётчик и менять ориентацию не хочу.
- У нас платят больше, - пытался соблазнить собеседник.
- Не в деньгах счастье, командир, - ответил Клёнов избитой фразой.
- Согласен, не в деньгах счастье, а в их количестве. Подумай. Жена довольна будет, да и сам будешь смеяться у кассы, а не грустить.
- Нет, командир. Вероятно, вертолётчиком нужно родиться. А мне иное на роду написано.
Командиру отряда хотелось заполучить хороших ребят, ведь на вертолёт уходили, как говорили тогда, штрафники, которым дорога на большую технику не светила из-за нарушений. А на вертушки их брали – не было другого выбора.
Он уже запланировал будущую зиму. Два месяца – отпуск. После этого прохождение ВЛЭК, немного полетать зимой и снова отпуск. А там и весна, глядишь, и вакансии на переучивание появятся. Ведь кто-то же должен на пенсию уйти, или кого-то врачи спишут. А на вертолёт всегда можно успеть.
------------------------
- Я пригласил вас, чтобы наметить план действий по полётам за границу, - сказал Дунаев, собрав у себя в кабинете весь руководящий состав 1-го лётного отряда. – Думаю, что начать нужно с нашего ведущего типа Ту-154. Что у нас для этого имеется, Владислав Дмитриевич?
- Да практически ничего, - ответил Шахов. – То, что когда-то докладывал на совете трудового коллектива Фёдор Васильевич Бобров – это мелочи. От нас выполняли несколько рейсов в Эмираты и Турцию приглашённые им со стороны экипажи. У нас нет ни границы, ни таможни, и поэтому они садились для этого в Сочи, как при полёте туда, так и обратно. Это лишние расходы. Наши экономисты сказали ему, что такие полёты дают мало прибыли. После этого Бобров эти эксперименты закончил, сказав, что у нас много вахтовых полётов, и мы можем больше на внутренних рейсах зарабатывать. Вот и всё.
- Понятно. – Дунаев на мгновение о чём-то подумал и продолжал: - Границу и таможню будем организовывать свою. Пока в старом аэровокзале. Со временем построим новый международный комплекс. Мне кажется, с открытием границ спрос на международные перевозки будет с каждым годом увеличиваться и это нельзя игнорировать. Опоздаем – к нам придёт кто-то другой. Этого нельзя допустить. Экипажи на английский язык отобрали?
- Вчера улетели на учёбу во главе с командиром эскадрильи Литвиновым. Четыре экипажа, старший бортинженер и старший штурман.
- Как будет идти этот процесс дальше? В том смысле, что как его ускорить?
- Нам будут нужны инструкторы с международным допуском. Планируем для этого в Москву на стажировку к такому допуску направить Литвинова с командным экипажем после окончания курсов английского. Это ещё пару месяцев займёт. Ну а когда у нас будет командный экипаж – он уже сам будет стажировать наших пилотов и допускать их. Так постепенно будем учить, стажировать, выпускать самостоятельно.
- Довольно длительный процесс.
- Да. Первый экипаж сможет полететь от нас самостоятельно не раньше, чем через полгода.
- Если Заболотный не заволокитит это дело, - сказал, улыбнувшись, заместитель Литвинова.
- Думаю, это ему не удастся. Впрочем, Владислав Дмитриевич, возьмите всё под свой контроль. Впереди – зима. За это время мы должны организовать в аэропорту пограничный и таможенный посты. Завтра я поеду решать этот вопрос с местными властями. Необходимо выяснить, что для этого нужно и где взять.
- Нужны пограничники и таможенники. Ну и аппаратура досмотра и контроля. Всё остальное они организуют сами. Что потребуют – дадим.
- Знаю, что они потребуют, - улыбнулся Дунаев. - Они потребуют квартиры.
- Ого! Где их взять?
- Вот это и вопрос. Будем решать проблему с городскими властями. Если им дорог наш престиж и нужны международные рейсы – жильё найдут. Наше дело – убедить их в этом. Думаю, сможем это сделать. В мае 91-го года мы должны выполнить первый международный рейс.
- Желательно, - осторожно с сомнением в голосе произнёс Шахов. – Почему именно в мае?
- Так ведь раньше не сможем, сами только что сказали. А в мае начнётся туристический сезон. Скажу вам по секрету: Прикусов предложил организовать своё туристическое агентство. Мысль хорошая. Будем сами набирать и возить своих туристов.
- Лихо! – улыбнулся командир эскадрильи Назаров.
- Реально к этому времени всё сделать?
- Реально, если заниматься этим целеустремлённо, - ответил Шахов. – У Боброва почему-то на этот счёт было другое мнение. Он считал, что такие чартерные рейсы лучше выполнять транзитными экипажами.
- Можно и так, - ответил Дунаев. – Но чем мы хуже? Если не будем двигаться вперёд и развиваться - погибнем. Чужие экипажи – это наши конкуренты. Зачем им уступать такой рынок, который будет только расти?
Шахов мысленно согласился с ним и подумал, что новый руководитель мыслит, кажется, не только социалистическими категориями, в которых не приемлют и не признают конкуренции. Её не должно быть в социалистическом обществе, и её нет. Не оттого ли у нас везде и на всё дефицит?
- Значит, с этим вопросом решили, - продолжал Дунаев. – Но есть ещё вопрос. Мы намерены организовать свой учебно-тренировочный центр. В том числе по переучиванию и по обучению английскому языку. Зачем нам платить большие деньги другим центрам, людей посылать в командировки, если это можно делать у себя. Исходная база у нас есть и не плохая. Имеются и квалифицированные кадры. У меня вопрос: кто может организовать наш УТЦ и возглавить его? Нужен человек знающий, энергичный и пробивной. Работы будет много: на стадии организации придётся часто летать в Москву.
- Юрий Александрович, - тут же произнёс Назаров.
- Да, Романов, - подтвердил Шахов. – У него большой опыт работы на командных должностях. В Якутии он работал как раз командиром УТО. Есть связи в министерстве. А до Заболотного работал у нас заместителем Боброва по лётной подготовке.
- А где же сейчас?
- На пенсии. Врачи списали по здоровью. Но здоровье у него – нас переживёт, - улыбнулся Шахов.
- Думаете, он согласится?
- Только позовите. Он умирает без работы, она для него – всё. А это как раз для него.
- Так, так! Очень хорошо! Владислав Дмитриевич, найдите его и пригласите ко мне. Я приму в любое время, когда ему удобно.
- Завтра и пригласим.
- Возможно, с 1-го сентября будущего года у нас будет и свой УТЦ, - потёр ладони Дунаев.
- Это бы было отлично! – воскликнул Назаров. – Так надоело ездить в управление. Ведь там лётчики, от нечего делать, только водку пьют. Дома-то так не попьёшь.
- Точно, точно, - кивнул Шахов.
- Вопрос выхода из её состава поставим в ближайшее время, - сказал командир. – Мы создадим свою структуру – отдельную кампанию со всеми юридическими правами территориального управления. И тогда всё у себя будем делать сами. Ездить не надо будет никуда, никому не нужно будет кланяться и платить деньги за каждые продления ресурса самолётов и вертолётов, за сдачи зачётов и экзаменов, да многое ещё за что.
- Неужели это возможно?- воскликнул Назаров.
- Будем добиваться. Закон о трудовых коллективах нужно использовать на благо коллективу. Ко мне вопросы есть? Если нет – свободны.
Оставшись один, Дунаев сел в кресло, в котором совсем недавно сидел Бобров и задумался. В кабинете ещё не выветрился запах сигарет, он, никогда не куривший, остро ощущал это. Кажется, первая неделя его работы на новой должности прошла неплохо. Он побеседовал со всеми руководителями служб, наметил перспективные планы работы. Некоторых руководителей он знал ещё по тому времени, когда работал заместителем Боброва по наземным службам. Некоторых уже не было, ведь прошло 8 лет, как он уехал в академию ГА, закончив которую был направлен на должность одного из трёх заместителей начальника управления. Проработав там несколько месяцев, он разобрался в системе и с удивлением обнаружил, что люди здесь ничем, кроме перелопачивания бумаг не занимаются. Хозяйственный, лётный и другие отделы просто ретранслируют многочисленные документы министерства по подведомственным предприятиям, что-то усиливают, что-то ограничивают без особой на то необходимости. Обратно же получают всевозможные акты, отчёты и заявки, сортируют их, что-то отправляют дальше в министерство, что-то складируют на своих полках. А в основном выполняют контролирующие функции. Но что самое интересное, управление отбирало у предприятий львиную долю их прибыли. За что?
Постепенно он пришёл к выводу, что территориальные управления в том виде, в котором они существуют сейчас, себя изжили. Ведь структура их создавалась ещё в довоенные годы, когда отрасль была совершенно иная, были большие трудности в области авиационной связи с центром и обеспечения на местах. Но всё это в прошлом. Ну, зачем скажите, делать заявку в управление на автомобильные аккумуляторы, если их можно просто купить у себя в своём городе? Или на ту же автомобильную резину? Или на авиационные двигатели? В конце концов, предприятия уже давно сами выходят на прямые связи с заводами и сами заказывают всё необходимое. Так получается надёжнее и быстрее. Зачем нужен посредник в лице управления?
Обдумав этот и ещё несколько вопросов, он всё систематизировал и разработал новую модель взаимодействия с предприятиями, более мобильную, качественную и менее забюрократизированную, которую и вынес на обсуждение коллектива. К своему удивлению он подвёргся резкой обструкции не только со стороны работников, но и со стороны начальника управления. О перестройке здесь никто и слышать не хотел, всех всё устраивало в этой провонявшей нафталином затхлой системе. Правда, сторонники у него нашлись, но их было меньшинство.
- Закон о предприятиях на нас не распространяется, - сказали ему на партийном собрании, - мы совершенно другая инстанция.
И объявили первый выговор. За то, чтобы не высовывался. Но спустя год он снова поднял вопрос о самостоятельности предприятий. И получил второй выговор. В Бронске знали о противостоянии своего земляка с администрацией и парткомом управления и считали, что Дунаев прав. И лишь только представился случай, СТК пригласил его баллотироваться на должность командира ОАО. Из четырёх кандидатов он набрал подавляющее число голосов. И как не упиралось управление, не желая соглашаться с итогами выборов – в министерстве его утвердили. Но это не значило, что его борьба была закончена. Предстояла большая и нелёгкая работа по выходу из управления. Конференция трудового коллектива назначена на следующую неделю.
Как только он получит решение конференции – а сомнений нет, что оно будет положительным – он вплотную займётся этим вопросом. В следующем году должна появиться в России первая независимая авиакомпания.
-------------------------
- Всё лето из кабины не вылезаем, - сказал Устюжанин. – И когда я нашёл лучшую из всех девушек Бронска и его окрестностей, у меня нет времени, чтобы женится. Так ведь и холостяком недолго с такой работой остаться. Да сколько же их тут?
Он проводил взглядом шоколадного цвета девушку в голубом купальнике, шагающую к берегу, и вздохнул.
- Хороша! – привстал со своего полотенца Ипатьев. – Не сверни шею, Пашка. Карине инвалид не нужен.
- Где, где? – услышав разговор, поднял голову второй пилот Лёша Горелов, назначенный к ним в экипаж с Ан-2 четыре месяца назад после переучивания, которого ждал несколько лет.
- Уже в воде, - срифмовал штурман. – Да вон ещё лучше идёт.
- Смотрите инфаркт не схватите, - не поднимая головы, произнёс Доронин. – Кстати, с вами рядом находится девушка ничуть не хуже.
- Так это же своя, - похлопал Пашка по спине лежащую рядом проводницу Сахарову Свету. Остальные девчонки почему-то идти на пляж не захотели. – Свои-то приедаются.
- Отвали, Пашка, дай расслабиться, - дёрнула девушка плечом.
- Ах, Светка-конфетка! – не унимался Устюжанин, положил ей руку на талию и стал гладить, опуская ладонь всё ниже. – Одна ты у нас.
- Пашка! – предупредила Сахарова. – Потом будешь говорить, что песок тебе случайно в глаза попал.
- Ухожу, Марь Иванна, ухожу. Кстати, Свет, а почему ты замуж не выходишь?
- А за кого? – подняла та голову. – За вас что ли? Так вы же на проводницах не женитесь. А искать где-то, сам же говорил, времени нет. Хорошего человека сразу не найдёшь, а за всяких – зачем? Нищету разводить? Лучше уж за старика Хотабыча выйти, хоть всё будет.
- Ого! – перевернулся Пашка на спину и поскрёб свой впалый живот. – Сейчас новых русских полно с мешками бабок. Кадри!
- Они все дебилы, - отмахнулась проводница. – Паша, дай отдохнуть спокойно, когда ещё сюда поставят.
Но ему не сиделось молча.
- Дай взаймы сигарету о, скупейший, - обратился к Горелову. – Я свою пачку в гостинице забыл.
- Держи, о саксаул души моей, - щёлкнул ногтем пачку второй пилот.
- И мне тоже, - привстал Доронин.
Они лежали на захламлённом бытовым мусором берегу сочинского городского пляжа. Расписание этого рейса из каких-то соображений было сделано так, что обратный вылет был только через шесть часов. Вероятно, начальство хоть немного решило сглаживать напряжённый летний период полётов и вот таким образом давать лётчикам немного отдохнуть. И лётчики это оценили. Едва последний пассажир покидал салон, самолёт закрывался и все шли в гостиницу. Быстро оформившись, забегали в лётную столовую, проглатывали всё, что давали и торопились на пляж. За час до вылета снова были в аэропорту и взлетали уже вечером после захода солнца.
- Я не против был бы сюда каждый день летать летом, - мечтательно произнёс Устюжанин, затягиваясь сигаретой. – Всё здесь бездельем пропитано. Хорошо!
- А в Норильск с эстафетой не желаешь? – ехидно проговорил Ипатьев. – Гляди-ка, раскатал губки! Ох, ты! Зачем вот таких-то на пляж пускают? Поберегитесь!
Мимо прошла невообразимо полная женщина со свисающими из-под купальника жировыми складками, которые колыхались при каждом её шаге. Сахарова подняла голову, равнодушно посмотрела женщине вслед и снова закрыла глаза.
- Женился бы? – спросил Пашка Горелова.
- На ком?
- На этой, - мотнул головой вслед женщине, с трудом прокладывавшей себе путь в рассыпающемся под её ногами песке.
- Грешно смеяться над больным человеком.
- Зато уж как обнимешь…
- Неужели больше поговорить не о чем? – не выдержала Светлана. – Ох, мужики…
Доронин почти не слушал ленивую болтовню экипажа. Он думал об Ольге. Вот уже скоро полгода, как она живёт у него. Но прописана и работает в Москве. А в Бронске числится собственным корреспондентом Гостелерадио. И по прежнему они видятся редко. У него полёты, у неё - постоянные разъезды по региону и два-три раза в месяц на пару дней полёты в Москву. Как долго это может продолжаться?
Он предлагал ей уволиться, но Ольга категорически отвергла этот вариант.
- Я не хочу бросать любимую работу, Эдик, - говорила она. – Да и Москва всё-таки есть Москва. Согласись со мной.
- Здесь тоже есть газеты, радио и телевидение, - возражал он.
- Есть, - соглашалась жена, - но разве здешние масштабы соизмеримы с масштабами столичными? И, потом, не вечно же я буду торчать здесь. У нас есть командировки за границу, практически по всему миру. Перестройка открыла двери за рубеж.
- Хорошее дельце! Ты будешь путешествовать по разным странам, а я жить один? Что-то не представляю себе такую жизнь.
- Ты будешь не один.
- Не понял? С кем же?
- Дуся! – позвала она кошечку и та, мяукнув, прыгнула на колени.
- Ах, так! – он обнимал её и пытался целовать, Ольга увёртывалась.
Завязывалась возня. Дуся, не понимая, что происходит, мчалась на кухню.
-Давай пока не будем об этом, Эдик, - говорила она, отдышавшись. – Я ещё полгода буду здесь, а там…
- Что?
- А там… я сама не знаю. Какой же ты не догадливый!
- Да что случилось-то?
- А там, Доронин, у нас будет кто-то. Я хочу девочку, и чтобы она была похожа на тебя.
Вечером усталые люди, включая телевизоры, слышали давно всем надоевшие слова об этой самой перестройке, ускорении и новом мышлении. Показывали бесконечные заседания в Москве, транслировали бесконечные речи, за которые в лучшем случае в застойные времена выгнали бы с работы и исключили из членов КПСС.
Но всё это было в Москве. На периферии же за этим просто наблюдали, не зная, что и как перестраивать. Да и не до перестроек было народу. Молодёжи в большинстве на неё было просто наплевать, а люди старшие видели перестроек немало и знали, что лучше от них никогда не было. И принимали всё это как борьбу за власть, борьбу Ельцина с Горбачёвым за российский трон. Да так оно и было. В стране катастрофически падала дисциплина, из партии уходили тысячами. Народ был занят накоплением провианта на зиму, ведь полки магазинов катастрофически оголялись пропорционально речам московских оракулов. Буквально всё немногое, что иногда появлялось ещё в магазинах, продавалось по талонам. Без них деньги были просто бумажками. Но талоны были, а товара не было. Поговаривали, что на некоторые продукты будут вводить специальные талоны по законам военного времени. Дожили.
Страна, агонизируя, по инерции продолжала жить и работать. Мало кто тогда видел подводные рифы, об которые она скоро расколется. В ней, как и раньше, производилось 800 млн. пар обуви, но одеть было нечего, выпускалось в 11 раз больше комбайнов, чем в США, но хлеба собиралось на 100 млн. тонн меньше, в шесть раз больше собиралось картофеля, но его не было в магазинах, зато в изобилии сгнивший лежал на свалках.
Только в Москву завозилось 780 млн. тонн, а съедали 220. А затем 560 млн. вывозили из столицы на свалки в виде гнилья. Это сколько же бесполезного труда и затраченных ресурсов! В стране всё так же лёгкая промышленность производила в три раза больше одежды, чем в США, но качество, качество! Одеть было нечего*.
Таким вот извилистым путём страна рвалась к очередному светлому будущему. Но скоро, уже скоро очередной эксперимент по созданию очередного светлого будущего закончится. Закончится навсегда. Бесславно и… трагично. Кто виноват? Русский народ, или…
Ах, этот извечный вопрос на Руси! Кто виноват?
----------------------
В сентябре 90-го года стояла небывалая жара. Гул двигателей над аэропортом не стихал ни на минуту днём и ночью. Каждые две-три минуты с одной из полос с рёвом срывался самолёт или вертолёт и уходил в раскалённое знойное небо. Ох, ух эти советские шумные двигатели! Сколько неудобств они приносили тысячам дач, как грибы, окружающие со всех сторон аэропорт.
Ещё каждые две минуты над аэропортом через верхнюю зону УВД, вытягивая за собой длинные хвосты инверсионных следов, пролетали во всех направлениях транзитные самолёты. В диспетчерских залах управления движением переговоры с экипажами не смолкали ни на минуту. К концу смены диспетчеры покидали рабочие места и выглядели, словно выжатые лимоны. Хватало работы и перевозчикам. Пропускная способность аэровокзала превышала всякие мыслимые пределы, и в таких условиях работать было нелегко.
До конца августа отряд уже перевёз более двух миллионов пассажиров, не считая транзита, и поток их не иссякал. На южных курортах начинался бархатный сезон, и билеты пассажирам доставались с большим трудом, в результате многочасового стояния у касс, где иногда возникали перебранки, порой доходящие до рукоприкладства. Не стесняясь, «Аэрофлот» ругали всеми известными в стране ругательствами. А чего же, если в стране гласность объявлена!
* В Узбекистане невиданными темпами и размерами приписывали урожаи хлопка. Его собирали не дозревшим, чтобы больше был вес, из-за этого страдало качество. Более менее пригодный уходил на нужды министерства обороны. А вот в лёгкую промышленность уходил хлопок ни на что не пригодный. Это был хлопок последней – шестой категории качества, практически отходы. На этом и работали хлопчатобумажные комбинаты. О какой одежде тут можно говорить? (прим. автора).
Отряд напрягал все силы, пытаясь удовлетворить спрос на перевозки. Ни один самолёт не простаивал, если он, конечно, был исправен. Экипажи практически забыли выходные дни и отдыхали от полётов, только будучи в резерве. Отдохнут зимой. Авиационно-техническая база (практически завод) под руководством Дрыгало ни на минуту не прекращала работы днём и ночью. Здесь за одну ночь могли поменять отработавший ресурс двигатель на Ту-154 и утром выпустить его в полёт. Производились необходимые регламенты и доработки по планеру, шасси и многочисленным системам самолётов. Как всегда отпуска были временно отменены и давались только в случае крайней необходимости.
Казалось, ничто не могло остановить единожды запущенный механизм полётов: ни перестроечный бардак, разгулявшийся всюду, ни тревожные события и военные действия, разыгравшиеся на окраинах страны, ни сплошные шахтёрские забастовки, потрясшие громадную империю, ни дефицит авиационного топлива, правда, в Бронске не ощущавшийся, из-за чего сюда и садилось много транзита. Нефтеперегонные заводы города работали на полную мощность, выбрасывая в атмосферу из своих многочисленных труб густые и вонючие клубы дыма, при северо-восточном ветре плотно окутывающие город.
Вылеты могла остановить только нелётная погода, но даже утренних туманов, присущих этому времени года, не было. Просто стояла летняя жара мало типичная для второй половины сентября.
В один из таких дней рано утром у трёхэтажного здания штаба, как всегда импозантный, вышел из своей служебной «Волги» Бобров. Дежурный по штабу с удивлением протянул ему ключи от кабинета, сказав, что секретарша ещё не приехала. Командир, не спеша, прошёлся по абсолютно пустынным коридорам здания, открыл дверь, снял пиджак, аккуратно повесил на спинку большого кресла и привычно зажёг сигарету. До начала рабочего времени оставалось два часа. Он не сел, как всегда, в своё кресло, а присел на стул за общий стол для совещаний. Придвинул к себе пепельницу, затянулся сигаретой и со стороны посмотрел на своё рабочее место. Скоро, уже скоро, в этом кресле будет сидеть другой человек
Накануне прошло собрание трудового коллектива, на котором выбирали нового командира. Он не присутствовал, просто не смог себя заставить пойти. Да и зачем? Он же не писал этого идиотского заявления: «Прошу включить меня в кандидаты на избрание на должность командира объединённого отряда». Как будто он никогда и не был таковым командиром не один десяток лет, законно назначенный законной властью.
И в итоге выбрали человека, когда-то давно бывшего одним из его заместителей по наземным службам. Он потом уехал учиться в академию ГА, а, закончив её, получил назначение на должность одного из заместителей начальника управления. Парень конечно способный, ничего не скажешь, но очень уж самолюбив и не умеет находить компромиссы. А если точнее, не умеет, не любит и не желает стелиться перед начальством, до конца отстаивая своё мнение. Правда, если его убедить, что бывало нелегко, он соглашался.
«А мы академиев не кончали,- вздохнул Бобров, снова затягиваясь сигаретой. – Не до них было. Моё поколение прошло полярные, а кто-то и военные академии. Летали день и ночь, затем строили, развивали авиацию, прекрасно понимая её задачи и предназначение для такой громадной страны. И теперь вот мы стали не нужны. Не так, оказывается, строили и надобно всё перестраивать. Тьфу!».
Он встал, закрыл кабинет и вышел на улицу. Водитель, куривший на скамейке, привычно бросился к автомобилю, но Бобров только рукой махнул – не надо – и направился к ближайшей проходной, чем его несказанно удивил. Дежурные на проходной удивились ещё больше, увидев командира, шагающего на территорию пешком. Они привыкли заранее открывать ворота перед его «Волгой». Подходя к турникету пропускного пункта, обнаружил, что пропуска у него нет. Пропуск лежал в столе в его рабочем кабинете и оттуда он его никогда не брал, даже куда-то улетая. Ни в одном аэропорту с такими погонами, как у него, со знаком заслуженного пилота СССР на груди пропуск никто спрашивать не осмеливался и Бобров попросту про него забыл.
Он подошёл к проходной поздоровался и, похлопав себя по карманам, виновато пожал плечами: мол, затерялся где-то пропуск.
-Да что вы, Фёдор Васильевич! – понял его дежурный, принимая военную стойку. – Проходите!
Впервые за много лет он шёл по территории пешком. Рабочие, встречавшиеся ему, здоровались и удивлённо смотрели вслед: что это с ним такое? И только немногие понимали: командир идёт прощаться со своим предприятием.
Сначала он направился к стоянкам вертолётов. В этот ранний утренний час машины ещё спали после вчерашнего напряжённого дня, но вокруг них уже суетились механики, готовя к очередному рабочему циклу. Намётанный глаз замечал малейшие недостатки. Вот подкатил к вертолёту топливозаправщик и водитель не поставил под колёса колодки. Другой заправщик волочил по земле заправочный шланг, поднимая пыль. Этому водителю было лень свернуть его, как положено. Около одного из вертолётов валялись неряшливо брошенные на землю чехлы. Забудут убрать, запустят двигатели и потоком воздуха чехлы может забросить на хвостовой винт. Были такие случаи. А это что такое? В конце стоянки валялся обгоревший киль самолёта Ту-134. Ах, да! Вот куда его спрятали. Несколько лет назад при посадке загорелся молдавский самолёт. Пассажиров успели эвакуировать, а машина сгорела. Остался только хвост.
Затем он прошёлся мимо зданий комплекса АТБ, мимо громадного строящегося нового ангара, способного вместить не один самый большой самолёт и вышел на большой перрон. Мимо проезжали всевозможные машины обслуживания, водители узнавали командира и некоторые приветствовали его короткими сигналами, удивляясь, что это делает он на перроне один в такой ранний час.
«А ведь когда-то здесь было ровное колхозное поле да вон те лесополосы, - подумалось ему. – Была тишина, пели птицы, а теперь стоит непрерывный гул».
Кстати, птицы прекрасно адаптировались и не собирались улетать. С одними воронами, сороками да голубями аэродромная служба устала бороться. Водомётами разрушает их гнёзда, применяет специальные отпугиватели, но ничего не помогает.
Он пропустил рулящий на вылет самолёт и направился к зданию вокзала, где была проходная. Конечно, можно бы было пройти и через другие служебные входы, да вот хотя бы через здание депутатского зала, но как-то неудобно. Ведь весть об избрании нового руководителя разлетелась по аэропорту со скоростью летящего лайнера. И теперь он вроде бы уже и не командир.
У здания вокзала его встречали начальник пассажирских перевозок Прикусов и начальник ПДСП. Вероятно, их кто-то предупредил о его неожиданном утреннем променаде. Эти люди прибывали на службу первыми и последними уезжали. Уж очень у них было хлопотное хозяйство. Поздоровался с обеими за руку. Оба коротко доложили обстановку. Людей этих он знал много лет.
- Что же дальше будет, Фёдор Васильевич? – не выдержал Прикусов. – Покидаете нас?
- Работайте, как работали, - ответил он.
- Не скажите, – неопределённо произнёс начальник ПДСП.
- Вот не стало у нас парткома, а ведь ничего не изменилось, всё идёт по накатанной колее. Уход одного человека ничего не изменит.
- Думаю, многое изменится, - вздохнул Прикусов. – Вот в какую только сторону? Оперативка сегодня будет? Уже два дня не было.
- Будет. Очная. В десять часов. Я представлю вам нового командира, - с лёгкой улыбкой ответил Бобров.
- У нас что же, теперь двоевластие?
- Думаю, через неделю будет приказ министра. А пока официально командир ещё я.
- Понятно. Кстати, нас ведь тоже собираются выбирать, Фёдор Васильевич, - с ироничной улыбкой, сделав упор на слове выбирать, c сарказмом произнёс начальник ПДСП. – Как считаете, стоит ли писать заявление?
- По закону о трудовых коллективах всех руководителей всех звеньев будут выбирать, - ответил Бобров. – Так что готовьтесь.
- Пожалуй, это не для нас, - махнул рукой Прикусов. – Следом за вами уйдём на пенсию.
Оба руководителя были бывшими лётчиками, людьми старой формации, имели пенсии, и отсутствие работы их не очень-то волновало. В те времена на пенсию пилота можно было прекрасно существовать. Это уж потом, при Ельцине…
Вернулся Бобров в штаб тогда, когда он уже заполнился сотрудниками. С ним, как и всегда, вежливо здоровались, как и всегда женщины оборачивались ему вслед, но смотрели уже как-то по иному, кто с сожалением, а кто и с откровенным злорадством. В приёмной выпорхнула из-за стола секретарша.
- Два раза звонили из управления, - доложила она. – Я сказала, что вы на территории.
- Ты всё правильно сделала, - улыбнулся он. – Кто звонил?
- Начальник управления.
- Соединяй.
Едва вошёл в кабинет, как зазвонил телефон.
- Бобров? – раздалось в трубке. – Здравствуй! Где тебя черти с утра носят?
- Здравствуй, Анатолий Семёнович. Находился на пока подведомственной мне территории.
- Пока! Ты что же, мать твою… уходить собрался?
- Уже доложили?
- Есть у меня агентура в твоём отряде, - засмеялся начальник управления. – Без разведки нам нельзя. Какова же причина?
- Меня же не выбрали.
- Ерунда! Я не подпишу приказ, министр не подпишет. Плевать на эти выборы. Нельзя коней на переправе менять.
- Это бесполезно, коллектив выбрал другого командира. Так что увольняй меня, Анатолий Семёнович.
- Я бы тебя давно уволил, когда ещё твои ретивые контролёры накопали у тебя массу недостатков. А кто работать будет?
- Незаменимых нет.
- Не говори мне прописных истин, сам знаю. Но дело не в этом.
- Люди не ошиблись, выбрали хорошего человека.
- Знаю, моего заместителя. Он ведь родом от вас, из Бронска. Не сработался он у нас с коллективом. Слишком амбициозен.
- Просто не желает работать по старому, - неуверенно возразил Бобров.
- А мы и не будем работать по старому. Скоро управлений не будет. Будут объединения.
- Тот же хрен, только вид с боку, - усмехнулся в трубку Бобров. – Зачем вам это? Тоже занялись сменой вывесок?
- Под прессингом из Москвы вынуждены перестраиваться, - ответно усмехнулся начальник управления.
- Ты знаешь, какую цель поставил перед коллективом новый командир?
- Какую же? Прикупить новой техники? Повысить оклады? Кто же ему даст!
- Добиваться выхода из состава управления и переходить на двухзвенную систему с подчинением непосредственно министерству. И народ его с радостью поддержал.
- Вот даже как? – с неприятным удивлением в голосе воскликнул собеседник. Чувствовалось, что это было для него новостью. – Ретиво начинает ваш земляк.
- Он всегда был таким и надо сказать добивался желаемого.
- Мы, Фёдор, такой лакомый кусок, как твой отряд без боя не отдадим.
- Отряд уже не мой.
- Твой. Ты его создал. А этот… на всё готовое. Кстати, у него не один выговор по партийной линии, ты знаешь?
- Его не партия, его народ выбрал, - усмехнулся в трубку Бобров. – А партия теперь не в почёте. Телевизор-то смотришь? Жгут партбилеты.
- Смотрю. Распустился народ. Кнут хороший ему нужен. И всё станет на место. Не может наш человек без кнута.
- Это уже было.
- Было, и порядок был. А что сейчас?
- Народ уже не тот, Анатолий Семёнович. Его кнутом не испугаешь.
- Да что ты заладил, Семёныч, Семёныч! – взорвалась трубка. – У меня просто имя есть. Мы что с тобой первый день знакомы? – Чувствовалось, что новость о выходе из управления выбила собеседника из равновесия. – Надо же, что задумал! Потому и предлагаю тебе продолжать работу. Мы сделаем так, что его назначение не состоится.
- Нет, Анатолий, не хочу тебя обманывать, я уже решил уйти. А его инициатива по выходу из управления понятна. Двухзвенная система мобильней.
- Что ты говоришь, Фёдор!
- То, о чём сам не раз думал. Сколько ты у меня денег забираешь? Сколько бы я на них домов людям построил? Ты-то у себя целый городок отгрохал. Со всех отрядов дань сбираешь.
- Не будешь отдавать в управление – заберёт министерство.
- Новый генсек обещает самостоятельность.
- Слова это всё Фёдор, слова. Сам же знаешь, деньги – это власть, а её добровольно никто не отдаёт.
- Может и слова, - согласился Бобров. – Но пойми, Анатолий, я осознанно решил уйти. Сил нет смотреть на этот бардак. Сплошные заседания, выборы. Анархия какая-то. Как будто 18-й год. Тогда, кажется, выбирали себе командиров. Не понравится – тут же смещали и выбирали другого человека.
- Ну, хорошо. Советником ко мне пойдёшь?
- Нет. С места сниматься – годы не те. Пенсия хорошая, проживу.
- Согласен, на 250 рублей жить можно. Но смотри, Фёдор, скучать ведь будешь. Рано со сцены уходишь, рано. Да и развал этот кто-то предотвратить должен.
- Не годимся мы на роль спасителей отечества, годы не те. Перестроиться не сможем, а вывески менять, маскируясь под перестройщиков, я не хочу.
- Ну, как знаешь, Фёдор. Желаю тебе удачи в пенсионной жизни. Жаль! – в трубке раздались гудки отбоя.
А управления действительно вскоре стали именоваться объединениями, а объединённые отряды в них – структурными единицами. Но никаких новых прав у них не стало. Наоборот, их стало меньше. Что взять со структурной единицы?
-------------------------
Бобров взглянул на часы. До начала оперативки оставалось сорок минут. Он закурил очередную сигарету и мысленно погрузился в прошлое.
А ведь как всё хорошо начиналось после того приснопамятного апрельского пленума в 85 году. И ведь, что греха таить, после череды шамкающих старцев молодому энергичному генсеку поверили. А как же, ускорение в авиации связали с развитием аэропортов, с появлением новой техники, с освоением новых видов работ. Есть ли события более радостные для авиаторов? Ведь для них застой в их деле смерти подобен. И он, Бобров, уже планировал расширение аэровокзала, создание международного комплекса, получение самолётов Ан-28, Ту-204, Ил-114 и Ан-3 вместо отрабатывающих свой ресурс Ан-24 и Ту-134 и давно ставшего архаизмом Ан-2. А ещё планировал приобрести вертолёты Ми-8Т и Ка-126. И прошедшая на оптимистичной ноте в конце того же года коллегия МГА позволяла надеяться на это.
Правда было там и одно но, но на него не обратили особого внимания. Это начавшаяся нехватка наземных специалистов технического состава и всё больший их отток из отрасли. Уходили, как было сказано министром из-за неудовлетворённости условиями труда. Формулировка размытая и неконкретная. Бобров-то знал: в основном уходили из-за жилищного вопроса. Правда у него с Ан-2 техники уходили и из-за условий труда. Весной и осенью на стоянках Ан-2, утопающих в грязи работать тяжело. Нужно бы давно заасфальтировать стоянки, но где на всё взять денег? А когда они и появлялись, то находились более срочные дела. Лётчикам и техникам он ежегодно обещал привести стоянки в порядок, да на обещаниях всё и кончалось. Хотя и устраивали ему лётчики отряда показательные мероприятия во главе со своими командирами. А ведь по сути-то дела они были правы. Нельзя в таких условиях работать. А вместо этого на них гонения устраивали, командира эскадрильи Бека даже с должности сняли.
Ах, жизнь, как порой ты нас разочаровываешь! Уж лучше бы не обнадёживала. Уже через год стало ясно, что перестройка затягивается и превращается в бесполезную и даже вредную говорильню, а под внешней энергичностью генсека скрывается нерешительность и нежелание поступаться коммунистическими догмами. Через два года стало ясно, что никакого ускорения не будет. Через три года в перестройке все уже разочаровались. Ещё бы вот только одна цитата: «…Посмотрите, какую тяжёлую, неустанную борьбу ведёт партия за сохранение мира, предотвращение войны…». А какого же чёрта эта партия полезла в Афганистан? За мир бороться? Да и в другие точки нос совала. Тут, как говорится, народу всё ясно.
А вот на состоявшейся в начале 90-го года коллегии министерства оптимистичных речей уже совсем не было. А критики было много. Вот она:
- дальнейшее расширение объёмов работ сдерживается из-за постоянных переносов и не выдерживания сроков поступления в предприятия новой техники.
- сроки создания новой техники растягиваются до 15 и более лет.
- недопустимо затянулось создание самолётов для работы в Арктике, для тушения лесных пожаров, для санитарной авиации.
- остановлены сроки предъявления на испытания вертолёта Ка-126.
- остановлены работы по самолёту Ан-3.
- остановлены испытания подвесной системы Ми-8, на которые истрачено 700 тысяч рублей.
- сорваны эксплуатационные испытания вращающихся распылителей жидкости ОМ-2 для самолёта Ан-2.
- не произошло никаких сдвигов в оснащении сельскохозяйственной авиации.
Говорили, что как не было, так и нет Ту-204 и Ил-114, и когда будут неизвестно. Звучали и другие пессимистичные ноты. Вот тебе и ускорение! Проанализировав ситуацию, Бобров пришёл к выводу: будет ещё хуже. И уже не надеясь на получение новой техники, он смог выпросить в 235-м правительственном отряде два самолёта Ту-134А с усиленными шасси, прошедшими только один ремонт и способными служить ещё много лет.
Иначе обстояли дела у поляков. Самолёты Ан-28 спроектированные в КБ Антонова они производили регулярно, так же, как и Ан-2. И Бобров смог приобрести за счёт бюджета региона несколько таких самолётов. Кстати, дальновидные руководители нескольких регионов, понимая, что в начавшемся вселенском бардаке новой техники им уже не видать, правдами и неправдами стремились заполучить старую, но способную летать ещё не один год. Недальновидные же от такой техники избавлялись, надеясь, что если у них не будет самолётов, то им дадут новые машины. Жизнь показала: новой техники они не получили.
Не нужно было особо и напрягаться, чтобы понять: так будет. Бобров не раз пытался спрогнозировать будущее своего отряда на десятилетний период, и всегда выходило: если в стране не будет сдвигов к лучшему, то через 10-15 лет от отряда останется меньше половины ныне существующего самолётного и вертолётного парка. Но ему даже в дурном сне никогда бы не приснилось, что через 15 лет его детище – крупнейший в стране лётно-технический комплекс, благодаря никчёмной политике успешно перестроившихся местных властей и постоянно сменяющихся таких же бездарных руководителей, бесславно прекратит своё существование. К счастью до этого командир не доживёт.
Что ж, думалось ему, пора подвести черту. Кем ты был все эти годы и кем станешь через несколько дней? Был царь и бог авиации громадного края, член бюро обкома КПСС, узнаваемый и уважаемый в регионе человек. Но партия практически уже развалилась, а народу стало плевать на всех членов бюро всех обкомов. Мало того, скажи где-нибудь в очереди, что ты член бюро обкома – можешь и по морде схлопотать. Ах, скажут, это вы страну до нищенства довели! И не посмотрят на все прошлые заслуги. Ну да не будем мы афишировать прошлое. Дача достроена, будем там жить тихо и не высовываться, как говорят. Квартира у нас хорошая, машина - белая «Волга» - почти новая. Пенсия – в два раза больше средней зарплаты в СССР. Проживём. Одно только плохо: тяжело придётся переносить свою ненужность никому, оторванность от коллектива. От этого никуда не денешься, остаётся только смириться, сжать зубы и ждать. Время вылечит. И не такие раны время лечит.
- Фёдор Васильевич, к вам Дунаев, - услышал он голос секретарши.
- Приглашай! – сразу же вернулся он к реальности и взглянул на часы. До начала оперативки осталось 10 минут.
Сейчас войдёт в кабинет его бывший заместитель по наземным службам, которому и предстоит сдать все дела. Ну, входи, входи!
Открылась дверь. Бобров ожидал увидеть человека в форме, на погонах которого было не меньше знаков отличия, что и у него. Но вошёл человек в гражданском костюме, сидевшем на нём довольно мешковато.
- Разрешите, Фёдор Васильевич?
- Входи, входи. Садись. Чего это ты не в форме? Она же тебе положена.
Он не встал из-за стола и не протянул руку, просто указал на кресло у стола.
- Была положена. Я ведь уволился и теперь человек сугубо гражданский.
- Пока гражданский, - поправил его Бобров. – У нас мало времени. Сам представишься или это мне сделать?
- Я думаю, лучше это сделать вам, Фёдор Васильевич. Но прошу вас представить меня как кандидата. Пока ведь нет приказа министра. И… прошу меня извинить.
- За что?
- За то, что жизнь так складывается. Мы в этом не виноваты. Смею заверить, что все ваши лучшие традиции будут продолжены. Всегда буду рад видеть вас здесь.
- За это спасибо. А извиняться, - Бобров печально улыбнулся и махнул рукой, - не стоит. Ты ни в чём не виноват, Валерий. Я сам принял решение уйти и рад, что на моё место пришёл ты. Я ведь тебя знаю. А наше время, что ж, прошло. Диалектика.
- Спасибо, Фёдор Васильевич,- облегчённо вздохнул Дунаев. – Я был уверен, что мы поймём друг друга.
- Ну, вот и объяснились, - улыбнулся Бобров и нажал кнопку селектора. – Ольга, приглашай всех сюда.
Оперативка прошла как обычно. А представление Дунаева носило чисто формальный характер. Все его знали, и он знал почти всех руководителей.
Через неделю Дунаев занял кабинет Боброва.
--------------------------
Вероятно, найдётся нимало людей, которые скажут, что перестройка кроме вреда ничего им не принесла. И по большому счёту будут правы, ибо любая перестройка в масштабах страны, да ещё такой большой и многонациональной – это потрясение. Слишком многое взялись перестраивать. Перестройка в экономике – это неминуемый на первое время спад производства, что и произошло. Теперь трудно предположить, как бы развивалась страна, не произойди в ней событий 91-го года, которые стали одними из мощных и практически решающих катализаторов распада СССР и круто изменили историю России. Путчисты, сами не подозревая, расчистили дорогу Ельцину. Тому это и надо было в борьбе с Горбачёвым за власть. Что ж, лозунг «Разделяй и властвуй» актуален во все времена.
Но найдутся и люди, которые посмотрят на перестройку с другой точки зрения и будут также правы. Перестройка смогла раскрепостить людей инициативных, энергичных, способных принимать решения и держать ответ за их обоснованность, не дожидаясь указаний сверху, умеющих не затягивать принятые решения, не топить их в водовороте бюрократических инстанций. Хотя последнее было делать очень непросто даже в условиях перестройки. Ведь очень и очень многие бюрократические инстанции, тайно и явно защищая своё ненужное существование, яростно сопротивлялись перестройке, под надуманными предлогами вставляли, как говорят, палки в колёса всему новому, что не вписывалось в их годами устоявшуюся, но давно вонявшую чем-то затхлым систему. И всё-таки под натиском нового некоторые бастионы бюрократии в 90-м году начали сдаваться. Это ощутили по количеству бумаг, текущих из управления и министерства и сокращению всевозможных комиссий из всех инстанций, в том числе и органов местной и партийной власти, полностью потерявшей авторитет у народа.
На первый же разбор 1-го лётного отряда пришёл Дунаев. Пришёл один, ни формально ещё существующих замполитов, ни членов парткома с ним не было. И этим самым он как бы подчёркивал, что они ему и не нужны. Это было что-то новое.
- Я не лётчик, - сказал он, - я хозяйственник, и вопросами лётной деятельности никогда не занимался, хотя был к ней близок. Но и сейчас я не буду заниматься этим, для этого у вас есть вполне квалифицированные командиры. Я пришёл к вам посоветоваться, какую стратегию нам избрать дальше в условиях перестройки отрасли, выслушать ваши проблемы и наболевшие вопросы. Если вы стесняетесь сказать всё откровенно здесь, я готов принять каждого в отдельности. Или можете задать вопрос в анонимной записке, - улыбнулся он. – Я не обижусь. Всё рациональное, что вы выскажете, будем совместно воплощать в жизнь. Соответственно я готов ответить на все ваши вопросы. И сразу обещаю: тянуть долго мы с решениями не будем, особенно с теми, которые в нашей компетенции. Прошу высказываться.
Несколько мгновений в зале стояла полная тишина. Первым решился Владимир Палда командир Ту-134.
- Можно, Валерий Николаевич? – поднял он руку.
- Да, пожалуйста.
- Самолёты Ту-134 уже старые. За этот год списали три машины, отработавшие ресурс. Что дальше будет?
- Основная и единственная задача любого лётного предприятия – это полёты. Для этого мы с вами созданы и существуем. Другой задачи нет. Понимаю, что вы имеете в виду новую технику. Должен огорчить – наша промышленность, свернув строительство старых самолётов, не смогла развернуть массовое строительство новых. Ситуацию в стране вы знаете. На сегодняшний день я вижу одну возможность: брать Ту-134 в других предприятиях. Скажу одно: по пути сокращения самолётного парка мы не пойдём, а по возможности, будем его наращивать
В зале послышался одобрительный гул. И тут же кто-то вскочил из первого ряда, почему-то пригнувшись, подбежал к трибуне и протянул Дунаеву записку. Командир развернул её и несколько мгновений изучал.
- Зачем вам нужна должность заместителя по лётной подготовке, если у нас есть командиры отрядов? – прочитал он и улыбнулся. – Понятно. Я понял, что вас волнует не сама должность, а человек её занимающий?
- Правильно поняли, - раздалось из зала несколько голосов.
- Ни должность, ни человек такой не нужен нам.
- Точно. Нервы и без того есть, кому трепать. Не нужен.
Раздалось ещё несколько выкриков. Заболотный, сидевший в первом ряду, сильно покраснел и даже не пытался смотреть, кто выкрикивает. Не двигаясь, он уставился невидящим взглядом в какую-то точку на полу, словно решил пробуравить его взглядом.
- Я понял, - поднял руку Дунаев, призывая к тишине. – В структуре, утверждённой министерством, есть такая единица. Мы будем, сообразуясь с законом о трудовых коллективах добиваться выхода из состава управления и создании отдельной авиакомпании. Структуру её будем создавать сами. Тогда и прислушаемся к вашему мнению. Ещё вопросы?
- КВС Самохин. Валерий Николаевич, всё острее встаёт вопрос полётов за границу. Теперь могут летать все, не только Москва да Питер.
- Своевременный вопрос. Спрос на такие полёты будет. Мы уже говорили с командиром вашего отряда на эту тему. Но это дело придётся начинать с нуля. У нас нет границы и таможни. У нас нет экипажей, способных вести радиосвязь на английском языке. Ваши командиры отберут несколько экипажей, пошлём в Москву на обучение. Но в перспективе, когда будет отдельная авиакомпания, у нас будет свой учебно-методический центр, в том числе и по обучению английскому языку.
В зале снова раздался одобрительный гул.
- Мы будем готовить экипажи для работы за границей на всех типах, - продолжал Дунаев. – Уже сейчас имеется спрос на самолёты Ан-24, Ан-28 и Ан-74 в Африке, Индонезии. Будем строить новый международный аэровокзал, чтобы принимать любые самолёты из любой страны. И чем быстрее мы это сделаем – тем лучше. Конкуренты в соседних регионах не дремлют. Да, о самолётах Ан-74. Есть возможность приобрести четыре таких самолёта. И мы их возьмём. Эти самолёты сертифицированы по мировым стандартам и могут работать в любой стране мира. О переучивании уже договорились в Москве. Так что, Владислав Дмитриевич, - повернулся к командиру отряда, - готовьте экипажи на переучивание. А для пилотов Ту-154 заграничные паспорта.
Задавали вопросы о жилье, общежитии.
- Я уже говорил в своей предвыборной программе и повторюсь ещё. В посёлке, повторяю, в нашем посёлке, а не в городе заложим в начале следующего года два трёхэтажных дома и одно малосемейное общежитие улучшенной планировки. Будем модернизировать наш детский лагерь отдыха, там же организуем и профилакторий для лётного состава. В перспективе строительство современного посёлка из коттеджей для наших работников недалеко от аэропорта. Но, предупреждаю, они будут платными. Какой-то процент, возможно половину, будет оплачивать предприятие.
В перерыве курилка гудела.
- Золотые горы наобещал, - скептически говорил командир 2-й эскадрильи Горбатенко. – Как будто это так легко! Чего же тогда Бобров этого не делал?
- Твой Бобров почивал на лаврах, зачем ему лишние проблемы, - возразили командиру. – Говорили ему про полёты за границу, что он ответил? Ответил, что нет такой необходимости, в своей стране работы много.
- Всё равно не верю, - мотал головой Горбатенко. Хоть убейте!
- Да откуда он на всё деньги возьмёт? – вопрошал кто-то.
- А банки для чего?
- Попробуй взять там ссуду, без штанов останешься.
- Если отделимся от управления – деньги будут.
- Вот на это он и надеется.
- Помолчал бы, оптимист ты наш! Выйдем из управления, деньги будет забирать министерство.
- А ку-ку не хо-хо? Есть закон о предприятии.
- Да чихали там на твои законы!
- Толя, объясни ты им, - обратился кто-то к стоящему у окна Вадину. – Ты же у нас всё знаешь.
- Предприятие должно платить только государству налоги, - ответил он. – Остальные деньги остаются на месте.
- Ну, что я говорил?
- Так государство столько налогов придумает, что опять без штанов останешься.
- Это точно! Вот тебе и ку-ку!
- Да пошёл ты…
- Спорим, что не подерётесь?
- Хватит базарить! – охладил пыл спорщиков штурман эскадрильи Игнатов. – Перерыв закончился. На рынке шуметь будете!
На официальную часть разбора Дунаев не остался. Что-то говорил командир отряда, выступали командиры эскадрилий и их помощники, кого-то критиковал штурман отряда за недостатки, затем, как всегда, долго и нудно говорил что-то Заболотный. А лётчики, возбуждённые речью нового командира, обсуждали свои темы.
И верилось и не верилось, что скоро застойная жизнь кончится, появятся новые возможности проявить себя. Ах, надежды, надежды, всем ли суждено сбываться!
После разбора уже в эскадрильях лётчики ещё долго обсуждали и делились мнениями по выступлению Дунаева. В эскадрилье Ан-24 дошло даже до взаимных оскорблений. Сцепились оптимисты и скептики. Пришлось вмешаться командиру.
В ближайшие дни подобные встречи Дунаев провёл во всех службах предприятия.
------------------------------
Бронск – Ташкент стал его любимый рейс. Вылеты и прилёты всех самолётов он помнил наизусть. Уже второй год Клёнов летал туда по выходным дням на свидание с дочерью и женой. Глотов после прошлогоднего случая стал с ним покладистей, по возможности планировал его работу так, чтобы имелись спаренные выходные. А экипажи, выполняющие рейсы в Ташкент, давно его знали и не брали уже стеклянных билетов, как раньше. Раза три, а иногда и четыре в зимние месяцы ему удавалось туда летать. Его второй пилот в шутку говорил, что он на этой трассе пассажиром налётывает больше, чем на Ан-2 и что пора уже и этот налёт записывать в лётную книжку.
Теща не раз заводила разговор о переводе, но что-то его удерживало. Неспокойно стало на окраинах империи. Да и скорая перспектива на переучивание удерживала в Бронске. Вон новый командир предприятия, сколько всего наобещал. А там, в Ташкенте, он будет новичок, года два к нему будут присматриваться, да и своих кандидатов на переучивание у них хватает.
В прошлом году он случайно познакомился в самолёте с человеком, который оказался директором общежития нефтяников. Они понравились друг другу и тот, узнав о его жилищных мытарствах, предложил ему место в своём общежитии. Он привел его на пятый этаж и сказал:
- Вот твоя комната. По сути это маленькая однокомнатная квартира. Здесь есть всё, как видишь, даже телевизор, телефон и холодильник с продуктами. Прописку сделаю. Живи, сколько хочешь. Оплата – на общих основаниях. Но всё это с одним условием: когда будешь в командировках или просто куда-то улетать на день-другой - я иногда буду пользоваться твоей комнатой. Согласен? Запасной ключ у меня.
Клёнов понимал, зачем директору нужна такая комната, но, как говорят, дарёному коню в зубы не смотрят.
- Да ты не думай чего плохого. Тебя никто не знает из местных жителей, но будут знать, что место занято, лётчик тут живёт. А порядок гарантирую.
Так он стал жить в замаскированной комнате для свиданий начальников. Но справедливости ради нужно сказать: когда он был здесь - на комнату никто ни разу не покушался. Просто улетая, он предупреждал директора, когда вернётся.
Бывал он здесь редко, ведь у лётчика ПАНХ жизнь бродячая, но когда прилетал - уже не возникало чувство бездомности и ненужности никому на свете, как раньше. А когда, случалось, появлялся неожиданно, просто звонил по телефону директору и говорил: через час буду.
- Не раньше, чем через час, – отвечал тот. – Всё, что найдёшь в холодильнике – твоё.
А в холодильнике находилось то, что в магазинах днём с огнём не найти. Жильё его посещали отнюдь не мелкие начальники. Так прошёл год.
Всё прошлое лето Клёнов провёл на химии. Пора, читатель, рассказать тебе, про второй и третий туры авиационных химических работ. Итак, второй тур. Из всего этого запоминается больше всего жара, невыносимая вонь ядохимикатов, бесконечные перелёты с точки на точку, неустроенность, а, порой, полное отсутствие элементарного быта, вечное недосыпание и полёты в одних трусах и майках. Спросите, почему так?
Когда-то, много лет назад, к самолёту Ан-2 подошли люди в белых халатах. Им было дано задание государственной важности: разработать самолётную аппаратуру для борьбы с вредителями сельского хозяйства. Нужно было догонять и перегонять Америку по производству зерна, а как это сделать, если всевозможные многочисленные букашки готовы сожрать половину урожая, а иногда и больше? Люди эти ходили вокруг самолёта, что-то обмеряли, что-то высчитывали на своих линейках, что-то записывали в блокноты, после чего удалились. Затем пришли люди в чёрных халатах. Насверлили, где нужно дырок, установили в самолёт полуторатонный бак, под крыльями по всему размаху навешали форсунок-распылителей и ещё каких-то агрегатов и тоже удалились. Дело сделано, задание партии и правительства выполнено, можно делить премии.
- Эй, ребята, а как же я? – жалобно прокричал им вслед лётчик. – Мне-то что делать со всем этим?
- Летай! – ответили ему. – Повышай урожайность во славу родины.
- Но… как? Ведь в бак-то яд заливают, отравиться можно. Бутифос, хлорофос, гербициды всякие. Жуть! Это не безопасно.
- Ах, да!
И в тиши министерских кабинетов с кондиционерами «в целях усиления безопасности полётов» разработали массу инструкций для АХР, породили кучу приказов, направленных на обеспечение безопасности.
А теперь, читатель, я прошу тебя: напряги своё воображение.
В три часа дня экипаж прибыл на аэродром для выполнения вечерних работ. Стояла жара, термометр, закреплённый на будке сторожа, показывал плюс 33 в тени. Ветра не было, установился полуденный знойный штиль и поэтому в воздухе вокруг аэродрома в радиусе километра висел невыносимый, тлетворный запах химикатов. Человек ко многому привыкает, но к такой вони привыкнуть невозможно. Кажется, этот омерзительный запах тухлых яиц проникает не только в лёгкие, но и в твой мозг, в твоё сознание, пропитывает каждую клеточку твоего тела.
Да, пилот, тебе на бочке с ядом
Так приятно над землёй парить.
Сорок пять в кабине, вонь, пот градом…
Нет, друзья, такое - не забыть.
А аэродром, то тут уж точно
Не вздохнуть, не разлепить ресниц,
Будто сюда сбросили нарочно
Эшелона два гнилых яиц.
Здесь ничто живое не живёт
И сюда не залетает птица,
Зверь это зловонье обойдёт,
Путник этой точки сторонится.
Тот, кто знает слово бутифос,
Хоть однажды с ним да обращался –
Так тому потом свиной навоз
Запахом камелии казался.
Это фрагмент из давно написанной мной «Поэмы о небе». Но продолжаем.
Авиатехник Кутузов подошёл к самолёту, открыл дверь и, втянув в лёгкие больше воздуха, быстро нырнул внутрь, чтобы открыть форточки кабины. Через полминуты он выскочил обратно, отбежал от самолёта и со свистом выдохнул воздух.
- Уф! Лётчики, как вы можете часами сидеть в этой душегубке?
- Сколько там? – спросил Клёнов.
- Плюс шестьдесят.
- Ещё бы! – второй пилот приложил руку к борту фюзеляжа и тут же её отдёрнул. – Здорово нагрелось! В Казахстане иногда до 70 доходило.
- Пусть пока продувается, - сказал Гошка и начал… одеваться.
Он облачился в ядо- и воздухонепроницаемый костюм по типу водолазного, выполненный из какого-то прорезиненного материала, натянул на лицо респиратор, ноги втиснул в чугуноподобные сапоги химзащиты и, наконец, спрятал глаза за стёклами специальных защитных очков, после чего стал похож на инопланетянина. Экипировка точно соответствовала инструкциям и приказам министерства, рождённым в «целях повышения безопасности полётов на АХР».
- Ну, чего стоишь? – глухо, словно из могилы, донеслось из-под респиратора. – Одевайся!
Малышев нехотя стал натягивать на себя снаряжение. К самолёту они шли, как идут космонавты к космическому кораблю. Кутузов с ужасом в глазах наблюдал за ними. Когда они вошли в кабину, там было уже всего плюс 50. Лётчики уселись в свои кресла, запустили двигатель и подрулили к заправочному пункту. Со страшным треском заработала помпа, закачивая в бак самолёта полторы тонны ядовитой гадости. Из-под сочленений и стыков на землю и пол самолёта капала маслянистая жидкость серого цвета. Там, где она растекалась, не оставалось никакой краски, яд «съедал» её.
Через три минуты бак был полон. Экипаж запустил двигатель и порулил на исполнительный старт, подняв винтом невообразимую тучу ядовитой, пропитанной химикатами пыли, которая очень медленно стала двигаться в сторону расположенной неподалёку фермы. Уже много лет на месте заправки ничего не росло. Там была просто мёртвая ядовитая земля, как будто на какой-то чудовищной необитаемой планете.
- Взлетаем! – подал команду Клёнов и вывел двигатель на взлётный режим.
Самолёт оторвался от полосы, ощутимо раскачиваясь взад-вперёд. Это болталась в баке жидкость. Вышли на поле на высоте 50 метров, развернулись на рабочий курс и снизились до 5 метров, несясь на скорости 200 километров над полем.
-Сброс! – скомандовал командир.
Второй пилот включил аппаратуру. Со змеиным шипением открылись клапаны, подавая яд в распылители под крыльями, и через мгновение за самолётом расцвёл сорокаметровый шлейф из мельчайших частиц химикатов, медленно оседая на землю. С земли это выглядело очень красиво и эффектно. Над полем пронеслись за несколько секунд, выключили аппаратуру и резко взмыли вверх на границе поля для следующего разворота. Несмотря на работу принудительной и электрической вентиляции в кабине было страшно жарко, пот лил с них буквально градом. Из-под моторной перегородки, где расположен двигатель в 1100 лошадиных сил, несло невыносимым жаром, ведь рабочая температура его 230 градусов.
В течение 15 минут они сделали более 10 заходов на поле. Разворот, заход с резким снижением, пролёт на бешеной скорости над полем, резкий набор высоты, разворот с креном 45 градусов и снова заход. Солнце – слева, солнце – справа, небо – вверх, небо – вниз. Штурвал от себя – возникает невесомость, штурвал на себя – перегрузка. Надо следить за приборами, но особо – за высотой и скоростью. Не дай бог её потерять. А ведь ещё нужно точно выйти на рабочий курс. Не вышел – на повторный заход. Хорошо, если нет ветра, а когда он есть нужно и это учитывать, иначе снесёт в сторону. А ещё нужно следить за землёй, не теряя её ни на секунду из виду. Иначе – покойники. Отработали, зашли на посадку. Загрузка и снова взлёт.
И так до захода солнца. Солнце заходит летом в 11 часов. К этому времени приходит полное отупение от каскада разворотов и перегрузок, от дикой жары и вони в кабине, а когда есть ветер ещё и болтанки. Но вот и 11 часов, крайний полёт. Не последний – крайний. Зарулили на стоянку, заправили самолёт, сдали под охрану, поехали ужинать.
В машине все молчаливы, от усталости даже говорить не хочется. Молча поужинали. Теперь спать, только спать. Время 12 ночи, а ещё светло. А в половине четвёртого утра уже нужно снова быть на аэродроме.
- Не забудь завести будильник на три часа, - напоминает Малышеву Клёнов и тут же, не раздеваясь, падает на раскладушку и засыпает.
А жили они в каком-то старом полуразвалившемся заброшенном доме, где кроме раскладушек ничего не было. Через три часа привычно поднялись, едва прозвенел будильник. Во всём теле была какая-то непонятная ломота, вероятно результат длительного воздействия химикатов. Случалось, давило грудь, словно на сердце положили кирпич.
- Э-еох, - открыл рот Кутузов в затяжном зевке. – И кто только придумал эту химию! Сейчас бы водочки грамм двести да поспать часиков до 11-ти.
- Держи, как раз двести, - сунул ему Малышев стакан с крепким холодным с вечера заваренным чаем. Его остужали специально, потом заливали в большой пятилитровый термос и брали на аэродром.
Это был весь их завтрак. Есть в такое время не хотелось. Можно конечно было выпить молока. Его привозили вечером специально для них, ведь с ядами работают. Кутузов только морщился и требовал водки.
- Водка по настоящему яд выводит из организма, научно доказано, - орал он.- А от вашего молока одно расстройство. Сами его пейте.
В четыре утра они уже были в воздухе. Было прохладно и хорошо, но страшно хотелось спать. В полёте часто посматривали друг на друга – не заснуть бы. Всем в отряде памятен случай, когда командир Юсупов, возвращаясь на аэродром, заснул вместе со вторым пилотом. Неуправляемый самолёт, полого снижаясь, зацепил крылом за склон оврага, оторвав почти третью часть. Каким-то чудом они смогли дотянуть до аэродрома и отделались только испугом.
Работали до 11 утра. Всё! Пора на обед. Или на завтрак.
В столовой Кутузов, раздосадованный тем, что не дают водки для нейтрализации вредного воздействия яда и командир абсолютно ничего не предпринимает для этого, лениво ковырялся вилкой в тарелке и ворчал:
- Это не пища, это чёрт знает что. А мясо вообще не съедобно.
- Это деликатес, Алексей Иваныч, - сказал второй пилот. – Бычьи хвосты, приготовленные по испанскому рецепту в специальном соусе. Самое изысканное блюдо.
- Чего болтаешь? – отодвинул тарелку Кутузов.
- Когда Никита Сергеевич Хрущёв – давно это было – прилетал в Испанию с официальным визитом, его угостили таким блюдом. Он тоже грыз-грыз, а потом спрашивает: что это? Ему говорят: бычьи хвосты. А-а, заорал Никита Сергеевич, мясо сами сожрали, а главу ядерной державы хвостами кормите! Не знал он, что таким деликатесом в Испании угощают только особо важных персон. Так что, радуйся, Алексей Иваныч.
Дальше три часа отдыха и снова на аэродром. Так проходили сутки за сутками. Раз в неделю устраивали санитарный день и день отдыха. Стирались, отмывались, отсыпались.
На одной точке задерживались не более 5-6 дней. Затем оформление документов, загрузка, перелёт на новую точку, разгрузка и всё повторялось. И так до конца лета.
Результаты работы таковы. Если работали гербицидами, то на полях, куда их лили, загибался и высыхал весь сорняк, а злаковые культуры на радость агроному оставались невредимы. А если работали против живых вредителей, то тут уж, как говорили, был полный капут. Вместе с насекомыми вредными гибли и полезные. Яд убивал всякую летающую, прыгающую и ползающую полевую живность. Мелкие птички, наклевавшись отравленных жучков-червячков-кузнечиков, тоже отдавали богу души.
И так было каждое лето. Теперь представь, читатель, какой хлеб мы ели. А вот коровы отворачивались, не желая поедать привезённую для них с полей солому, потому что она воняла аминной солью. Это гербицид 2-4Д. А те, что всё-таки её ели, давали такое молоко, что от него отворачивались люди.
Не раз бывало так, что экипаж по ошибке залетал не на то поле и поливал его. А там свекла оказывалась, которая загибается от одного только запаха. И тогда начинались арбитражные разбирательства, долгие и нудные. Ну а поле перепахивали и засевали заново.
Случалось, выжигали целые лесозащитные полосы и от деревьев оставались одни кочерыжки. А случался и перенос. Утром рано на поле, известно, бывает роса. А на неё ещё полили яд. Но всходит солнце, яд вместе с росой нагревается, испаряется и чуть-чуть поднимается над землёй. А в это время начинает дуть лёгкий прохладный ветерок в направлении поля с горохом. И уже через два-три часа поля с горохом не существует. В любом случае виноват, конечно, лётчик, ибо на все такие случаи написаны инструкции. Но инструкции инструкциями, а жизнь есть жизнь.
Вот что такое второй тур АХР. В вышеописанном есть только одна неправда. Никаких костюмов, разработанных в высоких кабинетах и научно-исследовательском институте ГА для «повышения безопасности полётов», лётчики конечно не одевали. Ни один лётчик, если он не слабоумный и не самоубийца никогда и нигде их не оденет. А если вдруг кто-то попробует полететь в этом одеянии – катастрофа неизбежна.
И поэтому лётчики летали просто в трусиках и майках, а иногда и без маек. Да и то была опасность теплового удара. После нескольких полётов обычно окатывались водой из шланга. Воды было много, её постоянно подвозили на машине для разбавления химикатов, ведь 100%-м ядом поливать поля нельзя. Если это сделать, то даже Сахара будет выглядеть привлекательней, чем колхозное поле.
Даже инспекторы смотрели на подобные нарушения документов сквозь пальцы, понимая, что в одеянии, придуманном учёными мужами Краснодарского филиала НИИ ГА, в кабине можно выдержать без потери сознания не более пяти минут.
Вот выдержка из газеты «ВТ» тех лет. «…Никто теперь и не помнит, когда начали разрабатывать спецодежду для АХР. Целый отдел Краснодарского филиала ГосНИИ ГА много лет кормится около этого костюма. То карман с одного бока на другой перенесут, то молнию с груди на спину переставят. А пилоты всё в майках летают…»
А сколько подобных отраслевых институтов было в СССР? Чем занимались? Прости им, господи! Дело-то прошлое.
Ну а третий тур АХР ничем практически не отличается от первого, только работы проводятся осенью с сентября по ноябрь. Зимой пилоты Ан-2 летают на транспортных рейсах по перевозке пассажиров, грузов и почты, выполняют полёты по патрулированию нефтепроводов, линий ЛЭП, по санитарным заданиям и другим видам работ, выполняемым авиацией в народном хозяйстве. Но полётов зимой уже гораздо меньше. И тогда у лётчиков начинаются массовые отпуска. Мороз за тридцать, снег идёт – в отпуск штурман и пилот! А кому подходил срок повышать квалификацию, уезжали на месяц в УТО. Устали, товарищи – отдохните. И отдыхали. Сколько водки выпито, сколько местных женщин перецеловано, сколько абортов сделано!
Почти всю зиму Клёнов в общежитии не появлялся, так что комнату его друг использовал по прямому назначению. Сначала он был в УТО, потом на полтора месяца улетел в отпуск в Ташкент. Прилетел, продлил отпуск и уехал на родину к матери. Появился только в середине марта. А в апреле снова химия на всю весну и лето. В октябре должен ехать на переучивание на Ту-134, но вакансий не было, на все типы, кроме вертолётов, переучивание застопорилось. Чёртова перестройка! Предлагали переучиться на Ми-8 или Ка-26 по выбору, и он ответил: готов, но… только в связанном виде.
- Спасибо, - ответил он командиру вертолётного отряда и улыбнулся, - я самолётчик и менять ориентацию не хочу.
- У нас платят больше, - пытался соблазнить собеседник.
- Не в деньгах счастье, командир, - ответил Клёнов избитой фразой.
- Согласен, не в деньгах счастье, а в их количестве. Подумай. Жена довольна будет, да и сам будешь смеяться у кассы, а не грустить.
- Нет, командир. Вероятно, вертолётчиком нужно родиться. А мне иное на роду написано.
Командиру отряда хотелось заполучить хороших ребят, ведь на вертолёт уходили, как говорили тогда, штрафники, которым дорога на большую технику не светила из-за нарушений. А на вертушки их брали – не было другого выбора.
Он уже запланировал будущую зиму. Два месяца – отпуск. После этого прохождение ВЛЭК, немного полетать зимой и снова отпуск. А там и весна, глядишь, и вакансии на переучивание появятся. Ведь кто-то же должен на пенсию уйти, или кого-то врачи спишут. А на вертолёт всегда можно успеть.
------------------------
- Я пригласил вас, чтобы наметить план действий по полётам за границу, - сказал Дунаев, собрав у себя в кабинете весь руководящий состав 1-го лётного отряда. – Думаю, что начать нужно с нашего ведущего типа Ту-154. Что у нас для этого имеется, Владислав Дмитриевич?
- Да практически ничего, - ответил Шахов. – То, что когда-то докладывал на совете трудового коллектива Фёдор Васильевич Бобров – это мелочи. От нас выполняли несколько рейсов в Эмираты и Турцию приглашённые им со стороны экипажи. У нас нет ни границы, ни таможни, и поэтому они садились для этого в Сочи, как при полёте туда, так и обратно. Это лишние расходы. Наши экономисты сказали ему, что такие полёты дают мало прибыли. После этого Бобров эти эксперименты закончил, сказав, что у нас много вахтовых полётов, и мы можем больше на внутренних рейсах зарабатывать. Вот и всё.
- Понятно. – Дунаев на мгновение о чём-то подумал и продолжал: - Границу и таможню будем организовывать свою. Пока в старом аэровокзале. Со временем построим новый международный комплекс. Мне кажется, с открытием границ спрос на международные перевозки будет с каждым годом увеличиваться и это нельзя игнорировать. Опоздаем – к нам придёт кто-то другой. Этого нельзя допустить. Экипажи на английский язык отобрали?
- Вчера улетели на учёбу во главе с командиром эскадрильи Литвиновым. Четыре экипажа, старший бортинженер и старший штурман.
- Как будет идти этот процесс дальше? В том смысле, что как его ускорить?
- Нам будут нужны инструкторы с международным допуском. Планируем для этого в Москву на стажировку к такому допуску направить Литвинова с командным экипажем после окончания курсов английского. Это ещё пару месяцев займёт. Ну а когда у нас будет командный экипаж – он уже сам будет стажировать наших пилотов и допускать их. Так постепенно будем учить, стажировать, выпускать самостоятельно.
- Довольно длительный процесс.
- Да. Первый экипаж сможет полететь от нас самостоятельно не раньше, чем через полгода.
- Если Заболотный не заволокитит это дело, - сказал, улыбнувшись, заместитель Литвинова.
- Думаю, это ему не удастся. Впрочем, Владислав Дмитриевич, возьмите всё под свой контроль. Впереди – зима. За это время мы должны организовать в аэропорту пограничный и таможенный посты. Завтра я поеду решать этот вопрос с местными властями. Необходимо выяснить, что для этого нужно и где взять.
- Нужны пограничники и таможенники. Ну и аппаратура досмотра и контроля. Всё остальное они организуют сами. Что потребуют – дадим.
- Знаю, что они потребуют, - улыбнулся Дунаев. - Они потребуют квартиры.
- Ого! Где их взять?
- Вот это и вопрос. Будем решать проблему с городскими властями. Если им дорог наш престиж и нужны международные рейсы – жильё найдут. Наше дело – убедить их в этом. Думаю, сможем это сделать. В мае 91-го года мы должны выполнить первый международный рейс.
- Желательно, - осторожно с сомнением в голосе произнёс Шахов. – Почему именно в мае?
- Так ведь раньше не сможем, сами только что сказали. А в мае начнётся туристический сезон. Скажу вам по секрету: Прикусов предложил организовать своё туристическое агентство. Мысль хорошая. Будем сами набирать и возить своих туристов.
- Лихо! – улыбнулся командир эскадрильи Назаров.
- Реально к этому времени всё сделать?
- Реально, если заниматься этим целеустремлённо, - ответил Шахов. – У Боброва почему-то на этот счёт было другое мнение. Он считал, что такие чартерные рейсы лучше выполнять транзитными экипажами.
- Можно и так, - ответил Дунаев. – Но чем мы хуже? Если не будем двигаться вперёд и развиваться - погибнем. Чужие экипажи – это наши конкуренты. Зачем им уступать такой рынок, который будет только расти?
Шахов мысленно согласился с ним и подумал, что новый руководитель мыслит, кажется, не только социалистическими категориями, в которых не приемлют и не признают конкуренции. Её не должно быть в социалистическом обществе, и её нет. Не оттого ли у нас везде и на всё дефицит?
- Значит, с этим вопросом решили, - продолжал Дунаев. – Но есть ещё вопрос. Мы намерены организовать свой учебно-тренировочный центр. В том числе по переучиванию и по обучению английскому языку. Зачем нам платить большие деньги другим центрам, людей посылать в командировки, если это можно делать у себя. Исходная база у нас есть и не плохая. Имеются и квалифицированные кадры. У меня вопрос: кто может организовать наш УТЦ и возглавить его? Нужен человек знающий, энергичный и пробивной. Работы будет много: на стадии организации придётся часто летать в Москву.
- Юрий Александрович, - тут же произнёс Назаров.
- Да, Романов, - подтвердил Шахов. – У него большой опыт работы на командных должностях. В Якутии он работал как раз командиром УТО. Есть связи в министерстве. А до Заболотного работал у нас заместителем Боброва по лётной подготовке.
- А где же сейчас?
- На пенсии. Врачи списали по здоровью. Но здоровье у него – нас переживёт, - улыбнулся Шахов.
- Думаете, он согласится?
- Только позовите. Он умирает без работы, она для него – всё. А это как раз для него.
- Так, так! Очень хорошо! Владислав Дмитриевич, найдите его и пригласите ко мне. Я приму в любое время, когда ему удобно.
- Завтра и пригласим.
- Возможно, с 1-го сентября будущего года у нас будет и свой УТЦ, - потёр ладони Дунаев.
- Это бы было отлично! – воскликнул Назаров. – Так надоело ездить в управление. Ведь там лётчики, от нечего делать, только водку пьют. Дома-то так не попьёшь.
- Точно, точно, - кивнул Шахов.
- Вопрос выхода из её состава поставим в ближайшее время, - сказал командир. – Мы создадим свою структуру – отдельную кампанию со всеми юридическими правами территориального управления. И тогда всё у себя будем делать сами. Ездить не надо будет никуда, никому не нужно будет кланяться и платить деньги за каждые продления ресурса самолётов и вертолётов, за сдачи зачётов и экзаменов, да многое ещё за что.
- Неужели это возможно?- воскликнул Назаров.
- Будем добиваться. Закон о трудовых коллективах нужно использовать на благо коллективу. Ко мне вопросы есть? Если нет – свободны.
Оставшись один, Дунаев сел в кресло, в котором совсем недавно сидел Бобров и задумался. В кабинете ещё не выветрился запах сигарет, он, никогда не куривший, остро ощущал это. Кажется, первая неделя его работы на новой должности прошла неплохо. Он побеседовал со всеми руководителями служб, наметил перспективные планы работы. Некоторых руководителей он знал ещё по тому времени, когда работал заместителем Боброва по наземным службам. Некоторых уже не было, ведь прошло 8 лет, как он уехал в академию ГА, закончив которую был направлен на должность одного из трёх заместителей начальника управления. Проработав там несколько месяцев, он разобрался в системе и с удивлением обнаружил, что люди здесь ничем, кроме перелопачивания бумаг не занимаются. Хозяйственный, лётный и другие отделы просто ретранслируют многочисленные документы министерства по подведомственным предприятиям, что-то усиливают, что-то ограничивают без особой на то необходимости. Обратно же получают всевозможные акты, отчёты и заявки, сортируют их, что-то отправляют дальше в министерство, что-то складируют на своих полках. А в основном выполняют контролирующие функции. Но что самое интересное, управление отбирало у предприятий львиную долю их прибыли. За что?
Постепенно он пришёл к выводу, что территориальные управления в том виде, в котором они существуют сейчас, себя изжили. Ведь структура их создавалась ещё в довоенные годы, когда отрасль была совершенно иная, были большие трудности в области авиационной связи с центром и обеспечения на местах. Но всё это в прошлом. Ну, зачем скажите, делать заявку в управление на автомобильные аккумуляторы, если их можно просто купить у себя в своём городе? Или на ту же автомобильную резину? Или на авиационные двигатели? В конце концов, предприятия уже давно сами выходят на прямые связи с заводами и сами заказывают всё необходимое. Так получается надёжнее и быстрее. Зачем нужен посредник в лице управления?
Обдумав этот и ещё несколько вопросов, он всё систематизировал и разработал новую модель взаимодействия с предприятиями, более мобильную, качественную и менее забюрократизированную, которую и вынес на обсуждение коллектива. К своему удивлению он подвёргся резкой обструкции не только со стороны работников, но и со стороны начальника управления. О перестройке здесь никто и слышать не хотел, всех всё устраивало в этой провонявшей нафталином затхлой системе. Правда, сторонники у него нашлись, но их было меньшинство.
- Закон о предприятиях на нас не распространяется, - сказали ему на партийном собрании, - мы совершенно другая инстанция.
И объявили первый выговор. За то, чтобы не высовывался. Но спустя год он снова поднял вопрос о самостоятельности предприятий. И получил второй выговор. В Бронске знали о противостоянии своего земляка с администрацией и парткомом управления и считали, что Дунаев прав. И лишь только представился случай, СТК пригласил его баллотироваться на должность командира ОАО. Из четырёх кандидатов он набрал подавляющее число голосов. И как не упиралось управление, не желая соглашаться с итогами выборов – в министерстве его утвердили. Но это не значило, что его борьба была закончена. Предстояла большая и нелёгкая работа по выходу из управления. Конференция трудового коллектива назначена на следующую неделю.
Как только он получит решение конференции – а сомнений нет, что оно будет положительным – он вплотную займётся этим вопросом. В следующем году должна появиться в России первая независимая авиакомпания.
-------------------------
- Всё лето из кабины не вылезаем, - сказал Устюжанин. – И когда я нашёл лучшую из всех девушек Бронска и его окрестностей, у меня нет времени, чтобы женится. Так ведь и холостяком недолго с такой работой остаться. Да сколько же их тут?
Он проводил взглядом шоколадного цвета девушку в голубом купальнике, шагающую к берегу, и вздохнул.
- Хороша! – привстал со своего полотенца Ипатьев. – Не сверни шею, Пашка. Карине инвалид не нужен.
- Где, где? – услышав разговор, поднял голову второй пилот Лёша Горелов, назначенный к ним в экипаж с Ан-2 четыре месяца назад после переучивания, которого ждал несколько лет.
- Уже в воде, - срифмовал штурман. – Да вон ещё лучше идёт.
- Смотрите инфаркт не схватите, - не поднимая головы, произнёс Доронин. – Кстати, с вами рядом находится девушка ничуть не хуже.
- Так это же своя, - похлопал Пашка по спине лежащую рядом проводницу Сахарову Свету. Остальные девчонки почему-то идти на пляж не захотели. – Свои-то приедаются.
- Отвали, Пашка, дай расслабиться, - дёрнула девушка плечом.
- Ах, Светка-конфетка! – не унимался Устюжанин, положил ей руку на талию и стал гладить, опуская ладонь всё ниже. – Одна ты у нас.
- Пашка! – предупредила Сахарова. – Потом будешь говорить, что песок тебе случайно в глаза попал.
- Ухожу, Марь Иванна, ухожу. Кстати, Свет, а почему ты замуж не выходишь?
- А за кого? – подняла та голову. – За вас что ли? Так вы же на проводницах не женитесь. А искать где-то, сам же говорил, времени нет. Хорошего человека сразу не найдёшь, а за всяких – зачем? Нищету разводить? Лучше уж за старика Хотабыча выйти, хоть всё будет.
- Ого! – перевернулся Пашка на спину и поскрёб свой впалый живот. – Сейчас новых русских полно с мешками бабок. Кадри!
- Они все дебилы, - отмахнулась проводница. – Паша, дай отдохнуть спокойно, когда ещё сюда поставят.
Но ему не сиделось молча.
- Дай взаймы сигарету о, скупейший, - обратился к Горелову. – Я свою пачку в гостинице забыл.
- Держи, о саксаул души моей, - щёлкнул ногтем пачку второй пилот.
- И мне тоже, - привстал Доронин.
Они лежали на захламлённом бытовым мусором берегу сочинского городского пляжа. Расписание этого рейса из каких-то соображений было сделано так, что обратный вылет был только через шесть часов. Вероятно, начальство хоть немного решило сглаживать напряжённый летний период полётов и вот таким образом давать лётчикам немного отдохнуть. И лётчики это оценили. Едва последний пассажир покидал салон, самолёт закрывался и все шли в гостиницу. Быстро оформившись, забегали в лётную столовую, проглатывали всё, что давали и торопились на пляж. За час до вылета снова были в аэропорту и взлетали уже вечером после захода солнца.
- Я не против был бы сюда каждый день летать летом, - мечтательно произнёс Устюжанин, затягиваясь сигаретой. – Всё здесь бездельем пропитано. Хорошо!
- А в Норильск с эстафетой не желаешь? – ехидно проговорил Ипатьев. – Гляди-ка, раскатал губки! Ох, ты! Зачем вот таких-то на пляж пускают? Поберегитесь!
Мимо прошла невообразимо полная женщина со свисающими из-под купальника жировыми складками, которые колыхались при каждом её шаге. Сахарова подняла голову, равнодушно посмотрела женщине вслед и снова закрыла глаза.
- Женился бы? – спросил Пашка Горелова.
- На ком?
- На этой, - мотнул головой вслед женщине, с трудом прокладывавшей себе путь в рассыпающемся под её ногами песке.
- Грешно смеяться над больным человеком.
- Зато уж как обнимешь…
- Неужели больше поговорить не о чем? – не выдержала Светлана. – Ох, мужики…
Доронин почти не слушал ленивую болтовню экипажа. Он думал об Ольге. Вот уже скоро полгода, как она живёт у него. Но прописана и работает в Москве. А в Бронске числится собственным корреспондентом Гостелерадио. И по прежнему они видятся редко. У него полёты, у неё - постоянные разъезды по региону и два-три раза в месяц на пару дней полёты в Москву. Как долго это может продолжаться?
Он предлагал ей уволиться, но Ольга категорически отвергла этот вариант.
- Я не хочу бросать любимую работу, Эдик, - говорила она. – Да и Москва всё-таки есть Москва. Согласись со мной.
- Здесь тоже есть газеты, радио и телевидение, - возражал он.
- Есть, - соглашалась жена, - но разве здешние масштабы соизмеримы с масштабами столичными? И, потом, не вечно же я буду торчать здесь. У нас есть командировки за границу, практически по всему миру. Перестройка открыла двери за рубеж.
- Хорошее дельце! Ты будешь путешествовать по разным странам, а я жить один? Что-то не представляю себе такую жизнь.
- Ты будешь не один.
- Не понял? С кем же?
- Дуся! – позвала она кошечку и та, мяукнув, прыгнула на колени.
- Ах, так! – он обнимал её и пытался целовать, Ольга увёртывалась.
Завязывалась возня. Дуся, не понимая, что происходит, мчалась на кухню.
-Давай пока не будем об этом, Эдик, - говорила она, отдышавшись. – Я ещё полгода буду здесь, а там…
- Что?
- А там… я сама не знаю. Какой же ты не догадливый!
- Да что случилось-то?
- А там, Доронин, у нас будет кто-то. Я хочу девочку, и чтобы она была похожа на тебя.
- Девочку? – растерянно замер Эдуард. – К-какую девочку? Откуда?
- Оттуда, откуда все берутся. Твою и мою.
- Подожди, Ольга ты что это, уже это самое?
- Иногда такое случается с женщинами, - улыбнулась она. – Не переживай.
- А чего же ты молчала, несчастная! – воскликнул он. – Я люблю твою девочку.
- Нашу.
- Ну да, нашу. Нет, почему ты молчала? Как мы её назовём?
- Была не уверена, - прижалась она к нему. – Теперь ты понимаешь, почему я не хочу увольняться? Стаж будет идти московский.
- Слушай, а если мальчик?
- Переделывать будет поздно, - улыбнулась Ольга. – Так что в Москве я буду только числиться. Посижу с ребёнком до трёх лет на твоей шее. Выдержишь?
- Выдержим. Я зимой переучусь на Ту-154, там больше платят.
- Тебе английский язык учить нужно, чтобы за границу мог летать.
- Вот ты меня и будешь учить. С завтрашнего дня. Я в училище учил когда-то, но мало что уже помню.
В тот день они всё распланировали на три с половиной года. И вроде бы хороший расклад получался, но что-то тревожило Эдуарда. А если заглянуть дальше? Ну, вырастет дочь, ну будет ей три года, а потом? Потом опять возникнет та же проблема? Лучший вариант, конечно, родить второго ребёнка и ещё на три года забыть про работу. Но согласится ли на это жена? Разговор на эту тему он не заводил и даже представить не мог, как она к этому отнесётся. А впрочем, какого чёрта! В стране сплошной бардак, империя разваливается, на окраинах идут войны. Тут неизвестно, что через месяц будет. По крайней мере, её московская однокомнатная квартира никуда не денется. Работа – тоже. А там видно будет. Главное, что через полгода он станет отцом.
- А не пора ли нам собираться, бояре? – Горелов посмотрел на солнце, закопал в песок окурок и вытащил из кармана часы. – За тридцать минут доберёмся?
- Вполне, - ответил Устюжанин. – Нам ещё в медпункт нужно идти, так что пора сниматься. Командир, командуй!
Доронин не пошевелился. Если не открывать глаз и не слушать пляжного гомона, кажется, что эти несколько перестроечных лет и не уходил с пляжа и рядом лежит его Ольга, притихшая и уставшая смеяться от его шуток. А в десяти метрах всё также плещется вечное море с вечным шумом волн, навевающем кому радости, а кому печали.
Ах, Ольга, Ольга! Что же с нами будет ещё через три года в этой стране? До перестройки в ней, как теперь говорят, был застой. Да нет, была стабильность. Это демократы выдумали термин – застой. Кому-то очень не нравилась наша большая страна, в которой уживались все народы. А долбанные политики начали всё разваливать. И теперь вот здесь, на южной окраине империи всего в какой-то сотне километров от Сочи неспокойно и туда не рекомендуют ездить на отдых. Ещё три года назад там всё было иначе и путёвки туда были самые дорогие. Впрочем, не дороже его двухнедельной зарплаты.
И почему это, чёрт возьми, все конфликты происходят в тёплых и благословенных господом богом краях? Что не хватает людям в этих райских местах, в субтропиках? А не хватает тут автоматов и пушек. Какая гадость, эта политика! Без неё, кажется, было бы лучше. Но если бы её и не было – то всё равно бы придумали. Не может человек долго жить индивидуально. Ему нужно в стадо объединяться. И воевать. Сначала уничтожать друг друга дубинами, затем танками и ракетами. И всё начинать сначала: строить разрушенное, рожать детей, взамен не родившихся в годы лихолетья. А потом снова вооружать их и снова воевать с себе подобными, и снова разрушать. Да какие же мы к чёрту «хомо сапиенс»? От гуннов далеко ли ушли? А вот представить конфликт где-нибудь на севере, в той же Якутии невозможно. Наверно, там есть вопросы посерьёзней, чем заниматься массовым истреблением друг друга. И то верно. Попробуй-ка при минус 50 градусов стрелять из автомата. А тут, на юге, зажрались люди, от жира бесятся.
Они взлетели, когда солнце уже скрылось за прибрежными вершинами гор. С адским рёвом пронеслись на высоте сто метров над пляжем, где час назад безмятежно загорали, и взяли курс в сторону моря. Все, кроме Устюжанина, сидевшего между пилотами, успели бросить мимолётный взгляд вниз. На пляже отдыхающие и не думали расходиться.
- Смотри в Турцию не улети, - сказал Эдуард, включая автопилот и передавая управление по курсу штурману. – Тебе-то семейная жизнь надоела, а нам с Пашкой ещё нет.
- С такой работой я долго не женюсь, - заныл механик. – А лучшая девушка Бронска и его окрестностей долго ждать не будет. Кстати, куда завтра-то летим? Мне бы в Киев.
Второй пилот Горелов достал из кармана перерисованный на месяц у начальника штаба график, развернул его, посмотрел и сказал:
- Завтра ночью летим в Норильск. С эстафетой.
Они слышали, как чертыхнулся в своей кабине штурман. В Норильске им предстоит жить сутки. Их самолёт улетит обратно. Потом прилетит снова и тогда они повезут пассажиров до Сочи, оставив другой экипаж загорать под скупым заполярным солнцем. Но до Сочи они не долетят, сядут в Бронске и поедут домой. С их пассажирами в Сочи на шесть часов отдыха отправится уже другой экипаж.
-------------------------
- Это им так просто не пройдёт! – рычал Бек, чёрный и взъерошенный. – Я буду жаловаться, я в Москву поеду на ВЛЭК. Там не такие бюрократы, как здесь, там поймут. И добьюсь своего, и буду летать. Не годен стал, видите ли! Да чего они понимают? Велосипед, видите ли, не открутил! А зачем он мне? Я на самолёте летаю, а не на этом долбанном велосипеде.
- Остынь, Нурислам Хамзиевич, - пытался успокоить его Байкалов. – Не ты один такой. Велосипед многие не проходят с первого раза. Вопрос с Дунаевым решён, полетишь на ЦВЛЭК. Там действительно проще пройти комиссию.
В кабинете командира 3-го лётного отряда собрался весь командный состав, чтобы обсудить результаты прохождения лётным составом годовой медицинской комиссии на допуск к полётам. Этот период года считался не менее напряжённым, чем и сами полёты, в первую очередь по психологической напряжённости. Каждый, даже самый здоровый человек не был уверен, что дотошные врачи не найдут у него в организме какого-нибудь изъяна. И находили. Особенно с тех пор, как по приказу министра в санитарную часть привезли и установили специальный велосипед для обследования лётного состава. Раньше его не было. И начались отстранения от полётов. То ли слишком лётчики волновались, боясь этой штуки, то ли врачи не умели толком с этим аппаратом управляться, но велосипед не проходил каждый третий и скоро он стал для лётчиков настоящей страшилкой. Врач лётного отряда хваталась за голову: да что же это такое? Некоторые приходили по два-три раза, но так и не могли уложиться в нужные параметры, или было слишком большое давление или большой пульс. Или и то и другое. А в Москве, как ни странно, проходили почти все.
Этот период был самым напряжённым для командиров эскадрилий и начальников штабов. Летели кувырком все графики полётов, все запланированные дела. Приходилось снимать с полётов одни экипажи и заменять их другими. Но, случалось, и в этих других экипажах кто-то не проходил врачей с первого раза и наряды снова переделывали. Так продолжалось около месяца.
- Бардак! – возмущался Чувилов, третий раз перечёркивая сводный график полётов на следующий день. – В наше время такого не было. Мы за два часа комиссию проходили. А сейчас недели не хватает. Развели врачей на нашу голову.
Не лучше было и в первом отряде. Если кто-то один из членов экипажа не проходил вовремя комиссию, то страдал весь экипаж, лететь он уже не мог. В такой экипаж вместо выбывшего сажали инструктора. Но инструкторов было мало.
В один из таких дней начальник штаба встретил в коридоре инструктора Давыдова.
- Ты чего тут делаешь? – спросил он его.
- Да вот приехал сестру проводить. Я сегодня выходной.
- Выходной говоришь? Сестру проводил? А свидетельство с собой?
- Конечно. Я всегда его ношу.
- Хорошо. Полетишь в Москву. Тут в экипаже командира врачи зарубили.
- Так выходной же я, - застонал Давыдов. – Да и неожиданно всё как-то.
- Пора знать, что авиация – страна неожиданностей. Нечего было сюда приходить, да ещё в форме и с пилотским свидетельством в кармане.
Ко всему прочему это время совпадало с сезоном переучивания на новую технику. Больше всего уходило пилотов Ан-2, дождавшихся своей очереди. Но были и такие, кто желал схитрить. Они бегали за командиром отряда с готовым рапортом и приставали к нему всюду. Встречали его в коридоре, в АДП, на улице и даже в… туалете. Подпиши, командир.
- Не могу, - отпирался Байкалов. – Я не помню очерёдности. Приходите в кабинет.
- Так вас там никогда не бывает, - ныли хитрецы. – А очередь как раз моя.
Доходило до того, что от некоторых, особо настырных, он стал прятаться по чужим кабинетам. Особенно досаждали ему два брата близнеца, которых он не мог различать. Их и мать-то путала. Близнецы этим пользовались и ходили сдавать друг за друга зачёты и экзамены. А на медкомиссию их заставляли приходить вместе и ставили в разных концах кабинета. Только так было можно разобраться, кто есть кто. Завидев их в коридоре Байкалов нырял в первую попавшуюся дверь, а если это было на улице – сворачивал в другую сторону.
С этими близнецами сплошная морока. Были таковые и в первом отряде, оба летали командирами. Однажды начальница АМСГ, женщина в возрасте, получила путёвку на юг. Бесплатный билет ей был не положен, и она решила сэкономить: какой же командир не возьмёт. В Сочи летел как раз один из братьев. Она подошла к нему у здания АДП и объяснила, чего хочет.
- Подождите, - сказал он ей, - я сейчас подпишу задание и пойдём на самолёт. Это недолго.
Через пять минут он вышел и осмотрелся. В руках его было подписанное задание на полёт.
- Я вас жду, - решила она напомнить о себе.
- А чего меня ждать? – простецки ответил близнец и назвал ей номер самолёта и стоянку. – Скажете там бортмеханику, что я разрешил.
В полёте он вышел в салон и, проходя мимо, спросил:
- Мария Юлиановна, а чего это вы в Надыме потеряли?
- Где? – не поняла женщина.
- В Надыме. Мы же туда летим.
- Как... в Надым? Мне в Сочи нужно.
- А в Сочи не я, туда брат полетел. Его самолёт на перроне рядом с нашим самолётом стоял.
Бедная женщина вернулась обратно и только через день улетела в Сочи.
В такой вот суетливой и нервозной обстановке заканчивался для лётной службы девяностый год. Все полёты уже перевели на зимнее расписание, их стало меньше. Закончились все авиационно-химические работы, но экипажей, как всегда не хватало для нормальной плановой работы. Кого-то вынуждены были отпустить в отпуск на несколько месяцев в связи с большой задолженностью, но сейчас больше всего выбивал из колеи наступивший пик медицинских освидетельствований, создавший суету и неразбериху. Такая же обстановка царила и в вертолётных подразделениях.
Доложив обстановку с прохождением ВЛЭК лётным составом отряда, начальник штаба Чувилов напомнил, что в плане мероприятий у них числится ещё один вопрос: подведение итогов АХР за истекший год.
- По этому вопросу выступит командир лётного отряда, - закончил он и сел на своё место с чувством исполненного долга.
Байкалов, как всегда, начал с приятных сообщений. План по химии перевыполнен, в целом коллектив с поставленной задачей справился, несмотря на хроническую нехватку лётного состава. Было много трудностей с организацией работ в свете всё новых требований министерства, ужесточающих режим работ. Кое-где приходилось идти на нарушения документов ради выполнения плана. На разумное нарушение.
- Но почивать на лаврах нам рано, - перешёл командир к критической части в духе лучших застойных времён. – За истекший период мы имеем два лётных происшествия: поломку самолётов экипажами под руководством Мухаметзянова и Гаврилова, одно нарушение минимума для посадки и два повреждения самолётов на земле. Если повреждения эти произошли по тривиальной причине отрыва задних хвостовых лыж из-за конструктивной недоработки, то остальные просто по халатности и недисциплинированности лётчиков. Кстати, если бы командиры проявили бдительность, лыжи можно и не отрывать. Просто в условиях, когда снежный покров неоднородный по плотности нужно рулить медленнее. А лётчики привыкли гонять по аэродрому, как на ралли. И это недоработка командиров звеньев. Плохо учите оценивать обстановку.
- Это с опытом приходит, а у нас командиры больше трёх-четырёх лет не работают, - не выдержал Бек.
Обе лыжи оторвали его экипажи. И хотя у него лётчики были самые опытные в отряде, но и выполняли они самые сложные полёты на площадки и аэродромы, куда рейсовые самолёты не садятся. Это санитарные полёты на подобранные с воздуха площадки, когда пилот зачастую становился перед выбором: или обеспечить безопасность и не садиться или вывезти и спасти жизнь человека ценой определённого, но разумного риска. Да и вообще без риска таких полётов нет. Кто знает, не валяется ли под снегом какая-нибудь колхозная железяка типа бороны, по закону пакости, кверху зубьями? Надо отдать должное: очень и очень редки были случаи, когда экипажи возвращались, не выполнив задания. Это означало, что ни одного разумного шанса их выполнить не было. И никто их за это не осуждал. Не наказывали и за оторванные лыжи. Урон копеечный, техники за двадцать минут ставили её на место.
Ну а на хорошем укатанном аэродроме, случалось, гоняли, как на ралли. Да там лыжа под снег не зароется. Но если заметит инспектор, тут уж жди разборки.
- А вот две поломки на вашей совести, товарищи командиры, - продолжал Байкалов. – Кстати, обе произошли в эскадрилье Глотова. Одна в звене опытнейшего командира Долголетова.
Тут уж не выдержал Глотов.
- А я ведь настаивал, что рано Мухаметзянова вводить командиром. Меня кто-нибудь послушал? Я приказ выполнял. И не надо на меня да Долголетова всё сваливать. Даже совет командиров не рекомендовал его вводить. Он cклонен к нарушениям, требует постоянного контроля, амбициозен, не признаёт своих ошибок, не адекватно реагирует на замечания старших товарищей.
- Правильно, - проскрипел Бек. – У него всегда кто-то виновный находится, только не он.
- В этом происшествии все виноваты, - произнёс дипломатичный заместитель командира Токарев. – Его все понемногу готовили.
Командир был вынужден проглотить «пилюли». Дело в том, что у Мухаметзянова нашлись покровители в территориальном управлении, и оттуда прозвенел звонок, который даже «упёртый» в некоторых вопросах Байкалов был вынужден принять, как руководство к действию. Дальше всё пошло по инстанциям и человека сделали командиром. И всё же он не хотел брать всю вину на себя и сказал:
- Нужно было настоять на методическом совете на своём решении.
- Настоять? – вспылил Глотов. – И кто бы меня послушал, если даже это лётное происшествие списали не на Мухаметзянова, вдрызг расколотившего самолёт по собственной бесшабашности, а на непредвиденные погодные условия. Так из управления приказали, так Бобров распорядился. И вы, кстати, вели расследование в таком же русле. А лётчики-то знают, что никакого шквала там не было, а было головотяпство. Что же теперь командира звена постоянно прописать в его экипаже?
- Мухаметзянов больше летать на химии не будет в отрыве от базы.
- Ага, на переучивание уедет, - усмехнулся штурман отряда Агапкин.
Все засмеялись. Но Агапкин оказался прав. Ведь Мухаметзянову талон нарушений не вырезали, объявив просто выговор. А вот Гаврилову за недоученность его отрезали. Как, кстати и командиру Як-40, который сел по ошибке в плохую погоду на недостроенную полосу, находившуюся рядом с основной. Он ничего не сломал и не повредил, а на перрон зарулил уже нарушителем лётных законов. Так бывает в авиации, если у тебя нет блата.
Известен случай, когда за повреждение коровой закрылка с ущербом в один рубль 50 копеек* разгорелись небывалые страсти по расследованию с привлечением нескольких инстанций: сотрудников управления и даже министерства, прокуратуры, экспертов. И всё оттого, что командир не пожелал признавать себя виновным в этом повреждении, потому что его на аэродроме и не было. Сколько государственных средств ухлопали на такое расследование, осталось тайной. Вот что может быть с человеком, у которого некому позвонить его начальству.
После всего прозвучавшего разбирать поломку Гаврилова никто не хотел. Ну а нарушение минимума чего там разбирать? Никакой угрозы безопасности он не представлял. Угроза безопасности таилась в самом применении инструкции по пользованию метеорологическими минимумами. Лётчик может лететь визуально по трассе на высоте 100 метров над максимальным препятствием. А вот при подлёте к аэродрому первого класса напичканному приводами и локаторами должен занять, чтобы произвести посадку, 200 метров. Зачем? Ну, этот командир занял согласно инструкции эти 200 метров и попал в облачность, исключившую визуальный полёт. Тогда он зашёл и сел по приборам, как и требуют документы. Но вот зачем он в облака попал? Ведь визуальный полёт исключает полёты в облаках. За это и получил. И пошёл приказ до самой первопрестольной гулять. Там его размножат и разошлют по всем многочисленным подразделениям страны. На это израсходуют не менее двух пачек бумаги. А ведь её, как и многого другого в стране не хватало.
Официальная часть была закончена, и постепенно разговор перешёл на всё ухудшающуюся в стране экономическую обстановку.
- Вчера читаю в «Комсомолке», - говорил командир звена Радецкий, - женщина одна спрашивает: возможна ли пролетарская революция в США? Ну, ей отвечают, нет, мол, пока невозможна такая революция, момент не настал. Какая милая наивность! Неужели у нас ещё есть такие люди?
- Есть. Закомпостировали правители наши таким людям мозги на всю жизнь. Умрут с голоду, но принципами не поступятся. Не оттого ли и буксует перестройка?
- Неужели американцам хочется заполучить талоны на мясо и масло? – захохотал Чувилов.
- И жить без туалетной бумаги.
- И иметь сухой закон.
- Он уже был у них.
- Когда это было! Попробовал бы его президент сейчас ввести.
- Крамольные речи говорите, - почернел Бек. – КГБ ещё работает исправно. Договоритесь.
- Да, да, смотрите осторожней в выражениях, а то партийного билета лишат, - засмеялся Долголетов.
Партийной организации в отряде к этому времени, к радости её секретаря Агапкина уже практически не было. Но самые упёртые, в том числе и Бек, билеты не сдали, создали свою
* В ценах советского рубля 80-х годов. Это бутылка вина (прим. автора).
группу и даже платили кому-то членские взносы, отчего стали предметом беззлобных шуток со стороны коллег. Никто их серьёзно не воспринимал.
Но Нурислам Хамзиевич Бек относился к развалу очень болезненно, и винить его за это было нельзя. Он считал: всё лучшее, что было у него в жизни и происходило в стране, было и происходило благодаря коммунистической партии. И никогда не задумывался, кем бы он был и что бы было, не будь этой партии. Мысль о том, что могло бы быть и лучше, даже ни разу не приходила ему в голову. Да и не могла прийти, ведь он был самый старый человек в отряде, доподлинно помнивший не только сталинские времена, но и сталинские воронки, которые отнюдь не располагали к вольнодумству. Но зато хорошо способствовали дисциплине.
--------------------------
Уходил в прошлое девяностый - год очередной невиданной по своему размаху перестройки, которая, несмотря на заверения скептиков о скором её завершении, продолжалась. Как могла страна перестраивалась на какое-то дикое подобие рынка. «Перестраивались» и в Аэрофлоте, пока ещё документально единой компании. Уже несколько управлений сменили вывески и стали называться объединениями. Главки и министерства в стране переименовывались в ассоциации и концерны, но с порядками весьма похожими на прежние. Шла поголовная циничная смена вывесок, просто какая-то вакханалия. Привыкший ко всему народ уже не обращал на это внимание. Он был занят другим. Жизнь людей и домашняя и производственная стала заметно труднее. По данным статистики продажа продовольственных товаров в стране по сравнению с 1985 годом сократилась в три раза.
В девяностом году люди узнали, что такое развал потребительского рынка, что такое «монополистический хозрасчёт» не сдерживаемый конкуренцией и что такое экономический шантаж в виде забастовок. Многие предприятия, не создав ещё рынка, стали проявлять, получив самостоятельность, худшие черты базарно-рыночного поведения. Полезли вверх цены, осложняя и без того обваленный потребительский спрос. В народе зрело недовольство Горбачёвым, перестройкой, разваливающейся коммунистической партией и правительством.
Люди устали, им хотелось перемен, но перемен хороших, особенно в канун нового года и, главное, перемен быстрых. Причём для всех проблем сразу. И они готовы были поверить первому встречному, будь он волшебник или просто шарлатан. Причём вера эта имела исторические корни. Верили в царя-батюшку, верили в отца народов Сталина, верили в великого продолжателя дела Ленина Леонида Ильича девятнадцать лет возглавлявшего партию и страну. Но таковых в данный момент не было, зато всё чаще и чаще слышали фамилию Ельцина и видели его на экранах. Кто он? Чародей, волшебник или политический шарлатан?
Многоступенчатая и неповоротливая система Аэрофлота, много лет копирующая армию, косная и забюрократизированная перестроиться, даже если бы и пыталась, не смогла. Ибо она была так изначально задумана и в другом виде существовать просто не могла. И поэтому делались только робкие и неуклюжие попытки перестроения, не меняя сути. Это было невозможно. И единственное, что изменилось в аэропортах – это появление большого количества всевозможных ларьков и киосков, торгующих всякой ерундой, да ещё шашлычных, где прочно освоились люди из южных республик.
Но это был Аэрофлот, плоть от плоти системы всей страны. Но ведь и страна-то точно также была изначально задумана и в другом виде также существовать не могла. А на кардинальные перемены апологет и вдохновитель перестройки идти не хотел. Так чего же он призывал перестраиваться и чего перестраивать? Перестраиваться, ничего не меняя, невозможно. Эх, Горби, Горби! Нравился он американцам, да и другим тоже. Ещё бы, не препятствовал объединению немцев и правильно делал, развалил Варшавский блок и правильно сделал, правда, разваливать последний он не собирался. Блок развалился благодаря его политике.
А вот внутри страны Горби катастрофически стал терять авторитет и думал поднять его, введя должность президента. Но это не сработало. Никто в лучшее и «светлое будущее» уже не верил. И только инерция закостенелого мышления некоторых ветеранов, таких, как Бек, которых оставалось ещё много, поддерживала катастрофически падающий рейтинг новоиспечённого президента.
В стране начались вошедшие в моду угоны самолётов за границу, что раньше случалось раз в десять-двадцать лет. Массовость этому явлению положила пресловутая семья Овечкиных, прогремевшая на весь мир. В девяностом году угоны происходили почти каждый месяц. Угоняли самолёты семнадцатилетние юнцы, насмотревшись западной рекламы о красивой жизни. Угоняли матёрые преступники, чтобы уйти от заслуженного возмездия. Угоняли молодые люди, не желающие служить в Советской Армии с её расцветшей пышным букетом дедовщиной и беспределом командиров. Угоняли просто от идиотской жизни. Иногда угоны заканчивались неудачей, но в основном удавались. Лётчики уже не боялись выполнять требования террористов, как раньше. Ветераны ещё помнят, наверное, события почти пятидесятилетней давности, когда в воздухе на высоте 7000 метров был взорван Ту-104 с пассажирами из-за того, что экипаж не захотел выполнять их требования. Тогда это было всё секретно. И неизвестно что было бы с пилотами, выполни они требования угонщиков. Выбор был невелик – оставаться вместе с угонщиками. В СССР в то время в лучшем случае им просто не дали бы больше летать. Ну а в худшем…
Вот только несколько примеров. Угон Ту-154 19 августа в день Воздушного Флота из Якутии. Матёрые уголовники (кажется, их было 6 человек) разоружили в полёте охрану и потребовали лететь в Пакистан. Прежде, чем туда попасть, самолёт садился в Красноярске и Ташкенте. Ах, беспечность сестра халатности! Сел экипаж после долгих мытарств на пакистанской земле, а угонщиков, вместо того, чтобы с цветами встретить встретили с автоматами, и надели на руки браслеты.
- Верните нас обратно в Россию, - взмолились угонщики. – Мы же думали, что у вас демократия.
- Угонщиков мы не выдаём, - объяснили им, - и по закону ислама за угон самолёта вас повесим. Независимо оттого, какой страны самолёт вы угнали. А вот пассажиров, экипаж и самолёт вернём. Таков закон.
Ситуация складывалась так, что редкий пассажир был уверен, что долетит туда, куда ему нужно, а не попадёт в какой-нибудь закордонный аэропорт. Всё чаще в эфире иностранных государств звучало слово «hijacking» - захват. А некоторые пассажиры побывали за границей не один раз. Так одна женщина, летевшая в Ленинград из отпуска, оказалась в Стокгольме. Спустя шесть месяцев возникла необходимость полёта во Львов, и она снова прилетела в… Стокгольм. Аэропорт Арланда ей был уже знаком. На этот раз самолёт заводили на посадку два шведских истребителя с помощью специальных международных сигналов, предусмотренных на случай отказа радиосредств, так как экипаж английского языка не знал. Не знал его и тот экипаж, с которым она возвращалась в Ленинград, но там нашёлся пассажир, владеющий языком. Его посадили на место радиста и он, хотя и не знающий специальных терминов, которыми в изобилии напичкана фразеология переговоров, всё же смог понять диспетчера. Представляете, читатель, какое напряжение испытывали пассажиры, экипаж и диспетчерская служба аэропорта? А ведь все пассажиры проходили специальный контроль.
В Красноярске решили проверить этот контроль. По согласованию с КГБ журналисту дали взрывное устройство (муляж) и пистолет без патронов.
- Иди, - сказали ему, - как все пассажиры.
- Не пройдёт! – заверили оптимисты. – Пистолет на мониторе, как на ладони виден, да и муляж выглядит весьма подозрительно.
- Пройдёт! – утверждали пессимисты. – Не такое проносили.
- Спорим, что не пройдёт?
Прошёл. Даже взятки не понадобилось. Действительно, не такое проносили.
Страну сотрясали забастовки. Грязные и запущенные магазины были пусты. Торговля выбивалась из сил, чтобы хоть чего-нибудь выбросить на полки к новому году. Тщетно. А если что-то и появлялось – возникали километровые очереди. Что в них только не услышишь! Об этом лучше не писать.
На митингах звучали речи:
- Сегодня мы со всей отчётливостью должны признать: перестройка, которую замыслили сверху, себя не оправдала ни в сельском хозяйстве, ни в промышленности. Волокита, бестолковщина захлестнули страну и это следствие непомерно раздутого и ни за что не отвечающего административного аппарата, непомерно раздутой оборонной промышленности, которая не желает перестраиваться на мирные рельсы…
Словно издеваясь, звучали восклицания:
- А кто же коммунизм будет строить?
- Хватит нам развитого социализма, - отвечали ему.
- Деды наши за землю да заводы воевали. Но не в те руки всё попало…
- Долой! Всех долой!
Такие речи звучали в областных центрах. Партия на местах уже ничего не решала. К власти вообще и во многие сферы в частности рвались люди другой формации: интеллигенты, авантюристы, националисты и просто бывшие уголовные элементы.
- Зачем нам кормить всех этих азиатов? – орали они. – Семьдесят лет мы их кормили, города им отстроили, промышленность подняли, что получаем взамен? Долой!
- Долой! – поддерживала толпа. – Самим жрать нечего!
- Долой! Долой!
Впервые начали раздаваться голоса уже не на окраинах, а в центре России об отделении «от такого государства», о разграничении полномочий центра и регионов. Возникала опасность развала не только СССР, но и его объединяющего ядра – РСФСР.
- Оставить Украину и Белоруссию, - требовали некоторые политики и писатели, - всё остальное искусственное и пускай умирает.
- Правильно! Остальных – долой!
Масла в огонь подливал набирающий рейтинг бывший коммунист, бывший секретарь обкома Ельцин, отработанным годами номенклатурным чутьём первым почувствовавший бесперспективность перестройки и красивым небрежным жестом первым выбросивший партийный билет.
- Берите на местах власти столько, сколько сможете, - говорил он.
Зря он так говорил. Ах, как радовался кое-кто в Америке. Это был недвусмысленный толчок к развалу России на удельные княжества. Такой Ельцин был нужен США, но оказался востребован и России. Что ж, каждый народ в любое время заслуживает своего кумира. А вот в 96-м, когда народ хотел исправить ошибку ему не дали это сделать. Вернее, народ опять одурачили. Ну да как говорит русская пословица: на ошибках учатся. Или только и делают, что не учатся.
------------------------
«Мы, нижеподписавшиеся, директор колхоза с одной стороны и цыгане с другой стороны договорились покрасить забор, за что по окончании покраски нам должно быть выплачено 50 рублей».
-Вы же только с одной стороны выкрасили, за что же деньги? – удивился председатель, увидев забор.
- А всё, как в договоре, - обиделись цыгане. – С другой стороны мы покрасили, а первую сами красьте.
Примерно такая ситуация была в агонизирующей империи в девяностом году во всех отраслях экономики. Кроме, возможно, военной. Помнишь, читатель, в начале главы я говорил, что статистики военной я нигде не смог найти. Но появилась и она. Ей мы и закончим главу о 90-м годе, приведя некоторые цифры, чтобы окончательно понять, почему буксовала перестройка и почему она была обречена на провал.
В самом начале 91-го года «Комсомольская правда» опубликовала статью В. Первышина заведующего сектором социально-экономических проблем всесоюзного ис-следовательского института проблем машиностроения. Называлась она «Да, я силён, к чему скрывать…». Данные, как утверждала газета, взяты не из секретного доклада ЦРУ, а из вполне открытых источников. Ими мы и воспользуемся.
Итак, паровоз наш рвётся в коммунизм, а бронепоезд на всякий случай стоит на запасном пути.
На конец 90-го года численность Советской Армии была 4,5 миллиона человек. Если раскидать это на тысячу человек, на «душу населения», как говорят, получится такая картина: СССР -15,6 военного, США – 8,9 солдата, Англия – 5,5, Канада – 3, Япония -2. А теперь каков расклад в «воинствующих странах». Ирак – 57,5, Афганистан – 50, КНДР – 38,5, Куба – 33,3, Никарагуа – 23,5, Албания – 20,6. Прослеживаете тенденцию? Чем больше в стране армия – тем хуже в ней уровень жизни народа. В начале 41-го года, когда у границ стояли отмобилизованные дивизии вермахта, в СССР армия состояла из 5,3 млн. Но зачем в мирное время держать такую армаду?
1-го января 1991 года на страже завоеваний социализма стояло 63900 танков и 76520 бронетранспортёров. А вот: ядерных зарядов на стратегических носителях в 88-м году в СССР было десять тысяч (!). Куда они были нацелены и зачем столько, когда и сотни хватило бы, чтобы уничтожить на земле всё живое.
Америка и в подмётки не годилась со своим военным потенциалом. В 1988 году страна произвела для «обороны завоеваний» (СССРСША): танки – 3500э. БТР – 5250@0. Системы залпового огня – 5008. Артиллерия ПВО – 100 . Бомбардировщики – 45. Истребители – 700h. Подводные лодки – 9. Крупные надводные корабли – 9. Межконтинентальные ракеты – 1509. Баллистические ракеты на подлодках – 100 . Ракет средней и соответственно малой дальности – 50 и 450 . Крылатые ракеты морского базирования малой дальности -900 и большой дальности – 20080. Господи, хоть в чём-то! Да, вот ещё вертолёты – 400э. Всякой прочей вспомогательной мелочи, такой, как автомобили и мотоциклы разных марок, катера, самолёты и не сосчитать. Нетрудно определить, сколько всего было выпущено за пять лет перестройки.
Это сколько же топлива нужно было, чтобы эта армада техники, ездила, плавала, летала? Не оттого ли в Аэрофлоте была вечная проблема с авиационным топливом, а на полях во время посевной и уборочной страды начинались «битвы» за урожай? Тысячи сельскохозяйственных машин стояли в полях. А в это же время военная авиация сжигала в три раза больше топлива, чем весь Аэрофлот.
Теперь о «братской помощи» дружественным режимам. Это Ангола, Куба, Никарагуа, Эфиопия, Вьетнам, Афганистан, Сомали, Гана, Мозамбик, Кампучия, Гренада, Ирак. Ежегодно на них уходило, по данным ЦРУ (наших данных не найти), 15 млрд. рублей. Помощь-то братская и предоставлялась бесплатно. Ежегодно! На 28 съезде КПСС Шеварднадзе объявил, что т.н. идеологические потери страны за 20 лет составили 700 млрд. рублей. Не хило. Коммунизм бы не построили, но какой-никакой развитый социализм вполне бы могли построить. Такой, как, например, был в теперь не существующей ГДР, где всевозможные продукты на прилавках были всегда и товары – тоже. В 1989 году только военная помощь друзьям составила 12 млрд. рублей. Это в то время, когда в стране самим было нечего жрать.
По данным международного института стратегических исследований, находящегося в Лондоне, в1989 году на военные нужды в СССР ушло 43-48 % всех расходов страны, составляющих 459 млрд. рублей. Военные в СССР утверждали: на их нужды ежегодно уходит ровно 20,2 млрд. А в 89 году вдруг всплыла цифра 77,3 млрд. Врали. Лондонские данные ближе к истине. Да ведь в любом крупном городе все крупные заводы работали на военку. Можно обмануть лондонских прорицателей, но как обмануть местных жителей, которые знают в городе все заводы, работают на них и знают, какая продукция выпускается. В тех же, Ижевске, Уфе, Самаре, Перми, Туле…
В одной лишь Камбарке Ижевской области на складах находилось столько боевых отравляющих веществ (тысячи тонн, иприт, люизит) что ими не только всю Землю отравить можно (всего-то 40 тонн) но и солнечную систему со всеми её планетами и их спутниками, будь они заселены людьми. Это страшно, читатель. Масштабы поистине космические.
Задумывался ли кто когда в этой стране для чего и кому это нужно в таком количестве? Да попади в склады Камбарки только одна маленькая ракета террористов, выпущенная с плеча или тот же метеорит… ну а какая у нас охрана – известно.
Это отрыжка плановой командной системы. Сверху спущен план, нужно выполнять. Не выполнишь – не получишь премии. И люди в три смены днём и ночью десятки лет производили эту бесполезную смертельную для всего живого гадость и штамповали ракеты, танки, автоматы. Вместо того, чтобы делать сосиски. Невольно задумываешься: а нормальные ли там были люди? А может это всё делали роботы?
Всем, кто смел и духом молод
Мы вручаем серп и молот!..
Это была разрешённая песня. Серпом и молотком, конечно, многого не добьёшься, но эта была патриотическая песня-гимн трудовому энтузиазму советских людей, людей которых нещадно эксплуатировала система, в массовом порядке выпускавшая абсолютно не нужные ни одному здраво мыслящему человеку вещи – вещи для убийства миллионов.
Но была и другая песня, которую ещё в молодости автор пел под гитару.
Вот вам молот, вот вам серп,
Узнаешь советский герб?
Хочешь – жни, а хочешь – куй,
Всё равно получишь…
Ну, что получали, всем известно. Получали… зарплату. Вовремя. Зарплату такую, чтобы жить не особенно задумываясь, а как где-то живут другие?
Это был повод к размышлению. Достаточно.
А сейчас последняя цифра. В 1943 году, когда страна напрягала все силы, чтобы переломить ход войны, доля её военных расходов в бюджете страны была 52%. Страна ничего не строила, она едва сводила концы с концами, работая ради фронта, ради победы. Шла вторая мировая война. Но ведь война!
Пора сделать первый вывод, читатель. А он таков: СССР жил в условиях военной экономики. Нет, в условиях экономики военного времени. Вспомните цифры 43-48%. Жил, в том числе и все годы перестройки. Мне кажется, эти цифры осторожные англичане слегка занизили.
Прежде, чем сделать второй вывод, зададимся вопросом: а могли ли произойти изменения к лучшему в процессе перестройки в стране, живущей по законам экономики военного времени? Ответ однозначен: нет. И они не произошли. С конверсией опоздали, как опоздали и со многим другим, благодаря нерешительности Горбачёва.
И это, читатель, была одна из составляющих распада громадной империи просуществовавшей всего-то во времени, равной времени жизни одного человека.
Что ж, это урок тем, кто вынашивает мысль о создании новых подобных империй.
Пускай задумаются.
До нового 91-го года оставалось меньше месяца.
- Оттуда, откуда все берутся. Твою и мою.
- Подожди, Ольга ты что это, уже это самое?
- Иногда такое случается с женщинами, - улыбнулась она. – Не переживай.
- А чего же ты молчала, несчастная! – воскликнул он. – Я люблю твою девочку.
- Нашу.
- Ну да, нашу. Нет, почему ты молчала? Как мы её назовём?
- Была не уверена, - прижалась она к нему. – Теперь ты понимаешь, почему я не хочу увольняться? Стаж будет идти московский.
- Слушай, а если мальчик?
- Переделывать будет поздно, - улыбнулась Ольга. – Так что в Москве я буду только числиться. Посижу с ребёнком до трёх лет на твоей шее. Выдержишь?
- Выдержим. Я зимой переучусь на Ту-154, там больше платят.
- Тебе английский язык учить нужно, чтобы за границу мог летать.
- Вот ты меня и будешь учить. С завтрашнего дня. Я в училище учил когда-то, но мало что уже помню.
В тот день они всё распланировали на три с половиной года. И вроде бы хороший расклад получался, но что-то тревожило Эдуарда. А если заглянуть дальше? Ну, вырастет дочь, ну будет ей три года, а потом? Потом опять возникнет та же проблема? Лучший вариант, конечно, родить второго ребёнка и ещё на три года забыть про работу. Но согласится ли на это жена? Разговор на эту тему он не заводил и даже представить не мог, как она к этому отнесётся. А впрочем, какого чёрта! В стране сплошной бардак, империя разваливается, на окраинах идут войны. Тут неизвестно, что через месяц будет. По крайней мере, её московская однокомнатная квартира никуда не денется. Работа – тоже. А там видно будет. Главное, что через полгода он станет отцом.
- А не пора ли нам собираться, бояре? – Горелов посмотрел на солнце, закопал в песок окурок и вытащил из кармана часы. – За тридцать минут доберёмся?
- Вполне, - ответил Устюжанин. – Нам ещё в медпункт нужно идти, так что пора сниматься. Командир, командуй!
Доронин не пошевелился. Если не открывать глаз и не слушать пляжного гомона, кажется, что эти несколько перестроечных лет и не уходил с пляжа и рядом лежит его Ольга, притихшая и уставшая смеяться от его шуток. А в десяти метрах всё также плещется вечное море с вечным шумом волн, навевающем кому радости, а кому печали.
Ах, Ольга, Ольга! Что же с нами будет ещё через три года в этой стране? До перестройки в ней, как теперь говорят, был застой. Да нет, была стабильность. Это демократы выдумали термин – застой. Кому-то очень не нравилась наша большая страна, в которой уживались все народы. А долбанные политики начали всё разваливать. И теперь вот здесь, на южной окраине империи всего в какой-то сотне километров от Сочи неспокойно и туда не рекомендуют ездить на отдых. Ещё три года назад там всё было иначе и путёвки туда были самые дорогие. Впрочем, не дороже его двухнедельной зарплаты.
И почему это, чёрт возьми, все конфликты происходят в тёплых и благословенных господом богом краях? Что не хватает людям в этих райских местах, в субтропиках? А не хватает тут автоматов и пушек. Какая гадость, эта политика! Без неё, кажется, было бы лучше. Но если бы её и не было – то всё равно бы придумали. Не может человек долго жить индивидуально. Ему нужно в стадо объединяться. И воевать. Сначала уничтожать друг друга дубинами, затем танками и ракетами. И всё начинать сначала: строить разрушенное, рожать детей, взамен не родившихся в годы лихолетья. А потом снова вооружать их и снова воевать с себе подобными, и снова разрушать. Да какие же мы к чёрту «хомо сапиенс»? От гуннов далеко ли ушли? А вот представить конфликт где-нибудь на севере, в той же Якутии невозможно. Наверно, там есть вопросы посерьёзней, чем заниматься массовым истреблением друг друга. И то верно. Попробуй-ка при минус 50 градусов стрелять из автомата. А тут, на юге, зажрались люди, от жира бесятся.
Они взлетели, когда солнце уже скрылось за прибрежными вершинами гор. С адским рёвом пронеслись на высоте сто метров над пляжем, где час назад безмятежно загорали, и взяли курс в сторону моря. Все, кроме Устюжанина, сидевшего между пилотами, успели бросить мимолётный взгляд вниз. На пляже отдыхающие и не думали расходиться.
- Смотри в Турцию не улети, - сказал Эдуард, включая автопилот и передавая управление по курсу штурману. – Тебе-то семейная жизнь надоела, а нам с Пашкой ещё нет.
- С такой работой я долго не женюсь, - заныл механик. – А лучшая девушка Бронска и его окрестностей долго ждать не будет. Кстати, куда завтра-то летим? Мне бы в Киев.
Второй пилот Горелов достал из кармана перерисованный на месяц у начальника штаба график, развернул его, посмотрел и сказал:
- Завтра ночью летим в Норильск. С эстафетой.
Они слышали, как чертыхнулся в своей кабине штурман. В Норильске им предстоит жить сутки. Их самолёт улетит обратно. Потом прилетит снова и тогда они повезут пассажиров до Сочи, оставив другой экипаж загорать под скупым заполярным солнцем. Но до Сочи они не долетят, сядут в Бронске и поедут домой. С их пассажирами в Сочи на шесть часов отдыха отправится уже другой экипаж.
-------------------------
- Это им так просто не пройдёт! – рычал Бек, чёрный и взъерошенный. – Я буду жаловаться, я в Москву поеду на ВЛЭК. Там не такие бюрократы, как здесь, там поймут. И добьюсь своего, и буду летать. Не годен стал, видите ли! Да чего они понимают? Велосипед, видите ли, не открутил! А зачем он мне? Я на самолёте летаю, а не на этом долбанном велосипеде.
- Остынь, Нурислам Хамзиевич, - пытался успокоить его Байкалов. – Не ты один такой. Велосипед многие не проходят с первого раза. Вопрос с Дунаевым решён, полетишь на ЦВЛЭК. Там действительно проще пройти комиссию.
В кабинете командира 3-го лётного отряда собрался весь командный состав, чтобы обсудить результаты прохождения лётным составом годовой медицинской комиссии на допуск к полётам. Этот период года считался не менее напряжённым, чем и сами полёты, в первую очередь по психологической напряжённости. Каждый, даже самый здоровый человек не был уверен, что дотошные врачи не найдут у него в организме какого-нибудь изъяна. И находили. Особенно с тех пор, как по приказу министра в санитарную часть привезли и установили специальный велосипед для обследования лётного состава. Раньше его не было. И начались отстранения от полётов. То ли слишком лётчики волновались, боясь этой штуки, то ли врачи не умели толком с этим аппаратом управляться, но велосипед не проходил каждый третий и скоро он стал для лётчиков настоящей страшилкой. Врач лётного отряда хваталась за голову: да что же это такое? Некоторые приходили по два-три раза, но так и не могли уложиться в нужные параметры, или было слишком большое давление или большой пульс. Или и то и другое. А в Москве, как ни странно, проходили почти все.
Этот период был самым напряжённым для командиров эскадрилий и начальников штабов. Летели кувырком все графики полётов, все запланированные дела. Приходилось снимать с полётов одни экипажи и заменять их другими. Но, случалось, и в этих других экипажах кто-то не проходил врачей с первого раза и наряды снова переделывали. Так продолжалось около месяца.
- Бардак! – возмущался Чувилов, третий раз перечёркивая сводный график полётов на следующий день. – В наше время такого не было. Мы за два часа комиссию проходили. А сейчас недели не хватает. Развели врачей на нашу голову.
Не лучше было и в первом отряде. Если кто-то один из членов экипажа не проходил вовремя комиссию, то страдал весь экипаж, лететь он уже не мог. В такой экипаж вместо выбывшего сажали инструктора. Но инструкторов было мало.
В один из таких дней начальник штаба встретил в коридоре инструктора Давыдова.
- Ты чего тут делаешь? – спросил он его.
- Да вот приехал сестру проводить. Я сегодня выходной.
- Выходной говоришь? Сестру проводил? А свидетельство с собой?
- Конечно. Я всегда его ношу.
- Хорошо. Полетишь в Москву. Тут в экипаже командира врачи зарубили.
- Так выходной же я, - застонал Давыдов. – Да и неожиданно всё как-то.
- Пора знать, что авиация – страна неожиданностей. Нечего было сюда приходить, да ещё в форме и с пилотским свидетельством в кармане.
Ко всему прочему это время совпадало с сезоном переучивания на новую технику. Больше всего уходило пилотов Ан-2, дождавшихся своей очереди. Но были и такие, кто желал схитрить. Они бегали за командиром отряда с готовым рапортом и приставали к нему всюду. Встречали его в коридоре, в АДП, на улице и даже в… туалете. Подпиши, командир.
- Не могу, - отпирался Байкалов. – Я не помню очерёдности. Приходите в кабинет.
- Так вас там никогда не бывает, - ныли хитрецы. – А очередь как раз моя.
Доходило до того, что от некоторых, особо настырных, он стал прятаться по чужим кабинетам. Особенно досаждали ему два брата близнеца, которых он не мог различать. Их и мать-то путала. Близнецы этим пользовались и ходили сдавать друг за друга зачёты и экзамены. А на медкомиссию их заставляли приходить вместе и ставили в разных концах кабинета. Только так было можно разобраться, кто есть кто. Завидев их в коридоре Байкалов нырял в первую попавшуюся дверь, а если это было на улице – сворачивал в другую сторону.
С этими близнецами сплошная морока. Были таковые и в первом отряде, оба летали командирами. Однажды начальница АМСГ, женщина в возрасте, получила путёвку на юг. Бесплатный билет ей был не положен, и она решила сэкономить: какой же командир не возьмёт. В Сочи летел как раз один из братьев. Она подошла к нему у здания АДП и объяснила, чего хочет.
- Подождите, - сказал он ей, - я сейчас подпишу задание и пойдём на самолёт. Это недолго.
Через пять минут он вышел и осмотрелся. В руках его было подписанное задание на полёт.
- Я вас жду, - решила она напомнить о себе.
- А чего меня ждать? – простецки ответил близнец и назвал ей номер самолёта и стоянку. – Скажете там бортмеханику, что я разрешил.
В полёте он вышел в салон и, проходя мимо, спросил:
- Мария Юлиановна, а чего это вы в Надыме потеряли?
- Где? – не поняла женщина.
- В Надыме. Мы же туда летим.
- Как... в Надым? Мне в Сочи нужно.
- А в Сочи не я, туда брат полетел. Его самолёт на перроне рядом с нашим самолётом стоял.
Бедная женщина вернулась обратно и только через день улетела в Сочи.
В такой вот суетливой и нервозной обстановке заканчивался для лётной службы девяностый год. Все полёты уже перевели на зимнее расписание, их стало меньше. Закончились все авиационно-химические работы, но экипажей, как всегда не хватало для нормальной плановой работы. Кого-то вынуждены были отпустить в отпуск на несколько месяцев в связи с большой задолженностью, но сейчас больше всего выбивал из колеи наступивший пик медицинских освидетельствований, создавший суету и неразбериху. Такая же обстановка царила и в вертолётных подразделениях.
Доложив обстановку с прохождением ВЛЭК лётным составом отряда, начальник штаба Чувилов напомнил, что в плане мероприятий у них числится ещё один вопрос: подведение итогов АХР за истекший год.
- По этому вопросу выступит командир лётного отряда, - закончил он и сел на своё место с чувством исполненного долга.
Байкалов, как всегда, начал с приятных сообщений. План по химии перевыполнен, в целом коллектив с поставленной задачей справился, несмотря на хроническую нехватку лётного состава. Было много трудностей с организацией работ в свете всё новых требований министерства, ужесточающих режим работ. Кое-где приходилось идти на нарушения документов ради выполнения плана. На разумное нарушение.
- Но почивать на лаврах нам рано, - перешёл командир к критической части в духе лучших застойных времён. – За истекший период мы имеем два лётных происшествия: поломку самолётов экипажами под руководством Мухаметзянова и Гаврилова, одно нарушение минимума для посадки и два повреждения самолётов на земле. Если повреждения эти произошли по тривиальной причине отрыва задних хвостовых лыж из-за конструктивной недоработки, то остальные просто по халатности и недисциплинированности лётчиков. Кстати, если бы командиры проявили бдительность, лыжи можно и не отрывать. Просто в условиях, когда снежный покров неоднородный по плотности нужно рулить медленнее. А лётчики привыкли гонять по аэродрому, как на ралли. И это недоработка командиров звеньев. Плохо учите оценивать обстановку.
- Это с опытом приходит, а у нас командиры больше трёх-четырёх лет не работают, - не выдержал Бек.
Обе лыжи оторвали его экипажи. И хотя у него лётчики были самые опытные в отряде, но и выполняли они самые сложные полёты на площадки и аэродромы, куда рейсовые самолёты не садятся. Это санитарные полёты на подобранные с воздуха площадки, когда пилот зачастую становился перед выбором: или обеспечить безопасность и не садиться или вывезти и спасти жизнь человека ценой определённого, но разумного риска. Да и вообще без риска таких полётов нет. Кто знает, не валяется ли под снегом какая-нибудь колхозная железяка типа бороны, по закону пакости, кверху зубьями? Надо отдать должное: очень и очень редки были случаи, когда экипажи возвращались, не выполнив задания. Это означало, что ни одного разумного шанса их выполнить не было. И никто их за это не осуждал. Не наказывали и за оторванные лыжи. Урон копеечный, техники за двадцать минут ставили её на место.
Ну а на хорошем укатанном аэродроме, случалось, гоняли, как на ралли. Да там лыжа под снег не зароется. Но если заметит инспектор, тут уж жди разборки.
- А вот две поломки на вашей совести, товарищи командиры, - продолжал Байкалов. – Кстати, обе произошли в эскадрилье Глотова. Одна в звене опытнейшего командира Долголетова.
Тут уж не выдержал Глотов.
- А я ведь настаивал, что рано Мухаметзянова вводить командиром. Меня кто-нибудь послушал? Я приказ выполнял. И не надо на меня да Долголетова всё сваливать. Даже совет командиров не рекомендовал его вводить. Он cклонен к нарушениям, требует постоянного контроля, амбициозен, не признаёт своих ошибок, не адекватно реагирует на замечания старших товарищей.
- Правильно, - проскрипел Бек. – У него всегда кто-то виновный находится, только не он.
- В этом происшествии все виноваты, - произнёс дипломатичный заместитель командира Токарев. – Его все понемногу готовили.
Командир был вынужден проглотить «пилюли». Дело в том, что у Мухаметзянова нашлись покровители в территориальном управлении, и оттуда прозвенел звонок, который даже «упёртый» в некоторых вопросах Байкалов был вынужден принять, как руководство к действию. Дальше всё пошло по инстанциям и человека сделали командиром. И всё же он не хотел брать всю вину на себя и сказал:
- Нужно было настоять на методическом совете на своём решении.
- Настоять? – вспылил Глотов. – И кто бы меня послушал, если даже это лётное происшествие списали не на Мухаметзянова, вдрызг расколотившего самолёт по собственной бесшабашности, а на непредвиденные погодные условия. Так из управления приказали, так Бобров распорядился. И вы, кстати, вели расследование в таком же русле. А лётчики-то знают, что никакого шквала там не было, а было головотяпство. Что же теперь командира звена постоянно прописать в его экипаже?
- Мухаметзянов больше летать на химии не будет в отрыве от базы.
- Ага, на переучивание уедет, - усмехнулся штурман отряда Агапкин.
Все засмеялись. Но Агапкин оказался прав. Ведь Мухаметзянову талон нарушений не вырезали, объявив просто выговор. А вот Гаврилову за недоученность его отрезали. Как, кстати и командиру Як-40, который сел по ошибке в плохую погоду на недостроенную полосу, находившуюся рядом с основной. Он ничего не сломал и не повредил, а на перрон зарулил уже нарушителем лётных законов. Так бывает в авиации, если у тебя нет блата.
Известен случай, когда за повреждение коровой закрылка с ущербом в один рубль 50 копеек* разгорелись небывалые страсти по расследованию с привлечением нескольких инстанций: сотрудников управления и даже министерства, прокуратуры, экспертов. И всё оттого, что командир не пожелал признавать себя виновным в этом повреждении, потому что его на аэродроме и не было. Сколько государственных средств ухлопали на такое расследование, осталось тайной. Вот что может быть с человеком, у которого некому позвонить его начальству.
После всего прозвучавшего разбирать поломку Гаврилова никто не хотел. Ну а нарушение минимума чего там разбирать? Никакой угрозы безопасности он не представлял. Угроза безопасности таилась в самом применении инструкции по пользованию метеорологическими минимумами. Лётчик может лететь визуально по трассе на высоте 100 метров над максимальным препятствием. А вот при подлёте к аэродрому первого класса напичканному приводами и локаторами должен занять, чтобы произвести посадку, 200 метров. Зачем? Ну, этот командир занял согласно инструкции эти 200 метров и попал в облачность, исключившую визуальный полёт. Тогда он зашёл и сел по приборам, как и требуют документы. Но вот зачем он в облака попал? Ведь визуальный полёт исключает полёты в облаках. За это и получил. И пошёл приказ до самой первопрестольной гулять. Там его размножат и разошлют по всем многочисленным подразделениям страны. На это израсходуют не менее двух пачек бумаги. А ведь её, как и многого другого в стране не хватало.
Официальная часть была закончена, и постепенно разговор перешёл на всё ухудшающуюся в стране экономическую обстановку.
- Вчера читаю в «Комсомолке», - говорил командир звена Радецкий, - женщина одна спрашивает: возможна ли пролетарская революция в США? Ну, ей отвечают, нет, мол, пока невозможна такая революция, момент не настал. Какая милая наивность! Неужели у нас ещё есть такие люди?
- Есть. Закомпостировали правители наши таким людям мозги на всю жизнь. Умрут с голоду, но принципами не поступятся. Не оттого ли и буксует перестройка?
- Неужели американцам хочется заполучить талоны на мясо и масло? – захохотал Чувилов.
- И жить без туалетной бумаги.
- И иметь сухой закон.
- Он уже был у них.
- Когда это было! Попробовал бы его президент сейчас ввести.
- Крамольные речи говорите, - почернел Бек. – КГБ ещё работает исправно. Договоритесь.
- Да, да, смотрите осторожней в выражениях, а то партийного билета лишат, - засмеялся Долголетов.
Партийной организации в отряде к этому времени, к радости её секретаря Агапкина уже практически не было. Но самые упёртые, в том числе и Бек, билеты не сдали, создали свою
* В ценах советского рубля 80-х годов. Это бутылка вина (прим. автора).
группу и даже платили кому-то членские взносы, отчего стали предметом беззлобных шуток со стороны коллег. Никто их серьёзно не воспринимал.
Но Нурислам Хамзиевич Бек относился к развалу очень болезненно, и винить его за это было нельзя. Он считал: всё лучшее, что было у него в жизни и происходило в стране, было и происходило благодаря коммунистической партии. И никогда не задумывался, кем бы он был и что бы было, не будь этой партии. Мысль о том, что могло бы быть и лучше, даже ни разу не приходила ему в голову. Да и не могла прийти, ведь он был самый старый человек в отряде, доподлинно помнивший не только сталинские времена, но и сталинские воронки, которые отнюдь не располагали к вольнодумству. Но зато хорошо способствовали дисциплине.
--------------------------
Уходил в прошлое девяностый - год очередной невиданной по своему размаху перестройки, которая, несмотря на заверения скептиков о скором её завершении, продолжалась. Как могла страна перестраивалась на какое-то дикое подобие рынка. «Перестраивались» и в Аэрофлоте, пока ещё документально единой компании. Уже несколько управлений сменили вывески и стали называться объединениями. Главки и министерства в стране переименовывались в ассоциации и концерны, но с порядками весьма похожими на прежние. Шла поголовная циничная смена вывесок, просто какая-то вакханалия. Привыкший ко всему народ уже не обращал на это внимание. Он был занят другим. Жизнь людей и домашняя и производственная стала заметно труднее. По данным статистики продажа продовольственных товаров в стране по сравнению с 1985 годом сократилась в три раза.
В девяностом году люди узнали, что такое развал потребительского рынка, что такое «монополистический хозрасчёт» не сдерживаемый конкуренцией и что такое экономический шантаж в виде забастовок. Многие предприятия, не создав ещё рынка, стали проявлять, получив самостоятельность, худшие черты базарно-рыночного поведения. Полезли вверх цены, осложняя и без того обваленный потребительский спрос. В народе зрело недовольство Горбачёвым, перестройкой, разваливающейся коммунистической партией и правительством.
Люди устали, им хотелось перемен, но перемен хороших, особенно в канун нового года и, главное, перемен быстрых. Причём для всех проблем сразу. И они готовы были поверить первому встречному, будь он волшебник или просто шарлатан. Причём вера эта имела исторические корни. Верили в царя-батюшку, верили в отца народов Сталина, верили в великого продолжателя дела Ленина Леонида Ильича девятнадцать лет возглавлявшего партию и страну. Но таковых в данный момент не было, зато всё чаще и чаще слышали фамилию Ельцина и видели его на экранах. Кто он? Чародей, волшебник или политический шарлатан?
Многоступенчатая и неповоротливая система Аэрофлота, много лет копирующая армию, косная и забюрократизированная перестроиться, даже если бы и пыталась, не смогла. Ибо она была так изначально задумана и в другом виде существовать просто не могла. И поэтому делались только робкие и неуклюжие попытки перестроения, не меняя сути. Это было невозможно. И единственное, что изменилось в аэропортах – это появление большого количества всевозможных ларьков и киосков, торгующих всякой ерундой, да ещё шашлычных, где прочно освоились люди из южных республик.
Но это был Аэрофлот, плоть от плоти системы всей страны. Но ведь и страна-то точно также была изначально задумана и в другом виде также существовать не могла. А на кардинальные перемены апологет и вдохновитель перестройки идти не хотел. Так чего же он призывал перестраиваться и чего перестраивать? Перестраиваться, ничего не меняя, невозможно. Эх, Горби, Горби! Нравился он американцам, да и другим тоже. Ещё бы, не препятствовал объединению немцев и правильно делал, развалил Варшавский блок и правильно сделал, правда, разваливать последний он не собирался. Блок развалился благодаря его политике.
А вот внутри страны Горби катастрофически стал терять авторитет и думал поднять его, введя должность президента. Но это не сработало. Никто в лучшее и «светлое будущее» уже не верил. И только инерция закостенелого мышления некоторых ветеранов, таких, как Бек, которых оставалось ещё много, поддерживала катастрофически падающий рейтинг новоиспечённого президента.
В стране начались вошедшие в моду угоны самолётов за границу, что раньше случалось раз в десять-двадцать лет. Массовость этому явлению положила пресловутая семья Овечкиных, прогремевшая на весь мир. В девяностом году угоны происходили почти каждый месяц. Угоняли самолёты семнадцатилетние юнцы, насмотревшись западной рекламы о красивой жизни. Угоняли матёрые преступники, чтобы уйти от заслуженного возмездия. Угоняли молодые люди, не желающие служить в Советской Армии с её расцветшей пышным букетом дедовщиной и беспределом командиров. Угоняли просто от идиотской жизни. Иногда угоны заканчивались неудачей, но в основном удавались. Лётчики уже не боялись выполнять требования террористов, как раньше. Ветераны ещё помнят, наверное, события почти пятидесятилетней давности, когда в воздухе на высоте 7000 метров был взорван Ту-104 с пассажирами из-за того, что экипаж не захотел выполнять их требования. Тогда это было всё секретно. И неизвестно что было бы с пилотами, выполни они требования угонщиков. Выбор был невелик – оставаться вместе с угонщиками. В СССР в то время в лучшем случае им просто не дали бы больше летать. Ну а в худшем…
Вот только несколько примеров. Угон Ту-154 19 августа в день Воздушного Флота из Якутии. Матёрые уголовники (кажется, их было 6 человек) разоружили в полёте охрану и потребовали лететь в Пакистан. Прежде, чем туда попасть, самолёт садился в Красноярске и Ташкенте. Ах, беспечность сестра халатности! Сел экипаж после долгих мытарств на пакистанской земле, а угонщиков, вместо того, чтобы с цветами встретить встретили с автоматами, и надели на руки браслеты.
- Верните нас обратно в Россию, - взмолились угонщики. – Мы же думали, что у вас демократия.
- Угонщиков мы не выдаём, - объяснили им, - и по закону ислама за угон самолёта вас повесим. Независимо оттого, какой страны самолёт вы угнали. А вот пассажиров, экипаж и самолёт вернём. Таков закон.
Ситуация складывалась так, что редкий пассажир был уверен, что долетит туда, куда ему нужно, а не попадёт в какой-нибудь закордонный аэропорт. Всё чаще в эфире иностранных государств звучало слово «hijacking» - захват. А некоторые пассажиры побывали за границей не один раз. Так одна женщина, летевшая в Ленинград из отпуска, оказалась в Стокгольме. Спустя шесть месяцев возникла необходимость полёта во Львов, и она снова прилетела в… Стокгольм. Аэропорт Арланда ей был уже знаком. На этот раз самолёт заводили на посадку два шведских истребителя с помощью специальных международных сигналов, предусмотренных на случай отказа радиосредств, так как экипаж английского языка не знал. Не знал его и тот экипаж, с которым она возвращалась в Ленинград, но там нашёлся пассажир, владеющий языком. Его посадили на место радиста и он, хотя и не знающий специальных терминов, которыми в изобилии напичкана фразеология переговоров, всё же смог понять диспетчера. Представляете, читатель, какое напряжение испытывали пассажиры, экипаж и диспетчерская служба аэропорта? А ведь все пассажиры проходили специальный контроль.
В Красноярске решили проверить этот контроль. По согласованию с КГБ журналисту дали взрывное устройство (муляж) и пистолет без патронов.
- Иди, - сказали ему, - как все пассажиры.
- Не пройдёт! – заверили оптимисты. – Пистолет на мониторе, как на ладони виден, да и муляж выглядит весьма подозрительно.
- Пройдёт! – утверждали пессимисты. – Не такое проносили.
- Спорим, что не пройдёт?
Прошёл. Даже взятки не понадобилось. Действительно, не такое проносили.
Страну сотрясали забастовки. Грязные и запущенные магазины были пусты. Торговля выбивалась из сил, чтобы хоть чего-нибудь выбросить на полки к новому году. Тщетно. А если что-то и появлялось – возникали километровые очереди. Что в них только не услышишь! Об этом лучше не писать.
На митингах звучали речи:
- Сегодня мы со всей отчётливостью должны признать: перестройка, которую замыслили сверху, себя не оправдала ни в сельском хозяйстве, ни в промышленности. Волокита, бестолковщина захлестнули страну и это следствие непомерно раздутого и ни за что не отвечающего административного аппарата, непомерно раздутой оборонной промышленности, которая не желает перестраиваться на мирные рельсы…
Словно издеваясь, звучали восклицания:
- А кто же коммунизм будет строить?
- Хватит нам развитого социализма, - отвечали ему.
- Деды наши за землю да заводы воевали. Но не в те руки всё попало…
- Долой! Всех долой!
Такие речи звучали в областных центрах. Партия на местах уже ничего не решала. К власти вообще и во многие сферы в частности рвались люди другой формации: интеллигенты, авантюристы, националисты и просто бывшие уголовные элементы.
- Зачем нам кормить всех этих азиатов? – орали они. – Семьдесят лет мы их кормили, города им отстроили, промышленность подняли, что получаем взамен? Долой!
- Долой! – поддерживала толпа. – Самим жрать нечего!
- Долой! Долой!
Впервые начали раздаваться голоса уже не на окраинах, а в центре России об отделении «от такого государства», о разграничении полномочий центра и регионов. Возникала опасность развала не только СССР, но и его объединяющего ядра – РСФСР.
- Оставить Украину и Белоруссию, - требовали некоторые политики и писатели, - всё остальное искусственное и пускай умирает.
- Правильно! Остальных – долой!
Масла в огонь подливал набирающий рейтинг бывший коммунист, бывший секретарь обкома Ельцин, отработанным годами номенклатурным чутьём первым почувствовавший бесперспективность перестройки и красивым небрежным жестом первым выбросивший партийный билет.
- Берите на местах власти столько, сколько сможете, - говорил он.
Зря он так говорил. Ах, как радовался кое-кто в Америке. Это был недвусмысленный толчок к развалу России на удельные княжества. Такой Ельцин был нужен США, но оказался востребован и России. Что ж, каждый народ в любое время заслуживает своего кумира. А вот в 96-м, когда народ хотел исправить ошибку ему не дали это сделать. Вернее, народ опять одурачили. Ну да как говорит русская пословица: на ошибках учатся. Или только и делают, что не учатся.
------------------------
«Мы, нижеподписавшиеся, директор колхоза с одной стороны и цыгане с другой стороны договорились покрасить забор, за что по окончании покраски нам должно быть выплачено 50 рублей».
-Вы же только с одной стороны выкрасили, за что же деньги? – удивился председатель, увидев забор.
- А всё, как в договоре, - обиделись цыгане. – С другой стороны мы покрасили, а первую сами красьте.
Примерно такая ситуация была в агонизирующей империи в девяностом году во всех отраслях экономики. Кроме, возможно, военной. Помнишь, читатель, в начале главы я говорил, что статистики военной я нигде не смог найти. Но появилась и она. Ей мы и закончим главу о 90-м годе, приведя некоторые цифры, чтобы окончательно понять, почему буксовала перестройка и почему она была обречена на провал.
В самом начале 91-го года «Комсомольская правда» опубликовала статью В. Первышина заведующего сектором социально-экономических проблем всесоюзного ис-следовательского института проблем машиностроения. Называлась она «Да, я силён, к чему скрывать…». Данные, как утверждала газета, взяты не из секретного доклада ЦРУ, а из вполне открытых источников. Ими мы и воспользуемся.
Итак, паровоз наш рвётся в коммунизм, а бронепоезд на всякий случай стоит на запасном пути.
На конец 90-го года численность Советской Армии была 4,5 миллиона человек. Если раскидать это на тысячу человек, на «душу населения», как говорят, получится такая картина: СССР -15,6 военного, США – 8,9 солдата, Англия – 5,5, Канада – 3, Япония -2. А теперь каков расклад в «воинствующих странах». Ирак – 57,5, Афганистан – 50, КНДР – 38,5, Куба – 33,3, Никарагуа – 23,5, Албания – 20,6. Прослеживаете тенденцию? Чем больше в стране армия – тем хуже в ней уровень жизни народа. В начале 41-го года, когда у границ стояли отмобилизованные дивизии вермахта, в СССР армия состояла из 5,3 млн. Но зачем в мирное время держать такую армаду?
1-го января 1991 года на страже завоеваний социализма стояло 63900 танков и 76520 бронетранспортёров. А вот: ядерных зарядов на стратегических носителях в 88-м году в СССР было десять тысяч (!). Куда они были нацелены и зачем столько, когда и сотни хватило бы, чтобы уничтожить на земле всё живое.
Америка и в подмётки не годилась со своим военным потенциалом. В 1988 году страна произвела для «обороны завоеваний» (СССРСША): танки – 3500э. БТР – 5250@0. Системы залпового огня – 5008. Артиллерия ПВО – 100 . Бомбардировщики – 45. Истребители – 700h. Подводные лодки – 9. Крупные надводные корабли – 9. Межконтинентальные ракеты – 1509. Баллистические ракеты на подлодках – 100 . Ракет средней и соответственно малой дальности – 50 и 450 . Крылатые ракеты морского базирования малой дальности -900 и большой дальности – 20080. Господи, хоть в чём-то! Да, вот ещё вертолёты – 400э. Всякой прочей вспомогательной мелочи, такой, как автомобили и мотоциклы разных марок, катера, самолёты и не сосчитать. Нетрудно определить, сколько всего было выпущено за пять лет перестройки.
Это сколько же топлива нужно было, чтобы эта армада техники, ездила, плавала, летала? Не оттого ли в Аэрофлоте была вечная проблема с авиационным топливом, а на полях во время посевной и уборочной страды начинались «битвы» за урожай? Тысячи сельскохозяйственных машин стояли в полях. А в это же время военная авиация сжигала в три раза больше топлива, чем весь Аэрофлот.
Теперь о «братской помощи» дружественным режимам. Это Ангола, Куба, Никарагуа, Эфиопия, Вьетнам, Афганистан, Сомали, Гана, Мозамбик, Кампучия, Гренада, Ирак. Ежегодно на них уходило, по данным ЦРУ (наших данных не найти), 15 млрд. рублей. Помощь-то братская и предоставлялась бесплатно. Ежегодно! На 28 съезде КПСС Шеварднадзе объявил, что т.н. идеологические потери страны за 20 лет составили 700 млрд. рублей. Не хило. Коммунизм бы не построили, но какой-никакой развитый социализм вполне бы могли построить. Такой, как, например, был в теперь не существующей ГДР, где всевозможные продукты на прилавках были всегда и товары – тоже. В 1989 году только военная помощь друзьям составила 12 млрд. рублей. Это в то время, когда в стране самим было нечего жрать.
По данным международного института стратегических исследований, находящегося в Лондоне, в1989 году на военные нужды в СССР ушло 43-48 % всех расходов страны, составляющих 459 млрд. рублей. Военные в СССР утверждали: на их нужды ежегодно уходит ровно 20,2 млрд. А в 89 году вдруг всплыла цифра 77,3 млрд. Врали. Лондонские данные ближе к истине. Да ведь в любом крупном городе все крупные заводы работали на военку. Можно обмануть лондонских прорицателей, но как обмануть местных жителей, которые знают в городе все заводы, работают на них и знают, какая продукция выпускается. В тех же, Ижевске, Уфе, Самаре, Перми, Туле…
В одной лишь Камбарке Ижевской области на складах находилось столько боевых отравляющих веществ (тысячи тонн, иприт, люизит) что ими не только всю Землю отравить можно (всего-то 40 тонн) но и солнечную систему со всеми её планетами и их спутниками, будь они заселены людьми. Это страшно, читатель. Масштабы поистине космические.
Задумывался ли кто когда в этой стране для чего и кому это нужно в таком количестве? Да попади в склады Камбарки только одна маленькая ракета террористов, выпущенная с плеча или тот же метеорит… ну а какая у нас охрана – известно.
Это отрыжка плановой командной системы. Сверху спущен план, нужно выполнять. Не выполнишь – не получишь премии. И люди в три смены днём и ночью десятки лет производили эту бесполезную смертельную для всего живого гадость и штамповали ракеты, танки, автоматы. Вместо того, чтобы делать сосиски. Невольно задумываешься: а нормальные ли там были люди? А может это всё делали роботы?
Всем, кто смел и духом молод
Мы вручаем серп и молот!..
Это была разрешённая песня. Серпом и молотком, конечно, многого не добьёшься, но эта была патриотическая песня-гимн трудовому энтузиазму советских людей, людей которых нещадно эксплуатировала система, в массовом порядке выпускавшая абсолютно не нужные ни одному здраво мыслящему человеку вещи – вещи для убийства миллионов.
Но была и другая песня, которую ещё в молодости автор пел под гитару.
Вот вам молот, вот вам серп,
Узнаешь советский герб?
Хочешь – жни, а хочешь – куй,
Всё равно получишь…
Ну, что получали, всем известно. Получали… зарплату. Вовремя. Зарплату такую, чтобы жить не особенно задумываясь, а как где-то живут другие?
Это был повод к размышлению. Достаточно.
А сейчас последняя цифра. В 1943 году, когда страна напрягала все силы, чтобы переломить ход войны, доля её военных расходов в бюджете страны была 52%. Страна ничего не строила, она едва сводила концы с концами, работая ради фронта, ради победы. Шла вторая мировая война. Но ведь война!
Пора сделать первый вывод, читатель. А он таков: СССР жил в условиях военной экономики. Нет, в условиях экономики военного времени. Вспомните цифры 43-48%. Жил, в том числе и все годы перестройки. Мне кажется, эти цифры осторожные англичане слегка занизили.
Прежде, чем сделать второй вывод, зададимся вопросом: а могли ли произойти изменения к лучшему в процессе перестройки в стране, живущей по законам экономики военного времени? Ответ однозначен: нет. И они не произошли. С конверсией опоздали, как опоздали и со многим другим, благодаря нерешительности Горбачёва.
И это, читатель, была одна из составляющих распада громадной империи просуществовавшей всего-то во времени, равной времени жизни одного человека.
Что ж, это урок тем, кто вынашивает мысль о создании новых подобных империй.
Пускай задумаются.
До нового 91-го года оставалось меньше месяца.
[Скрыть]
Регистрационный номер 0311804 выдан для произведения:
взлёт и падение
Роман о буднях гражданской авиации России времён
перестройки и рыночных отношений.
книга 1.
ГЛАВА 1. С У Е Т А С У Е Т
год 1985
Суета, суета, суета!
Суета день и ночь в авиации.
Кто всё это познает, тогда
Может впасть в состоянье прострации.
Командир Бронского объединённого авиаотряда гражданской авиации Фёдор Васильевич Бобров не любил селекторных оперативок. Согласно приказу министерства таковая проводилась ежедневно. Очная же, расширенная, с начальниками всех служб и их заместителями - раз в неделю. Так и только так предписывали работать высочайше утверждённые документы. Но при каждом удобном случае Бобров старался собрать командиров лётных подразделений и других начальников служб у себя в кабинете. Одно дело - слушать обезличенный голос из динамика совсем другое, слушая, видеть лицо собеседника. Ни один, даже очень хороший руководитель не сможет добиться по радио желаемого так, как это можно сделать при личной встрече. А потом за долгие годы руководства предприятием, когда ещё селекторов и в помине не было, у него выработалась потребность ежедневно видеть основных своих заместителей.
Ещё по пути в аэропорт, мягко покачиваясь в шуршащей колёсами по мокрому асфальту «Волге», он решил: сегодня оперативка будет очная. Причина тому была. По радио и телевидению уже третий день говорят о каком-то судьбоносном пленуме, состоявшемся в Москве под руководством нового генерального секретаря партии. Этот новый удивительно молодой после бывших старцев (про себя он называл их рухлядью) генсек говорил о какой-то перестройке (сколько их было?) и новом мышлении (а это что такое?). За последние годы к чехарде с генеральными секретарями привыкли и ничего путного от них уже не ждали (что взять с ходячих трупов?), но вот этот, хотя и говорил теми же партийными штампами, но зато говорил безо всяких бумажек. Да и в речах его порой проскальзывало такое, за что раньше бы по голове не погладили. Впрочем, первому лицу это позволительно. Тем не менее, такие речи настораживали. Чутьё опытного хозяйственника и администратора подсказывало Боброву: спокойной, застоявшейся жизни в громадной многонациональной стране может придти конец. И он хотел обменяться мнениями с подчинёнными по этому вопросу.
Но была и ещё одна причина. Мощный циклон, зависший над регионом, второй день лихорадил аэропорт. Возникла сбойная ситуация. Много рейсов, как своих, так и транзитных, задерживалось на неопределённое время. Вчера поздно вечером из своей квартиры он позвонил начальнику пассажирских перевозок Прикусову. Трубку взяла жена и довольно раздражённо ответила, что тот ещё не вернулся с работы. Бобров, извинившись, набрал номер его рабочего телефона. Хриплым от усталости и бесконечных объяснений с отчаявшимися улететь пассажирами голосом начальник перевозок ответил, что задерживаются уже больше тридцати рейсов. И задержки нарастают, как снежный ком. Аэровокзал буквально забит пассажирами. Люди спят на полу, расстелив газеты. В гостинице мест нет. У него в приёмной расположился полковник медицинской службы вместе с семьёй. А за дверьми толпа людей, требующих книгу жалоб. Как будто после записи в неё всего того, что они думают об «Аэрофлоте», туман рассеется. Синоптики же клянутся, что рассеется он не раньше завтрашнего дня.
За последние годы Бобров сильно поседел, но седина эта его нисколько не портила, а наоборот придавала какую-то импозантность. Юношески стройный, в туфлях на высоком каблуке, небрежно хлопнув дверцей машины, командир, не спеша, как и подобает солидному руководителю, проследовал в здание штаба. Одет он был в новый, сшитый в специальном ателье костюм с золотыми, недавно введёнными погонами (раньше были шевроны на рукавах) и ослепительно белую рубашку с безукоризненно повязанным галстуком. Проходя по длинному коридору здания, степенно кивал встречающимся сотрудникам и сотрудницам. Последние воровато оглядывались ему вслед, и на лице их отражалась целая гамма чувств. К своему кабинету он подходил уверенной походкой, ступал прямо и твердо, слегка раздвинув плечи и приподняв голову. Вся походка его, все движения словно говорили: я здесь хозяин и только я - заслуженный пилот СССР Фёдор Бобров. Действительно он был царь и бог авиации громадного региона, на котором могла бы разместиться Франция с Бельгией, да ещё и осталось бы что-то для такой мелочи, как Монако и Люксембург.
Бобров умел нравиться людям. Все сотрудницы штаба, даже самые юные, были чуточку в него влюблены. В свои более чем 50 лет он выглядел довольно молодо и импозантно. В приёмной, завидев его, из-за стола выпорхнула секретарша.
- Здравствуй, Ольга! - первым приветствовал её Бобров. - Прекрасно выглядишь. Что весна делает с женщинами.
- Вы не хуже, Фёдор Васильевич, - зарделась девушка. - Докладываю: звонил дежурный по обкому партии, заказал пять билетов на Москву на дневной рейс. Выполнено. Три билета тоже на Москву заказали из Кировского райкома партии. Тоже выполнено. Два билета на Сочи просил какой-то секретарь парткома из какого-то строительного управления СУ-2. Я отказала. Для этих - она выразительно посмотрела на командира - брони нет. Да и билетов на Сочи нет на всю неделю.
- Фамилия этого секретаря есть?
- Да, телефон и фамилию я записала, - вышколено ответила секретарша. - Я что-то сделала не так, Фёдор Васильевич?
- Всё так, Ольга. Но со строительными организациями ссориться нельзя. Это не макаронная фабрика. Позвони этому секретарю, извинись и скажи, что билеты будут на нужное ему число. Дай ему телефон Прикусова тот всё сделает.
- Всё поняла, Фёдор Васильевич, - опустила глаза девушка.
Она прекрасно знала, что по её указанию от имени командира два билета продадут сверх допустимой нормы. Это будут так называемые билеты двойники. А Прикусов позаботиться, чтобы завтра в Сочи улетел этот неведомый ей секретарь парткома с женой. Людям же, купившим билет ранее, будут принесены извинения от имени «Аэрофлота» за происшедшее недоразумение. Их пообещают отправить следующим рейсом. И отправят через день-другой. Ей стало жаль людей, на которых выпадут места-двойники, и она вздохнула.
- Ну-ну, ничего страшного не произойдёт, - слегка похлопал её по плечу Бобров и взглянул на часы. - К половине десятого соберёшь всех начальников служб на оперативку. Потом договорись с начальником дорожно-строительного управления о встрече. Я к нему сам поеду. Что-то опять они забросили работу по удлинению взлётной полосы. На подпись что есть?
Секретарша протянула объёмистую папку и сказала, что на его рабочем столе лежит столько же. Бобров поморщился. Как и все истинные лётчики, он не любил бумаги. Но не было дня, чтобы он не имел с ними дела. Бумаги отнимали львиную долю рабочего времени.
Войдя к себе в кабинет, он аккуратно снял пиджак и повесил во встроенный шкаф. В кабинете было жарко, и предусмотрительная Ольга заранее открыла форточку. Она знала, что командир, работая с документами, много курит и дым иногда в помещении плавает слоями, словно облачность. Бобров расслабил узел галстука и сел во главе Т - образного стола, положив рядом сигареты и зажигалку. Придвинул к себе папку с документами. В эти утренние часы работать он любил. До начала оперативки его никто не отвлекал, а все телефонные звонки, если они были не срочные, секретарша брала на себя. А звонили в основном по поводу билетов, которых в кассах никогда не было. И Ольга решала, кому отказать, а кому отказывать нельзя. А кому вообще нельзя отказывать она прекрасно знала. А Бобров подумал о тех двух пассажирах, которые не улетят в Сочи по его вине. Но что делать? Такова жизнь в этой стране. Всем и всего в ней вечно не хватает. Впрочем, нет, не всем и не всего. У кого-то есть всё. И кто-то получает желаемое по первому требованию. А эти двое наверняка достали билет за взятку.
Самая крупная и бестолковая авиакомпания мира напрягала все силы, чтобы справиться с всё возрастающим потоком пассажиров, но тщетно. Люди часами, да какое там, сутками, давились в очередях, чтобы достать билет. Слово купить давно забыли. Билеты для простых смертных не всегда были даже за взятки. Тем не менее, не было самолёта, который не улетал бы с несколькими пустыми креслами. А иногда в салоне пустовали с десяток мест. Помимо брони обкома, райкомов райисполкомов и прочих чиновничьих структур Советской власти в изобилии расплодившихся за последние годы была ещё и личная броня его, Боброва. Два места на каждый рейс. На Сочи она уже была продана. За ней к нему часто обращались свои же работники, не имеющие возможности улететь кто в командировку, кто в отпуск. От кассы им давали от ворот поворот; со своих сотрудников взятку не получишь, ибо билет им положен бесплатный.
Но были ещё брони неофициальные, как-то: броня начальника перевозок, брони начальников смен и просто брони кассиров. Последние же, пользуясь своим положением, хамели до беспредела. В итоге на некоторые рейсы всевозможные эти брони доходили до 50% и даже больше. Такие билеты продавались только знакомым и знакомым знакомых и уходили за бутылку-другую коньяка или за дефицитную парфюмерию. Или за коробку шоколадных конфет. Билеты держали до конца регистрации, в надежде, что подойдёт кто-то знакомый. В итоге улетали не занятые кресла. А у касс практически всегда висели таблички с надписью «Билетов нет». Из-за зарешеченных окошек надменно и снисходительно поглядывали, лениво позёвывая, на давящуюся толпу кассиры. Иногда окошки открывались, чтобы продать несколько билетов на проходящие транзитом рейсы и тогда в толпе начиналась ещё большая давка. Кому-то везло. Но горе инвалиду или беременной женщине, окажись они в этой очереди.
Кассиры иногда попадались с взятками ревизорам. Тем, которых ещё не смогли подкупить. Тогда таких кассиров выгоняли и передавали дело в прокуратуру. Но пришедшие на их место делали то же самое. Система была отработана. В стране давно забыли фразу: купить билет. Знали: достать билет. Как, в общем-то, и всё остальное, кроме, пожалуй, хлеба и ещё кое-чего не многого, что не было дефицитом.
Бобров прикурил сигарету и, откинувшись на спинку кресла, открыл папку. Вот и первая бумага. Это рапорт начальника АХО (административно-хозяйственный отдел). В нём просьба разместить вновь прибывших специалистов в гостинице аэропорта, так как в общежитии мест нет. Он вздохнул и раздавил сигарету в пепельнице. Уже почти два этажа гостиницы было заселено сотрудниками аэропорта: лётчиками, техниками, диспетчерами и их семьями. Но ведь гостиница не для этого сделана. А что делать? Иначе люди уволятся, а в аэропорту и без того дефицит кадров. И он, командир, должен как-то удержать их, что-то наобещать, заведомо зная, что обещания эти вряд ли будут выполнены в установленный срок. Слишком многое зависит в этом вопросе не от него.
А обещать Бобров привык в последнее время без особых угрызений совести. А чего же! Вот обещали коммунизм к 80-му году. Где он? Уж если партия обещает и не выполняет сказанное, что же ему делать? Такие свои обещания про себя Бобров называл липовой дипломатией. По принципу слов не жалко, а человеку на какое-то время приятно. И он не увольняется. Потом назовут его обманщиком, будут напоминать на собраниях: где обещанное жильё? А что он может сделать? Экономической самостоятельности у предприятия нет никакой. Всё, что зарабатывает объединённый отряд, забирает государство. Оно же выдаёт деньги на зарплату. Все остальные ресурсы, в том числе самолёты и квартиры получают по разнарядке. Казалось бы, всё тут легко и просто. Но ресурсы порой есть только на бумаге. Хотя, это уже не его, Боброва, вина. Всё что дают, он получает. Да ещё и пользуясь связями, прихватывает сверх лимита.
За всё это с него требуют только одно: выполнение государственного плана. А с кем его выполнять? Вот справка с отдела кадров: за прошлый год в одной только АТБ (авиационно-техническая база) уволилось 255 человек. Вновь принято 240. Практически стопроцентная текучесть. А ведь этих вновь принятых нужно научить нелёгкой специфике работы - не фуфайки для зеков в АТБ шьются, а обслуживается сложная техника. А люди, едва научившись работать самостоятельно, напишут рапорт на увольнение. С жильём, скажут, у вас не фонтан. А где фонтан? Конечно у нефтяников да газовиков с этим легче, да и заработная плата больше. И там с удовольствием берут специалистов из авиации.
Будь у него свободные деньги, уж он как-нибудь в пятилетку по многоэтажному дому строил бы. А так, что ж. Один дом за семнадцать лет выпросил у местных властей. Это капля в море для такого отряда, как Бронский, перевозящего только одних пассажиров в год более двух миллионов. А сколько грузов и почты! А сколько вахт перевозят вертолёты? Доходы отряд получает большие, но всё это уходит государству. Что дальше делается с их деньгами - никто не знает.
Структурно лётная служба объединённого отряда состояла из четырёх лётных отрядов, в составе которых было четырнадцать эскадрилий. Первый и второй отряды - чисто транспортные и специализировались только на перевозке пассажиров и грузов. Они имели самолёты Ту-134, Ту-154 и Ан-24. Третий отряд включал в себя более 60 самолётов Ан-2. Это были многоцелевые машины, выполняющие много различных работ в народном хозяйстве. Их же привлекали и для перевозки пассажиров на местных линиях. Ну и четвёртый отряд - это вертолёты нескольких типов, обслуживающие газовиков и нефтяников своих и соседних регионов. Техника Боброва летала от полярных морей до китайской границы, от Прибалтики до Дальнего Востока. Она могла бы летать и по всему миру, но так тогда летали только в двух городах СССР. Остальным было это запрещено.
Только лётного состава в авиаотряде было более 800 человек. И более 150 единиц летающей техники всех типов. Всю эту армаду техники и 800 летающих на земле обслуживало более 5000 всевозможных специалистов. И всё равно людей не хватало. Не хватало хронически штурманов, пилотов на самолёты Ан-2 и вертолёты. Напряжённая обстановка была и с наземными специалистами.
Возможно, кто-то не поверит, что в Бронском (да и в других не лучше) объединённом отряде командиры кораблей, пролетавшие по 15 лет, ютились в общежитии в комнатах площадью девять квадратных метров с семьёй из трёх и даже из четырёх человек. У многих уже взрослые дети. Как требовать с таких людей по полной программе? А ведь от них в первую очередь зависит безопасность полётов, за их спинами сотни человеческих жизней.
Бобров подумал, что многие летчики быстрее налётывают свой пенсионный ценз, чем успевают получить квартиру. В СССР, известно, квартиру купить нельзя, её можно только бесплатно получить от государства. Ждать приходится многие годы. В последнее время, правда, государство вынуждено было разрешить так называемые кооперативные квартиры, но их было очень и очень мало.
Командир прикурил новую сигарету и снова задумался. Выдохнул дым и вдруг тяжело закашлялся, словно древний старик, затянувшийся табаком-самосадом. Почувствовал какую-то царапающую боль в левом локте и кончиках пальцев. Первые звоночки о вреде курения. А врачи ведь предупреждали. Загасив сигарету, придвинул к себе рапорт начальника АХО и в левом верхнем углу размашисто написал: «Дир. гост. разместить!».
Бумаг было много, очень много. Лежали приказы о наказаниях, рапорты на отпуска, документы на утверждение в должности и многое другое. Были рапорты с просьбами. Вот, например, рапорты от лётчиков с просьбой купить кожаные куртки со склада за наличный расчёт. Когда-то такие куртки пилотам выдавались бесплатно, как спецодежда. Они и сейчас положены пилотам спецприменения, но... на разборах он откровенно говорит им, что за такие вот куртки он удлиняет лётные полосы, строит рулёжные дорожки и ангары и приобретает многое, что необходимо для круглосуточной деятельности аэропорта. Вон взлетную полосу, который день не делают и, возможно, снова потребуются куртки. В них уже все водители обкомовских и райкомовских машин щеголяют. Бобров вздохнул и размашисто написал на всех рапортах одно слово «Отказать».
Да, много бумаг, много. Особенно большой поток их шёл из территориального управления гражданской авиации (УГА), куда структурно входил Бронский авиаотряд. Не меньший поток бумаг шёл и из министерства гражданской авиации (МГА). В последние годы этот бумажный вал увеличивался катастрофически и грозил захлестнуть все разумные пределы. Это свидетельствовало об увеличении штатов многочисленных отделов и подотделов самой большой авиакомпании мира. Отчёты требовали на всё и вся. Не требовали разве только отчёта на количество вдыхаемого и выдыхаемого сотрудниками воздуха.
В иной день Бобров подписывал до десяти килограммов всякой, как он шутил, макулатуры. За долгие годы руководства он подписал не одну тонну документов предписывающих, обязывающих, наставляющих, рекомендующих, указующих, требующих и, даже, угрожающих. Воплощение части их в жизнь шло на пользу производству, большинство же, пройдя все инстанции с соответствующими подписями и с пометками «Изучено с личным составом» благополучно оседали в архивах и навсегда забывались.
Подобная бумажная возня достигала своего апогея дважды в году: при подготовке к весенне-летней и осенне-зимней навигации. К этому давно привыкли, но смириться с этим было невозможно. Ибо бумаги отвлекали от живых дел. Это стало удобной формой работы непомерно раздутого бюрократического аппарата министерства и управления. Естественно, что с течением времени такая работа привела самую закрытую для людей отрасль транспорта к узковедомственным интересам, способствовала местничеству, замазыванию недостатков, зажиму критики и прямому преследованию за неё. Как никогда пышным букетом расцвёл административно - авторитарный метод руководства. Наказуемой стала творческая инициатива. У личного состава стал утрачиваться интерес к работе. Всё менее становилась популярной профессия авиатора. Первыми это ощутили авиационно-технические училища. В них появился недобор курсантов. Как следствие стала сказываться нехватка технического состава в производственных предприятиях. Уходили лучшие специалисты, их места не занимали даже худшие. Их просто не было.
На всём этом фоне депрессии, равнодушия к нуждам работников, показного делячества, выспренных словословий и вседозволенности некоторые руководители стали утрачивать чувство реальности происходящего.
Вот что писала в то время газета «Труд».
«... В ЦК КПСС рассмотрен вопрос о фактах грубого администрирования и зажима критики в отношении газеты «Воздушный транспорт». Вместо поддержки обоснованных выступлений газеты руководители МГА организовали гонение на редактора газеты и журналистов, выступающих с критическими материалами. При этом против редактора под надуманными предлогами использовались противоправные меры. ЦК КПСС рассматривает факты грубого администрирования и зажима критики, как желание оградить свои отрасли от справедливой критики за недостатки в работе, подчинить деятельность газеты узковедомственным интересам...».
В первое время так и было. В газете писали только хвалебные статьи и рекой лили слащавую воду на ржавые колёса деятельности гражданской авиации. Это уж потом в эпоху гласности всё стало меняться.
В постановлении ЦК подчёркивалось, что политика, проводимая министерством, не могла не сказаться в подразделениях громадной авиакомпании. Ещё как сказалась!
- Фёдор Васильевич, начальники служб собрались. Просить?
- Да, пусть заходят. Все звонки на себя, Ольга, кроме срочных.
Оперативка началась с неутешительного доклада начальника метеослужбы. Приползший с запада циклон принёс на территорию региона холодный воздух, дожди и туманы. Последние особенно досаждали.
- Ну и когда же эти ваши туманы закончатся? - неприязненно покосился на синоптика злой и не выспавшийся начальник пассажирских перевозок Прикусов. Бывший лётчик, он прекрасно знал, сколько вылетов срывается из-за не оправдавшихся прогнозов синоптиков, которые, как правило, перестраховываются.
- Туманы эти вовсе не мои, - обиженно надула губы начальник АМСГ (авиационная метеорологическая служба гражданская). - Вот, смотрите, - развернула она карту, и все повернули головы в её сторону. - Ночью через нашу точку прошёл холодный фронт. Это значит, что плохая погода, возможно, сохранится в течение 10-12 ближайших часов. Но туман к обеду должен рассеяться.
- Возможно, вероятно, должен, - передразнил женщину Прикусов. - Никакой конкретики.
- Метеорология, Владимир Семёнович, такая наука, которая предполагает трансформацию воздушных масс. Понимаете, предполагает.
- Э, бросьте! Какая это наука? - отмахнулся Прикусов. - Хиромантия и только, От ваших прогнозов в авиации один вред. Я вот когда-то летал без всяких прогнозов. И ничего.
- Так, с метеообстановкой ясно! - прихлопнул по столу Бобров. - Прикусов, как у тебя дела? Только по существу.
- Обстановка такова, Фёдор Васильевич. Чтобы не выскочить из плановых показателей за сутки нужно отправить более восьми тысяч пассажиров. А как их отправишь? - он снова покосился на синоптика, словно эта женщина и была виновницей плохой погоды. - Если откроется аэропорт к обеду, то завтра к обеду сбойная ситуация будет устранена. Но потребуются дополнительные самолёты и экипажи.
- Экипажи найдём, - подал голос командир первого лётного отряда. - Были бы самолёты.
- Понятно. Что есть у службы движения?
- За истекшие сутки нарушений правил воздушного движения нет. Состояние радиосредств и средств посадки - в норме, - бодро отрапортовал начальник службы УВД (управление воздушным движением),
- Ну, с вами всё ясно, - улыбнулся Бобров. - Из-за тумана нет полётов, какие же могут быть нарушения. Что скажет аэродромная служба?
- Полоса и рулёжные дорожки пригодны. Всё оборудование работоспособно, - не менее бодро доложил начальник аэродромной службы.
Доклады остальных начальников были такими же краткими. Нет полётов - нет проблем. Но они начались с выступления начальника АТБ (авиационно-техническая база) Сергея Максимовича Дрыгало.
- Самолётов для прикрытия суточного плана не хватает. Сразу скажу: не вывезешь ты, Прикусов, своих пассажиров. Почему? Да потому, что если есть самолёт, это ещё не значит, что он может летать. К нему нужны двигатели. А их нет. На все наши запросы управление отвечает отказом.
- А фонды есть, - улыбнулся начальник УВД.
- На бумаге они всегда есть.
- Может с других самолётов движки снять, с тех, которые стоят в ожидании продления ресурса? - спросил Бобров.
- Всё что можно, уже снято, Фёдор Васильевич. Сейчас предпринимаем срочные меры. Минуя управление.
- А именно?
- Меры известные, - улыбнулся Дрыгало. - На завод авиадвигателей послан толкач с... канистрой спирта.
Среди сидящих людей раздался смех. Послышались ядовитые реплики.
- Не пора ли завязывать такую практику, Сергей Максимович?
- Да, перестраиваться надо. Вон вчера новый генсек целый день о перестройке говорил, - смеясь, заметил начальник аэродромной службы.
- Это тебе хорошо перестраиваться, - отпарировал Дрыгало, - вышел на взлётную полосу, пыль с неё веником смахнул - и вся работа. А у меня техника.
- Мы вениками не машем, - обиделся тот за свою службу. - У нас тоже техника.
- Я бы не прибегал к такой практике, - продолжал начальник АТБ, - если бы не нужда. Но, к сожалению, на сегодня это самый быстрый способ достичь желаемого. В частности приобрести двигатели. Да и не только их.
- Но для этого сначала нужно упоить спиртом весь завод, - снова хихикнул аэродромщик.
- У них и своего спирта хватает. Но не поедешь же просить с пустыми руками.
- Да вы понимаете, что говорите? - строго посмотрел на Дрыгало начальник штаба объединённого отряда Шилов. - Вы же таким образом кого-то другого без двигателей оставите.
- А мне чужое горе до... лампочки, - отмахнулся начальник АТБ. - Своего хватает. И мне легче канистру спирта списать, чем потом выговоры получать из-за чьей-то нерасторопности.
- Формально он прав, - вздохнул заместитель Боброва по политической части (замполит) Агеев. - Плохо то, что всё это неофициально.
- Кто же это официально разрешит? - Дрыгало посмотрел на замполита взглядом, каким смотрят на законченных идиотов. - Хотя, если быть откровенным, метод этот давно стал вторым правилом. И все это знают.
- Нет, вы понимаете, что говорите? - снова воскликнул начальник штаба, сдёргивая с носа очки. - Это же... это же преступление!
- Это взятка, которую нельзя доказать, - возразил Дрыгало. - А вы понимаете, что мы план по перевозкам завалим, не прибегни я к этому методу?
- Таким путём нельзя планы выполнять, - распаляясь, возразил начальник штаба. - Ведь раньше-то такого не было.
- Василий Васильевич, я знаю не хуже вас, как было раньше. Раньше лучше было. А сейчас положение другое. И спирт стал иметь большую силу, чем всякие там фонды и лимиты. Жизнь на месте не стоит, но движется в... худшую, к сожалению, сторону. Вот и приходится всячески выкручиваться.
- Но, но, - постучал карандашом по столу замполит, - не увлекайтесь. Это агитация.
- Но ведь так действительно нельзя работать, - не унимался Шилов. - Куда мы катимся? Да и с пьянством что-то делать надо. Вот, посмотрите, Фёдор Васильевич, - повернулся он к Боброву, потрясая какой-то бумажкой, - за месяц более 70 человек наших сотрудников побывало в вытрезвителе. А два года назад было всего восемь.
- В магазинах нечего купить, кроме водки, вот и пьют, - не выдержала начальник АМСГ.
- Товарищи, у нас оперативка, не отвлекайтесь от темы, - снова постучал по столу Агеев.
- Отличается в пьяных делах служба спецавтотранспорта, - продолжал Шилов. - Как хотите, но пора к выпивохам драконовские меры принимать.
- Какие же? - повернулся к нему начальник автобазы. - У меня и так никто за это премий не получает.
- Увольнять таких людей нужно.
- Тогда уж и меня заодно увольте.
- Вы что, тоже? - округлил глаза начальник штаба.
- Пока ещё нет. Но никто не застрахован от этого в нашей стране. Милиция наша кого угодно забирает туда. Бывает, что и трезвых людей туда тащат. Но дело не в этом. Я имею в виду следующее. Если увольнять всех моих людей, попавших в вытрезвитель - я через пару месяцев один останусь. С кем работать прикажете? К нам идут те, кого, простите, в городе уже на г... возку работать не берут. Это пьяницы, забулдыги. Многие водительских прав лишены за это, - шеф энергично ударил себя по горлу тыльной стороной ладони. - А мы их вынуждены на работу принимать. Правда, без права выезда с территории.
- Непорядок это, - покачал головой Агеев.
-А когда он был порядок-то в авиации? - повернулся к замполиту всем своим массивным корпусом начальник автобазы. - Порядок и дисциплину способны обеспечивать люди надёжные. Вон лётчики, случается, и те что-то нарушают. А что же с моих подчинённых спрашивать?
- Избавляться от таких людей нужно, - упрямо нагнул голову замполит. - Решительно и бесповоротно.
- Вам хорошо своими партийными штампами говорить! - не выдержал начальник автобазы. - Так и дайте мне хороших людей. Дайте! Ну, чего же молчите? А хорошие специалисты, если хотите знать, плюют на авиацию и увольняются. Чем я их могу удержать? Квартирой? Машиной? Детским садом? Дачным участком? Льготной путевкой в санаторий? Или хотя бы приличной зарплатой? Да ничего у меня нет. Ну, уволю я их. Что дальше? На их место в лучшем случае придут такие же забулдыги. В худшем - никого не будет. А кто работать должен? Кто? Найдите мне людей, товарищ замполит.
В кабинете Боброва на минуту воцарилось тягостное молчание. Начальник АТБ Дрыгало думал, что и у него с кадрами не всё нормально. Ну а пьяных дел становится всё больше. Другие начальники служб думали о том же. В последние годы - прав Шилов - пьянство приобрело просто угрожающие размеры. Несмотря на драконовские меры, принимаемые к тем, кто пьёт на рабочем месте. Таких выгоняли беспощадно. Но за что выгонять человека, который попал в долбанный советский вытрезвитель в нерабочее время?. Да туда запросто могут увезти за выпитую от жары бутылку пива. Милиция только и рыскает по городу в поисках таких клиентов. У них ведь тоже план. А начнёшь там качать права, так дорого обойдется. Это вам не Америка. Адвокатов у нас нет. Это у них там под залог преступников на волю отпускают. А у нас невинных в камеры тащат.
На этот счёт был спокоен только один человек в кабинете - начальник АМСГ. По причине простой и прозаической; она была женщина, и весь её коллектив состоял тоже из женщин.
- Но что-то же нужно делать? - произнёс, наконец, Шилов. - Иначе...
- Ну, вы зря так пессимистично настроены, Василий Васильевич, - сказал молчавший доселе Бобров. - В целом нашему народу присуща здоровая нравственность.
- Вот именно, - кивнул замполит. - В наше время нравственность должна быть партийной категорией.
Дрыгало, теперь уже с нескрываемым удивлением, посмотрел на Агеева. Вот человек! Что сейчас сказал, попробуй, пойми! А попробуй возразить? Тут же пришьёт несогласие с политикой партии. И уж тогда, как говорят, пошло-поехало. Из искры раздуют пламя. Что-что, а это коммуняки делать умеют. Сказывается богатая практика и ленинская выучка. Скользкие люди, эти замполиты. Ответственности никакой ни за что не несут. Кому и зачем они нужны в наше время - непонятно. Воспитывать техников и похмельных водителей? Так он бывает в лучшем случае в этих службах раз в месяц. И только на собраниях. А всё остальное время какие-то бумаги перелопачивает. А иногда просто закрывается в кабинете, достаёт бутылку коньяка, принимает грамм двести и заваливается на диванчик отдыхать до конца рабочего дня. И никто его не беспокоит, никто не тревожит, потому что он, извините, ни хрена никому не нужен.
- Согласен с вами, товарищ Агеев, - чему-то улыбнулся Бобров. - Думаю, скоро многое изменится. Речи нашего нового генсека обнадёживают.
- Болтунов у нас со времён Никиты Хрущёва не было, - кивнул начальник УВД - Без всяких шпаргалок речи говорит, не то, что бывшие старцы. Отвыкли мы от такого. Как вспомню Брежнева или Черненко... Живые трупы…
Обменялись мнениями о выступлениях нового генерального секретаря ЦК, и пришли к выводу: переменам быть. Каким, правда, никто не представлял.
- Раз партия за это взялась перемены будут обязательно, - гордо подвёл итог Агеев.
«Перемены-то, возможно, и будут, - думал Дрыгало, - только вот какие?». В жизни своей он помнил не одну перестройку, начинавшуюся сверху под звуки бравурных маршей и шелест знамён. И что от них осталось? Пшик. Один кукурузу на смех всему миру пытался выращивать на севере, а другой. Ну, этот ордена и медали коллекционировал, да взасос с соратниками целовался. Андропов что-то пытался сделать, да ушёл в мир теней. Кстати, он чем-то и запомнился, как руководитель государства. А о Черненко и сказать нечего, так, что-то аморфное.
- Давайте вернёмся к нашим насущным проблемам, - ввёл Бобров собравшихся в деловое русло, - и начнём свою перестройку. - Для начала, Сергей Максимович, прекратите порочную практику добывания ресурсов с применением спирта. Это действительно несерьёзно как-то.
- Но нас же с вами за невыполнение плана! - Дрыгало изобразил пальцами затягивание петли на шее. - Но раз вы так хотите, что же. Однако я должен сказать: в ближайшее время встанут на прикол три самолета.
- Не встанут. Останетесь после оперативки, обсудим этот вопрос отдельно.
Взгляд Боброва наткнулся на большую кипу документов, лежащих на краю стола. С ними предстояло хоть поверхностно, но ознакомиться. Иначе завтра их будет в два раза больше. Тогда и дня не хватит. Это как снежный ком. Настроение его сразу ухудшилось. И он не выдержал, что бывало с ним очень редко.
- Вот вы, Матвей Филиппович, - резко повернулся к Агееву, - часто прикрываетесь партийными лозунгами. Газеты читаешь - всё у нас хорошо, только успевай в ладоши хлопать. Вот она, - потряс газетой «Воздушный транспорт», - называет нас эталоном на транспорте. Эталоном! А мы ведь скорее анекдот на транспорте. Лётчики так и говорят. И они во многом правы. Вот, посмотрите, - кивнул на груду бумаг, - разве в этом наша работа? И так каждый день...
- Не мы в этом виноваты, - неожиданно подал голос начальник УВД. - Всё оттуда начинается, - ткнул он пальцем в потолок кабинета.
- Ага, а вы с них пример берёте, - неожиданно подал голос, доселе молчавший командир первого транспортного отряда Шахов. - Вот новое наставление по производству полётов пришло к нам в декабре прошлого года, а вы как оно требует, новую инструкцию по производству полётов в районе нашего аэроузла до сих пор не можете подготовить. Так по старой и летаем. Почему лётная служба может перестроиться за два-три дня, а вам месяцы для этого нужно?
- Я, Шахов, в ваши лётные дела не суюсь, не лезьте и вы в мои, - грубо ответил шеф УВД - У нас своя специфика.
- В авиации нет дел ваших и наших. В ней все службы созданы для того, чтобы безаварийно самолёты летали. А вас лётчики стали называть не службой движения, а службой торможения.
- Правильно, Шахов, говоришь, - поддержал его начальник АТБ. - Я бы премииплатил всем службам от налёта часов лётчиками. А сейчас что выходит? Летают самолёты или нет, все службы каким-то непостижимым образом выполняют свои планы. Даже когда не выполняет план ни один лётный отряд. И естественно не получает премий. А остальные службы получают. Чудеса! Выходит, всем даже лучше, когда самолёты не летают. Я правильно говорю?
- Когда ничего не летает, всем как-то спокойней, - скривился в усмешке начальник аэродромной службы. - Стопроцентная безопасность полётов.
- А мне вот всё равно, - пожала плечами начальник АМСГ.
- Вот, видите! - тут же завёлся Прикусов, - видите, ей всё равно! Какие угодно прогнозы пиши, срывай вылеты, а премию всё равно получишь. Ха! Красиво живёте, господа синоптики.
- Как можем, - огрызнулась женщина.
- Вот и не заинтересован никто в полётах в такой системе, кроме лётчиков, -
продолжал Дрыгало. – Разве это нормально? А ведь они наши кормильцы и поильцы, кстати, - посмотрел на шефа автобазы и улыбнулся. - Мы обязаны работать ради того, чтобы самолёты летали. Только они доход приносят.
- А вы этот доход видите? - спросили его.
- Достаточно полемики, - снова хлопнул ладонью по столу Бобров. - Будем заканчивать.
Когда все вышли, Бобров закурил и обратился к оставшемуся в кабинете Дрыгало:
- Зря ты при Агееве разговор про спирт завёл. Это же, сам понимаешь, где доложено будет. А там ни к чему про наши подобные тонкости работы знать.
- Ну и пусть знают, как работать приходится. Не зря же про гласность и перестройку заговорили.
Они знали друг друга не один десяток лет, дружили семьями и в своих взаимоотношениях позволяли себе то, чего никогда не позволили бы с другими. Объединяла их и общая нелюбовь к партийным чиновникам.
- Ты что же, партийного билета хочешь лишиться?
- Лишь бы пенсии не лишили, - отмахнулся начальник АТБ - Сейчас не тридцать седьмой год.
- Сколько машин у тебя на регламентах?
- Два Ту-154, три Ту-134 и два Ан-24. И несколько Ан-2.
- Подготовку нельзя ускорить?
- Уже всё делается, Фёдор. Я же вижу, какова обстановка. Всех свободных техников на работу вызвал. Правда, сверхурочные придётся платить. Какой тут к чёрту восьмичасовой рабочий день.
- Не впервой, - отмахнулся Бобров, - выплатим.
- К вечеру один Ту-134 и один Ан-24 будут готовы. Завтра к вечеру ещё два сделаем. Это всё. Положение с двигателями ты знаешь.
Дрыгало сгрёб свои бумаги со стола и покинул кабинет.
Оставшись один, командир подошёл к окну и с минуту вглядывался в туманную муть начинающегося дня. Откуда-то с перрона доносился, приглушённый туманом, рев двигателей то и дело прерывающийся на высоких оборотах. Вероятно, техники проверяли систему флюгирования лопастей. Он подошёл к столу и нажал кнопку селектора.
- ПДСП - командиру!
- Сменный начальник производственно-диспетчерской службы предприятия слушает! - бодро отозвался динамик. - Здравствуйте, Фёдор Васильевич. - Это был бывший лётчик. Шутники называли ПДСП приютом для списанных пилотов.
- Как обстановка?
- Плохо, товарищ командир. Туман, видимость двести метров. Порт закрыт. Как только позволит погода вылетать - отправим около тысячи человек. Думаю, до завтра сбойную ситуацию ликвидируем. Жаль, не хватает самолётов.
- Знаю, - ответил Бобров. - Обходитесь тем, что есть. К ночи АТБ обещает самолёты.
- Я-асно, - разочарованно прогудел динамик.
Он нажал следующую кнопку:
- Отдел ПАНХ - командиру!
- Доброе утро, товарищ командир! - приветствовал его начальник отдела применения авиации в народном хозяйстве хриплым прокуренным голосом. - Докладываю: на оперативных точках на территории региона находятся 12 самолётов АН-2 и 14 вертолётов. Никто не летает из-за нелётных прогнозов, хотя по северу области погода хорошая. К вылету на АХР (авиационные химические работы) готовы ещё 10 самолётов, но пока нет телеграмм от заказчиков. И ещё, Фёдор Васильевич, одна проблема.
- Докладывай!
- На стоянках Ан-2 очень грязно. Лётчики рулить отказываются. Да и РП (руководитель полётов) запрещает. Можно скапотировать и поломать самолёт.
- Вытаскивайте самолёты буксиром.
- В том и дело, что там буксир пройти не может, буксует.
- Вытаскивайте гусеничным трактором. Что же делать, весенняя распутица.
- Понятно, - обескуражено ответил панховец.
Весной и осенью, а иногда и летом при частых дождях стоянки самолетов Ан-2, расположенные на грунте, приходили в полную негодность. Сколько лет уже говорят об этом лётчики. Надо бы конечно заасфальтировать рулёжные дорожки и стоянки, но всё руки не доходят. Есть дела более важные.
Он вернулся к рабочему столу и с грустью посмотрел на груду бумаг. Чёрт бы их побрал! На пол дня работы, не меньше.
Газета «Воздушный транспорт»
«...Отчётность разрослась до неимоверных размеров. Только официальных форм у предприятия более 500. И количество их растёт. За годы минувшей пятилетки, например, было отменено 7 старых форм, зато введено... 79 новых. Стоит ли плодить такие бумаги? Но такова система и мы стали её пленниками. Попав в эту бумажную карусель, мы начинаем терять чувство реальности. Об этом говорит письмо, лежащее сейчас передо мной. Вчитываясь, я даже не сразу понял, что это два отдела нашего предприятия ведут между собой переписку через своего командира (!!!). А ведь расстояние между отделами всего несколько метров. Так бумажный бум всё крепче зажимает в свои тиски все звенья командно-руководящего состава. Он не позволяет своевременно решать текущие производственные вопросы, отвлекает от живого общения с подчинёнными...».
В этих строчках крик души командира Анадырьского предприятия А. Стешенко. В их сравнительно небольшой отряд в 1985 году пришло 12819 единиц всех видов корреспонденции. Ими отправлено в адрес управления и министерства... 20865. Ещё в 1981 году было в два раза меньше. О, времена! О, темпы! Если бы так росла и производительность труда.
Бобров в который раз вздохнул, сел за стол и придвинул к себе бумаги, содержащие всякого рода рапорта, приказы, инструкции, справки, счёты и отчеты, анализы работ отделов и служб, заявки, списки, акты, докладные, изменения к дополнениям и дополнения к изменениям руководящих документов, которые последнее время текли полноводной рекой из недр министерства и управления. С ними едва успевали справляться. Те живые и нужные дела, которые делались в объединённом отряде, были видны и без всяких бумажных отчётов. Но особенно Боброва бесили непрекращающиеся изменения и дополнения к руководящим документам. Неужели, чёрт бы их побрал, нельзя сразу сделать один толковый документ? А бывало и так: приходит изменение к какому-то документу, а основного документа нет, не дошёл ещё. Или придут дополнения на очередное изменение, которых никто не видел. И ломают головы начальники штабов, что со всем этим делать?
Конечно лучшее подтверждение всех хороших дел - знак заслуженного пилота СССР на груди командира. Он понимал, что это не дань его лётному мастерству, а, скорее, как дань умелому организатору производства и - уж простите - пронырливому хозяйственнику.
Летать он начал ещё в пятидесятых годах в Полярке. Так между собой летчики называли полярную авиацию. Это было золотое время. Летали много, смело, свободно, в любых погодных условиях. Хотя, и самолёты были не те, и наземная техника обеспечения полетов почти отсутствовала. Но главное летали без нервотрепки, какой подвергаются экипажи в настоящее время.
Последние годы он летал мало. Всё время отнимали всевозможные совещания, заседания и разборы, да ещё частые вызовы в управление и министерство. А иногда был вынужден летать туда сам, чтобы что-то выпросить. А летать он любил и ради этого шёл на ухищрения: летал после рабочего дня, хотя и не положено такое. Это были полеты для того, чтобы не забыть, зачем на нём лётная форма.
Он рассортировал и подписал изрядную кучу бумаг, когда вошла секретарша, поставила на стол чай и сказала:
- В дорожно-строительном управлении вас примут в 12 часов. И ещё: звонил заведующий транспортным отделом райкома КПСС, просил приехать в любое время.
- Спасибо, Ольга, - ответил он, думая, зачем это вдруг понадобился в райкоме. Не Агеев ли успел позвонить? Ну что ж, придется ехать и туда. И уже в машине подумал, что надо бы позвонить начальнику управления насчёт двигателей. Может, помог бы постарой дружбе. Не зря же когда-то вместе учились.
-------------------------------------------
Третий лётный отряд применения авиации в народном хозяйстве (ПАНХ) самолётов Ан-2 структурно входил в объединённый отряд. Секретарю его партийной организации (он же штурман отряда) Агапкину Александру Михайловичу предстоял хлопотливый день. Нужно было провести партийное собрание коммунистов отряда, посвященное началу весенне-летней навигации и началу авиационных химических работ (АХР). Ему же, как старшему брату, предстояло побывать и на комсомольском собрании с той же повесткой дня. А на четыре часа было назначено расширенное заседание партийного комитета объединённого отряда по утверждению экипажей для работ на оперативных точках АХР в отрыве от базы. И это его беспокоило и грозило неприятностями, поскольку уже более десяти экипажей из-за невиданно ранней в этих краях весны были вынуждены выставить по требованию заказчиков на оперативные точки без утверждения парткомом. И всё бы ничего, но на такие собрания приглашались все члены экипажей. А как утвердить «мёртвых душ», уже работающих на точках? Уж секретарь парткома и замполит ОАО Агеев попортят ему нервы, если это вскроется.
А тут ещё профсоюз с комсомолом умудрились назначить свои собрания на этот же день и почти на одно и то же время. Вчера вечером, прочитав объявления на висящей в коридоре штаба доске, командир звена Вадим Радецкий спросил:
- Михалыч, посоветуй, на какое из собраний мне завтра идти? Или разорваться на три части, как Фигаро, который то здесь, то там?
- Чего городишь! - отмахнулся от него Агапкин. - Изыди, некогда мне.
- Ну, тогда я пойду на профсоюзное. На нём спится лучше.
- Завтра партийное собрание, - поправил его Агапкин.
- Да? - скривился в ехидной улыбке Радецкий. - А ты почитай все объявления. Они, кстати, на одной доске. Назначаете время, не согласовывая. А мы потом ломай голову, куда идти.
Это было уже слишком. Пришлось согласовывать. Секретарям профсоюза и комсомола тоже хотелось быстрее поставить в планах работ галочки, и они сначала было заартачились. Но против партии, как известно направляющей и руководящей, не попрёшь. Время перенесли.
Лётчикам ПАНХ в эти дни скучать не давали. Такая суета повторялась из года в год и набила всем изрядную оскомину. Сначала были занятия. Они включали в себя сотню раз уже читанные изучение руководящих документов, инструкций и указаний министерства и управления. Потом прохождение медосмотра у врача лётного отряда на допуск к работе с ядовитыми веществами. Потом письменная сдача индивидуальных заданий по предложенной тематике. После этого сдача зачётов у командира лётного отряда (КЛО). Но с зачётами лётчики тянули до последнего, боясь, как говорят в авиации, ухода на второй круг за незнание какой-нибудь ерунды. К тому же о строгости командира отряда Байкалова ходили легенды. И не без основания. Когда он был не в настроении, мог отстранить человека от полётов за любую ерунду. В такие моменты сдать зачёт почти никому было невозможно, второй круг был обеспечен.
Видя, что на зачёты к нему идти не торопятся, КЛО вызывал к себе заместителя по лётно-методической работе Токарева и выговаривал ему за неудовлетворительную работу. Токарев вызывал командиров эскадрилий и делал им так называемые нахлобучки. Придя к себе, командиры эскадрилий делали клизмы своим заместителям по лётной подготовке. Эти в свою очередь ставили пистоны командирам звеньев. Командиры звеньев орали (мать - перемать) на своих летчиков. Волна эта докатывалась до лётчиков на второй - третий день и в коридоре у кабинета Байкалова выстраивалась очередь. Двое из шести обязательно уходили на второй круг, если командир был в хорошем настроении. Тех же, кто не желал идти на зачеты и после подобных процедур, ставили в план на сдачу официально, путём написания их фамилий в суточном плане-наряде. Тут уж никуда не денешься, наряд - дело святое. Хоть больной, но явись. Иначе выговор обеспечен. Драконовский устав о дисциплине полностью слизанный с военного не оставлял никаких надежд.
И вот когда экипажи проходили всё это, начинался второй тур подготовки, который называли лётно-технической конференцией и который лётчики больше всего не любили, ибо он повторял всё, что раньше было на занятиях. Выступали начальники различных служб, вплоть до орнитологической; и говорили то, что лётчики и без них давно знали. Это было элементарное убиение времени. Глупее программы нельзя было придумать. Такой метод стал в авиации традицией и не менялся десятки лет. Но всё равно из управления с фанатичным упорством ежегодно приходили подобные планы мероприятий, которые утверждались высокими начальниками.
Потом начинался третий тур - собрания: партийное, профсоюзное, комсомольское с одной и той же повесткой дня. Шутники предлагали проводить их под копирку. И наконец всё это венчало расширенное заседание парткома ОАО, где окончательно утверждался состав экипажей.
Только после всего этого лётчики, очумевшие от бюрократической изобретательности, спокойно вздыхали. Оставалось дождаться вызова заказчика и на целый месяц улететь из этого дурдома на оперативную точку, где экипаж ощущал свою необходимость и чувствовал себя хозяином. Но и там его не оставят в покое. Будут прилетать на самолётах и вертолётах, приезжать на машинах многочисленные проверяющие.
За час до собрания Агапкин, перетряхивая свои партийные бумаги, обнаружил, что не подготовил заранее план проведения собрания, как это требовалось. Он схватил чистый лист бумаги и вывел в верхнем левом углу: «Утверждаю». Дальше ФИО секретаря парткома ОАО. Ниже, стараясь писать красиво, вывел:
План проведения партийного собрания 3 ЛО
Цель собрания: подготовка к ВЛН и АХР. Вопросы.
1. Обеспечение безопасности полётов и дисциплины на АХР. Докладчик - КЛО Байкалов.
2. Приём в партию кандидатов в члены КПСС.
3. Разное.
Стало традицией перед первым туром АХР, как в войну перед наступлением, принимать кандидатов в партию. Этим как бы подчёркивалась серьёзность и значимость предстоящей деятельности.
Поставив внизу листа вчерашнюю дату и подпись, Агапкин направился в соседнее здание к секретарю парткома.
- Когда собрание? - сурово нахмурив брови, спросил тот.
- Сегодня.
- Такие планы накануне утверждаются, - не менее сурово проговорил партийный секретарь и, не читая, подмахнул бумаженцию. Но в последний момент всё же заглянул в неё.
- Сколько человек принимать будешь?
- Чего? - не понял Агапкин.
- В партию сколько человек рекомендуешь? Стаж кандидатский у всех хватает? Устав и программу партии изучали? Рекомендации имеются?
- Восемь человек будет. Занятия со всеми проводили, - подавив минутное замешательство, ответил он.
- Ну, хорошо. Готовь ребят как следует, чтобы не краснеть.
Выходя из кабинета секретаря, он мучительно вспоминал, сколько же у него заявлений. Он не помнил даже фамилии.
Год назад заместитель Байкалова Токарев в шутку всерьёз ли заявил на одном из разборов, что не будут вводить командирами самолётов тех лётчиков, которые не желают вступать в партию.
- Кто нe c нами - тот против нас, - сказал он. - Так что думайте.
И посыпались заявления страстно желающих пополнить славные ряды КПСС.
Порывшись в бумагах, Агапкин обнаружил более двадцати заявлений. Ну, Токарев, голова! Когда-то он мог за год одного максимум двоих уговорить вступить в партию, теперь сами бегут. А раньше шарахались от этого, как чёрт от ладана. Все заявления были стандартные: прошу принять, так как хочу быть в передовых рядах...
Славно провёл агитацию Токарев. Кто не коммунист - тот не командир. Воистину всё гениальное просто. Всего одна фраза и к нему побежали с заявлениями все вторые пилоты. И не надо ходить и упрашивать никого, очередь теперь появилась.
Агапкин отобрал восемь заявлений. Остальные подождут. Только спасибо скажут. Нашёл рекомендации, характеристики, сложил всё в одну папку. В коридоре уже были слышны голоса лётчиков, следующих в актовый зал штаба.
Поскольку коммунистов в отряде, где в основном была молодёжь до З0 лет, было мало, на подобные мероприятия загоняли всех, объявляя их открытыми. Процентов десять самых отчаянных, помельтешив перед глазами начальства, чтобы запомниться, исчезали по своим делам, здраво рассудив, что партийное собрание - не строевое, проверок не будет. Тем не менее, в зале сидело больше сотни человек. Всюду был слышен хохот, крики приветствия. Народ-то собирался молодой, горячий, жизнерадостный и весёлый. Такие собрания, как впрочем, и всякие другие давно уже никто серьёзно не воспринимал. На них шли, чтобы пообщаться, поделиться мнениями и впечатлениями и просто совместно посмеяться над каким-нибудь новым анекдотом о Брежневе или Черненко. О Горбачёве их придумать ещё не успели. Ну а кто не выспался дома - мог часок поспать и здесь. Никто этому не мешал.
Перед самым собранием Агапкин подцепил командира звена Григория Долголетова.
- Предупреди вот этих людей, - сунул ему список, - чтобы в перерыв к столу президиума подошли. И сам будь там.
- Зачем - подозрительно взглянул Долголетов.
- В партию вам пора вступать. Забыли?
- Михалыч! - взмолился тот. - Не знаю, как другие, но я не достоин. Чувствую, что не осознаю великой ответственности. Уж прости, но груз сей тяжкий не могу нести.
- Не можешь? - спросил Агапкин. - А во вторые пилоты не хочешь?
- Не посмеют, - посерьезнел Долголетов.
- Посмеют, Григорий, ещё как посмеют, - покривил душой секретарь партбюро. - Ты же командир звена, пример показывать должен. И спросят: зачем тогда в кандидаты просился?
- Так ты же знаешь, заели. Особенно замполит.
- Заели, говоришь? А меня не заели? Ты обо мне подумай, что будет со мной, если вы все откажетесь?
Долголетов молчал. Ему жалко было хорошего человека и прекрасного штурмана. Подумал, что строгий выговор ему непременно за это вкатят, да и с должности может загреметь. А потом ведь всё равно не отстанут. И он обречённо взял список.
- Вот так-то лучше. - Агапкин сунул ему устав партии. - Садитесь вместе, почитайте, пока болтовня... пока командир доклад будет делать. Вам же на собрании вопросы задавать будут. Поговорите с ребятами, кто уже члены партии, пусть заранее с вами проработают вопросы, которые потом и зададут. Короче, разработайте сценарий, -подмигнул он Григорию. - Не впервой ведь.
- Это показуха, Михалыч. А вон новый генсек...
- Давай, давай, некогда мне! Вся жизнь наша показуха.
Последний в зал вошёл командир самолёта Митрошкин с кучей газет в руках – надо же как-то время убить - и, оглядевшись, воскликнул:
- Ого, сколько бездельников собрали! Кто же летает?
Усевшись в кресло последнего ряда, он углубился в чтение.
Ждали начальство. И оно явилось. В зал вошли замполит ОАО Агеев, командир лётного отряда Байкалов со своим начальником штаба Чувиловым и замполитом своего отряда. Они как всегда прошли вперед и устроились в первом ряду, прекрасно зная, что сейчас переберутся на сцену в президиум. С их появлением в зале установилась относительная тишина, и Агапкин открыл собрание.
- Для ведения собрания предлагаю избрать президиум из трёх человек. Кто - за? Единогласно!
- Голосуем списком! - прокричал кто-то нетерпеливый из зала.
Процедура не заняла и трёх минут. Агеев, Байкалов и Агапкин взобрались на сцену и уселись во главе длинного стола. Агапкин приободрился и почти уверовал, что собрание пройдёт в духе высокой активности. Так всё вроде бы сначала и пошло.
Командир отряда вышел на трибуну и начал читать свой же прошлогодний доклад, предварительно подправив в нём некоторые цифры. Уже через 10 минут он усыпил своего начальника штаба Чувилова, сидящего в первом ряду. Тот откровенно похрапывал. Рядом с ним стоически боролся со сном помощник командира первой эскадрильи. Голова его с равными интервалами падала на грудь, огромным усилием воли он поднимал её, но она снова падала. Во втором ряду, скрываясь от глаз членов президиума за широкой спиной помощника, спал его начальник командир этой же эскадрильи, чёрный, как смоль, Нурислам Хамзиевич Бек. Ему видимо снилось что-то приятное, ибо он улыбался во сне.
В зале же все занимались своими делами. Кто читал газеты, кто обсуждал вчерашний футбольный матч, кто решал кроссворды. Кто-то умудрился притащить сюда нарды, и был слышен приглушённый стук костяшек и споры играющих.
Замполит Агеев спал в президиуме. Но глаза его были открыты. За многие годы сидения в президиумах бесчисленных собраний и совещаний он выработал в себе это профессиональное качество. В руках его была ручка и те, кто это видел впервые, могли подумать, что человек глубоко задумался о сказанном докладчиком. Но Агеев ничего не слышал, ибо спал. Но он, словно по сигналу тревоги, мог мгновенно проснуться, едва докладчик кончал речь и сделать вид, что очень внимательно слушал, будто ничего интереснее и не слышал в своей жизни.
Боле 50% сидящих в зале людей речь командира отряда не воспринимали вообще, ибо речь шла о том, о чём говорено было в авиации не одну сотню раз. А говорил Байкалов о безопасности полётов, приводил примеры расхлябанности и нарушения дисциплины, разгильдяйства и недоученности. Всё это приводило к различного рода происшествиям, начиная с комических, и кончая трагическими. Он приводил массу цифр и фактов, сравнивал их с другими годами, потом сводил всё это в пятилетку и сравнивал с прошлой пятилеткой. Получался какой-то чудовищный винегрет из лётных происшествий и предпосылок к ним. Потом всё это выводил в процентном соотношении по тем же годам и пятилеткам. Никакой лётчик галиматью эту в голове, конечно, удержать не мог.
А Байкалов между тем перешёл к приказам. Он вспоминал засекреченные за двумя нулями аварии и катастрофы, происшедшие за истекший год и пятилетку, сыпал цифрами раненых и погибших. Надо сказать, что редко бывал день, чтобы в громадной авиакомпании не происходило какое-нибудь происшествие. Всё это лётчики должны знать. Но не сметь разглашать посторонним и даже родным, ибо давали подписку о неразглашении.
Ещё 30% сидящих в зале людей слушали командира, что называется, вполуха. Им просто нечем было заняться. Общих тем для разговоров с соседями не было. Газетами они не запаслись. А спать не хотелось. И поэтому думали каждый о чём-то своём.
И только процентов 20, в основном молодые пилоты, которым всё ещё было в диковинку, слушали командира, мысленно поражаясь количеству всяких происшествий в «Аэрофлоте».
Байкалов уложился за 40 минут, успев, словно опытнейший гипнотизёр, усыпить к концу доклада почти весь зал. Это был не доклад, это был словно сеанс массового гипноза. Но вот он закончил речь и посмотрел на засыпающего Агапкина. Замполит Агеев мгновенно проснулся и внимательно, словно впервые видел, посмотрел на Байкалова.
- Прения по докладу, - объявил Агапкин. - Кто желает выступить?
Агеев, перестав рассматривать командира отряда, свирепо заводил взглядом по аудитории, словно желая сказать: никакой критики снизу не потерплю. Критика полезна и конструктивна только тогда, когда она идёт сверху.
Но выступать, а тем более критиковать желающих не было.
- Так что же, желающих выступить нет? - снова вопросил Агапкин, мысленно проклиная притащившегося на собрание Агеева и понимая, что выступающих не будет. Бесполезная говорильня всем уже давно надоела. Каждый желал одного: чтобы всё это быстрее кончилось. И ответом секретарю партийного бюро отряда была тишина зала.
Тогда попросил слова заместитель командира отряда Токарев. Говорил он прописные истины, повторяя, в принципе, речь командира и поэтому скоро выдохся.
- Кто ещё желает выступить? - снова обратился к залу Агапкин.
Для протокола ему нужно хотя бы трёх ораторов. На обычных собраниях, когда не было большого начальства, он делал так: записывал в протокол три - четыре оратора и их речи, якобы ими произнесённые. А фантазия у штурмана отряда была хорошая. Всё это конечно для проверяющих партийные документы. Но сейчас здесь был Агеев, который мог посетовать секретарю парткома ОАО Леднёву на пассивность собрания. А тот бы заглянул в протоколы и...
Поэтому Агапкин решил действовать иначе.
- Ну, вот вам, Радецкий, - обратился к командиру звена, - разве нечего сказать про химработы?
- А что говорить-то? - вынужден был встать тот. - Занятия провели, допуски получили, безопасность обеспечим.
Агапкин записал: выступил командир передового звена. Вся подготовка к летней навигации и авиационным химическим работам проведена с высоким качеством. Люди осознают значимость предстоящего периода и работ, намеченных партией по поднятию урожайности в стране. Безопасность полетов будет обеспечена, лётчики приложат для этого все свои силы и знания.
Вынудив таким образом подняться со своих мест ещё троих, он всё же создал какое-то впечатление активности зала. На этом подвели черту, и Агапкин с облегчением объявил перерыв, надеясь, что Агеев уйдёт. Так бывало довольно часто. Но на этот раз замполиту видимо нечем было заняться, и он не ушёл.
Вторая половина собрания началась по накатанному сценарию. Агапкин зачитывал заявления лётчиков, стремящихся вступить в КПСС, и называл имена рекомендующих. Потом читал характеристики и предлагал задавать кандидатам вопросы. Из зала их задавали, и кандидаты бойко отвечали. Потом все дружно голосовали: принять. Так прошли двое. Вышел третий. На первый вопрос, заданный его другом, он ответил.
- Ещё вопросы? - просил Агапов и... допросился.
- А можно мне вопрос задать? - поднял руку Агеев.
- Д-да, конечно, - уныло кивнул штурман отряда. Это сценарием предусмотрено не было.
- Что такое демократический централизм?
- Ну, сейчас юморина начнётся! - хихикнул сзади Митрошкин и отложил в сторону газету.
Парень замялся и поднял глаза в потолок. Ему нашёптывали, показывали знаками, что это подчинение меньшинства большинству. И парень, не уловив сути, выпалил:
- Демократический централизм – это когда те, кто внизу подчиняются тем, кто вверху.
Гомерический хохот сотряс зал, с запылившихся штор окон посыпалась пыль.
- Говорил же, юморина будет! - повизгивал Митрошкин. - Умру!
Агеев хмуро посмотрел на Агапкина, потом на Байкалова и его замполита. Последний на глазах стал становиться меньше размером. После того, как хохот утих, суть демократического централизма парню разъяснили.
- Ну, хорошо, - сказал Агеев. - А скажите, какое событие недавно произошло в партии?
Парню повезло. Про «судьбоносный» апрельский пленум он знал, поскольку все средства массовой информации долдонили о нём от зари до зари. И даже назвал, о чём говорил на пленуме генеральный секретарь. Правда, он представления не имел, что и как они там хотят перестраивать.
- Достоин,- загудел зал, - принять!
- Да, делу предан.
- Политику понимает.
- Телу предан, - юродствовал кто-то. - Принять.
Проголосовали единогласно. Новоиспечённый коммунист, красный, словно варёный рак, сел на своё место.
Четвёртому кандидату тоже задал вопрос Агеев:
- Вы устав партии изучали? - спросил он.
- Да, - кивнул тот.
- Согласны с ним?
- Да, - снова кивнул тот.
- Тогда скажите, что является основой партии?
- Политбюро и его центральный комитет, - бодро отчеканил тот, радуясь, что вопрос простой, но, заслышав смех в зале, прикрыл рот рукой. Агеев наклонился к Агапкину:
- Сколько ещё там у тебя... таких?
- Ещё четверо.
- И все такие же? Клоунаду устроили... вашу мать! Я сейчас извинюсь и уйду. Сошлюсь на занятость. Потом поговорим.
- Я перерыв объявлю, - нашёлся Агапкин.
- Мужики, так что же основой-то является? - спросил кто-то, выходя на перерыв. - Парень же всё правильно сказал. Основа у нас - центральный комитет партии. И политбюро.
Ему объяснили, что основой партии является первичная организация - ячейка.
- Чего-о? Какая ячейка? Я хоть и не коммунист, но лапшу на уши мне не вешайте, - обиделся задавший вопрос. - Кто же ей подчиняться-то будет, вашей ячейке? Да и предыдущий кандидат правильно сказал: что говорят сверху - то и делаем. Пусть мне в морду плюнут, если не так.
Ему пообещали плюнуть в морду, но он не успокоился.
- Всё у вас, коммунистов, в документах с ног на голову поставлено. Но ведь в жизни-то не так. По вашему, выходит, если я - первичная партийная ячейка и являюсь основой, то могу Агеевым командовать? И он побежит выполнять мои указания? Ха-ха-ха! Дурдом!
- Вынужден будет выполнять, если будет соответствующее постановление.
- Ха-ха-ха! Если сверху будет постановление, то он конечно выполнит. А снизу? Да где вы такое видели? Ха-ха-ха! Точно, дурдом!
- Ай-ай-ай! Ну, разве вот такому с позволения сказать индивидууму место в партии? - осуждающе закачал головой Митрошкин. - Не понимаешь мудрой и дальновидной политики. В известные времена твоё место было бы не в партии, а на параше.
- Сейчас другие времена, - огрызнулся парень. - Твоё-то место, в какой партии?
- Моё? - ухмыльнулся Митрошкин. - Моё место - на моём месте. Моя партия -
никаких партий. Без них как-то спокойнее. Я сам себе партия и хозяин. И не
большинство, не меньшинство мне не указы.
Митрошкин улыбаться мог, ибо стал командиром самолёта ещё во времена, когда Токаревым не была произнесена историческая фраза: кто не коммунист - тот не командир.
Пока был перерыв, Агеев что-то выговаривал окружившим его Байкалову, Агапкину, Токареву и замполиту отряда. Слова произносил, видно по всему, не совсем печатные, ибо у командира отряда лицо становилось всё суровее. Весь вид выражал его внутреннее кипение и как бы говорил: ну, подождите! Ждать осталось недолго.
После перерыва, когда в зале установилась тишина, командир отряда Байкалов взял устав партии и положил его перед собой.
- Ну, кто там у тебя следующий? - хмуро спросил Агапкина.
Следующий парень выходил к трибуне, как выходит приговорённый к смерти на эшафот.
- Так какой же основной девиз нашей родной коммунистической партии? - задал он вопрос. - Ну, отвечайте.
- Основной девиз нашей партии - это мир во всем мире, - бойко ответил кандидат.
- Ага! - командир не смог сдержать улыбки. - Попробуй тут не согласись. А над входом в наш штаб ты лозунг видел?
- Видел.
- Читал?
- Читал.
- Ну и что же там написано?
- Н-не помню, - замялся парень. - Забыл.
На политические лозунги в стране давно уже перестали обращать внимание, как перестают замечать надоедливую ежедневную рекламу какой-нибудь жвачки или женских бюстгальтеров. Мало того, их, смеясь, переиначивали. Так лозунг «Да здравствует знамя великого Ленина» на центральной улице Бронска какие-то шутники превратили в «Да здравствует знамя великого Лёни». Имели в виду Брежнева, который формально тогда ещё был у руля государства. Власти спохватились только на третий день. Три дня весь город веселился.
- Там написано: всё для блага человека, всё во имя человека, - сказал Байкалов - Согласны вы с этим?
- Согласен, - почему-то едва заметно ухмыльнулся экзаменуемый кандидат. - Да их много этих лозунгов и все хорошие, - добавил он, подавив улыбку.
- Ну, ладно. А вот скажите, что такое КПСС?
- Это партия, - уверенно ответил кандидат и как-то странно посмотрел на хмурого командира. Чего же, мол, тут непонятного. Все знают эту аббревиатуру.
- Понятно, что не... мафия, - брякнул командир отряда и тут же поправился. - Я прошу подробнее объяснить.
- Ну, это ум, честь и эта... как её, совесть наша. То есть нашей эпохи. Такой лозунг висит всюду.
- Ум, честь и совесть наша? - переспросил командир и обратился к залу. - Все так думают?
Что думали в зале - неизвестно. Ответом ему было гробовое молчание. Даже беспартийные, которые обычно выдавали на такие вопросы какой-нибудь юмор, молчали. Слишком уж двусмысленными были вопросы, задаваемые залу. И кем? Командиром лётного отряда.
Кандидата забраковали.
Второму Байкалов задал единственный вопрос:
- Каковы цели и задачи партии?
Ни о целях, ни о задачах кандидат ничегошеньки не знал. Честно говоря, не знали точной формулировки и несколько «махровых» коммунистов, сидящих в зале. Кандидат что-то лепетал о построении коммунизма, но в зале раздались смешки, и он замолк. Ведь коммунизм - это все знали - партия во главе с Хрущёвым обещала в 80-м году. Сейчас шёл год 85-й. И если это коммунизм, то... какого же чёрта теперь делать партии, если она его, этот коммунизм, уже построила?
И этот кандидат ушёл на второй круг.
Следующий соискатель партийного билета срезался на правах и обязанностях члена КПСС. Единственное, что сказал, это о правах платить членские взносы, чем вызвал ветерок негодования в зале.
- Держи карман шире, - прокричал кто-то. - За что им платить?
- Партию нужно подкармливать, чего доброго отощает. Что тогда делать без неё будем?
- Ну! Ей же тяжело живется. Она все тяготы с народом делит.
- Да уже поделила всё, делить больше нечего.
В итоге дали отсрочку и этому кандидату, который неожиданно обрадовался.
- Куда же таким глупым в народный авангард? - восклицал Митрошкин. - Разве с такими людьми коммунизм построишь?
- Дурачок, он уже построен.
Последнему кандидату всё же дали добро. Он знал о целях и задачах. Знал права и обязанности. Успел таки прочитать.
- Для сведения следующих кандидатов, кто собирается вступить в члены, - сказал командир отряда, вставая и похлопывая по ладони небольшой брошюрой устава партии. Потом поднял её и потряс над головой. - Эту книжицу вы должны знать не хуже руководства по лётной эксплуатации самолёта. Кому не понятно?
Понятно было всем.
- Собрание закончено, - объявил Агапкин. - Кому нужно на партком для
утверждения в должности - собраться здесь в составе экипажей в четыре часа. В этом же зале.
-----------------------------------------------
Заседание партийного комитета объединённого отряда началось ровно в четыре часа в актовом зале. В средних и задних рядах зала разместились техники, мотористы, пилоты. Ближе к сцене в первых рядах разместилось всяческое начальство. Попробуем перечислить всех.
- командир лётного отряда Байкалов.
- заместитель Байкалова Токарев.
- замполит лётного отряда Ахунов.
- начальник штаба отряда Чувилов.
- инженер отряда Зевин.
- секретарь партбюро отряда Агапкин.
- командир 1-й эскадрильи Нурислам Бек.
- командир 2-й эскадрильи Глотов.
- два заместителя вышеуказанных командиров эскадрилий.
- восемь командиров звеньев из обеих эскадрилий.
- и, наконец, два помощника командиров эскадрилий.
- шесть секретарей (по три с каждой эскадрильи) профсоюзных, комсомольских и партийных.
От объединённого отряда присутствовали:
- председатель профсоюзного комитета ОАО.
- секретарь ВЛКСМ (кто забыл - всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи) объединённого отряда.
-секретарь парткома ОАО Леднёв.
- замполит ОАО Агеев.
- начальник штаба ОАО Шилов.
- начальник инспекции по безопасности полётов ОАО Кухарев.
- заместитель Боброва по лётной подготовке, недавний выпускник академии ГА Заболотный.
Нет, кого-то всё же забыли. Ну да ладно. Итак, Заболотный. Лётчики его не знали, особенно молодые. Почти никто не помнил, на чём он летал, да и летал ли вообще? Те же, кто его знал, утверждали, что летал он нисколько не лучше посредственного второго пилота. Так потом и вышло, когда его не допустили к самостоятельным полётам и назначили дополнительную тренировку из-за плохой техники пилотирования. За 6 лет пребывания в академии летать он совсем разучился. Да и не мудрено. Не он один был такой. Но зато выпускников академии ставили на руководящие должности, начиная от командира эскадрильи и выше. Немало дел смешных и серьезных натворили эти академики, за шесть лет разучившиеся летать, но призванные по роду профессии учить летанию. Они катастрофически теряли лётную практику и в кабине чувствовали себя не хозяевами, а гостями.
А ещё в зале сидели несколько человек с лётными делами абсолютно не знакомые. Это были две женщины - маляры из РСУ (ремонтно-строительный участок), и несколько мужчин из разных наземных служб: АХО (административно- хозяйственный отдел), из службы спецавтотранспорта, службы УВД и других. Все они были члены парткома ОАО. За что им предстояло голосовать и кого на что утверждать, они абсолютно не представляли, как и не знали никого из лётчиков. Не правда ли, интересно?
Такое внимание к лётчикам ПАНХ было только раз в году перед вылетом на АХР. И этому было своё объяснение.
Партия уже давно, ещё с незабвенного Никиты Хрущёва, выдвинула лозунг догнать и перегнать Америку не только по части Космоса и ракет, но и по уровню сельскохозяйственных продуктов на так называемую душу населения. А вот это-то как раз и не получалось. Мяса советские люди не объедались, в молочных реках не купались, как когда-то обещал незабвенный Никита. В магазинах Советского Союза мясо можно было найти в нескольких городах и то далеко не всегда. И на поднятие урожайности были брошены целые авиационные дивизии самолётов Ан-2. Только в Бронской области работало больше сотни самолётов. Каждый за день выбрасывал на колхозные поля 50-80 тонн всевозможных удобрений. Нетрудно подсчитать, сколько выбрасывалось за месяц. По всему Советскому Союзу низвергалось на поля сотни тысяч тонн не всегда нужных земле и не везде необходимых удобрений. Просто выбрасывали всё, что давали. Например, земле, страдающей от избытка калия, подсыпали его ещё больше. Калий - это красный порошок, мокрый и тяжёлый, словно глина. А на поля, где он требовался, сыпали мочевину. Притом сыпали не всегда в нужных количествах. Эффекта было мало. Вот это и называлось первым туром АХР. Были ещё второй и третий, но о них позже.
Для таких работ в каждом колхозе и совхозе подбирались посадочные площадки для самолётов и на них устраивались временные аэродромы, так называемые оперативные точки. Туда свозились эшелоны удобрений, которые сваливались под открытым небом. Редко в каком хозяйстве были склады. Что творилось на этих площадках через несколько лет трудно представить. Это надо видеть. Пером, как говорится не описать. Но мы попробуем. Попозже.
Практически с апреля по октябрь жизнь на таких аэродромах не замирала. Самолёты по полгода прописывались на полевых аэродромах. И тут мы были впереди планеты всей безо всякого сомнения. Но вот результат был весьма сомнителен.
Страна жила по декадным, месячным, квартальным, полугодовым, годовым и пятилетним планам. Со временем ввели и планы по обработке гектаров авиацией ПАНХ. Скоро она стала заложником этих планов, ибо планировалось всё от достигнутого. Если в прошлом году сделали столько-то, то в следующем запланируют на 20% больше. И так из года в год. Наступил срок, что стали планировать столько, сколько и земель-то в иных хозяйствах не было. Но попробуй ты не выполни план. Спрашивали строго, да и премий не платили. И начались приписки.
Лётчиков долго и муторно готовили к этому виду работ. Занятия, занятия, занятия. Не без оснований полёты на АХР считаются самыми сложными. Действительно, целыми днями летать на пяти метрах над землёй способен только ас. Иногда летали и на метре, хотя ниже пяти запрещалось. Это была воздушная эквилибристика. Но к таким полётам лётчики были готовы. Тут уж командиры учили на совесть и тренировали, сколько требовалось, ибо цена недоученности здесь одна - жизнь.
Итак, сегодня начнётся и закончится - не убоюсь этой фразы - самый ненужный и бюрократический этап в их подготовке: утверждение состава экипажей парткомом объединенного отряда. И утверждать их будут люди, многие из которых не связаны с лётной спецификой. Но зато они - члены парткома. Это всё равно, как скажем, мы, никогда не видевшие моря, взялись бы утверждать командира подводной лодки.
Такова была система. Но, наверное, так было не только в авиации. Без участия партии ведь тогда нигде и ничего не происходило.
Завтра - послезавтра пилоты разлетятся по разным полевым аэродромам и будут там полными хозяевами своих дел. Там не будет ни командиров, ни замполитов, ни партийных чинодралов. На точке царь и бог - командир самолёта.
Скорей бы! Как всё тут надоело! Лучше уж в грязь, холод и неустроенность быта, чем торчать в этом дурдоме, как между собой называют пилоты всю эту базовую бестолковщину, нервотрёпку и неразбериху.
Скорей бы почувствовать себя ни от кого независимым, скорей бы!
--------------------------------
Георгий Александрович Клёнов был утверждён командиром самолёта Ан-2 год назад, проработав вторым лётчиком три года. Наступающий сезон АХР был для него не первым. Вторым пилотом к нему определили опытного химика Малышева Диму, а техником Зародова. С ним Клёнов начинал свою лётную деятельность в качестве второго пилота. Они тогда работали в экипаже опытнейшего командира Зубарева, ушедшего в прошлом году вместе со своим командиром звена Маниловым на пенсию.* Не смогли больше выносить порядков системы.
* Подробно об этом экипаже написано в повести «Командировка на химию».
А ведь обоим на двоих не было и 80 лет. Их отпустили без особого сожаления. В Аэрофлоте, несмотря на хроническую нехватку лётных кадров, людей отпускали без сожаления. Опытными пилотами тут никогда не дорожили. Тратили время, деньги, большие ресурсы и готовили других. Благо в то время ещё не знали перебоев ни с топливом, ни с техникой. Так Манилов стал пожарником в аэропорту, а Зубарев сторожем на автомобильной стоянке.
- Ну что же, начнём, пожалуй, - встал Леднёв. - Порядок таков: нам командир отряда представляет экипажи, мы знакомимся, беседуем с ними и утверждаем или... не утверждаем. Учтите, если не утвердим - вылетать экипаж на оперативную точку не может. С ним будут заниматься дополнительно.
Байкалов представил первый экипаж. Все трое, заметно волнуясь, вышли вперёд и предстали пред очи членов парткома.
- Какие вопросы есть к экипажу? - обратился к членам парткома Леднёв.
- Как вы понимаете свою роль в обеспечении безопасности полётов? - спросил Агеев командира экипажа.
- В строгом выполнении всех инструкций, указаний и рекомендаций управления и министерства, - привычно, словно читал знакомую молитву, начал тот, - а также к требовательности к себе и подчинённым. Не допускать панибратства, разгильдяйства,
распития спиртных напитков...
- Достаточно, - остановил замполит, - вопрос освещен.
- Сколько лет вы работаете на АХР? - задали вопрос технику.
- Десять лет уже.
- Летите с желанием на точку?
- Конечно, - улыбнулся тот.
- А чему вы улыбаетесь?
- Да потому что хочу скорее улететь. Надоело тут, на базе, бездельничать.
- Что, значит, бездельничать? - нахмурился начальник штаба ОАО Шилов.
- Да я в том смысле, что мой самолёт готов к вылету, а вызова нет. А хочется скорее поработать на благо страны, - поправился проговорившийся парень.
К технику вопросов больше не было. Настала очередь второго пилота.
- Каково ваше семейное положение? - задали ему вопрос.
- Холост, живу в обшаге, - ответил тот.
- Где живете? - поморщился Агеев. - Есть слово общежитие.
- Нет, это обшага, - возразил лётчик. - Там нет горячей воды, холодная бывает с перебоями, спать холодно, да ещё и эти, - он сложил ладони тыльными сторонами и энергично пошевелил пальцами, - замучили. Какое же это общежитие?
На минуту воцарилась тишина. Такого ответа не ожидали. Выход нашёл начальник инспекции Кухарев.
-Мы в вашем возрасте и не такое видели.
- Это временные трудности, - поддержал инспектора замполит Агеев и поспешил со следующим вопросом:
- Дисциплинарные взыскания имеете?
- Имею от командира отряда за нарушение формы одежды.
- Объясните подробнее?
- Я где-то потерял форменный шарф, вместо него пришлось другой одеть.
- Как можно потерять шарф? - удивился Шилов. - Это же не иголка. Может, ты был пьян?
Василий Васильевич с недавних пор бросил пить - барахлило сердце, и как бывает в таких случаях, стал подозрительно относиться ко всем, кто водил дружбу с Бахусом.
- Я не пью, - ответил лётчик стандартной фразой.
Утвердили и этот экипаж. Настала очередь экипажа Митрошкина.
- Кто у вас в экипаже секретарь партийной ячейки? - спросил Агеев.
- У нас такого нет, - ответил Митрошкин.
- Как это нет? - опешил Агеев. - Почему? - и с осуждением посмотрел на Агапкина и Байкалова. - Это непорядок. Что за принцип формирования экипажей?
- А зачем он нам, если в экипаже нет коммунистов.
- Ах, вот в чём дело, - разочаровался замполит. - Тогда комсорга назовите?
- А у нас и такого нет. Вышли из возраста. Но душою мы с комсомолом, - осклабился Митрошкин.
- Как же вы формируете экипажи, Агапкин? - удивился Агеев. - В коллективе нет ни парторга, ни комсорга.
- Экипажи формирую не я, а командиры эскадрилий. А утверждает их командир отряда с учётом психологической совместимости.
-Вы должны их формировать и с учётом партийно-политического фактора, - назидательно произнёс секретарь парткома. - Прошу учесть это на будущее.
- Зато мы все члены профсоюза, - снова улыбнулся Митрошкин. - И профорг у нас есть, вот он, - кивнул на второго пилота. - Он же и бухгалтер.
- Почему... бухгалтер? - Леднёв стащил с переносицы очки и подозрительно уставился на улыбающегося Митрошкина. - Вы сюда шутки шутить пришли? Почему бухгалтер?
- Бумаг много у него, ему на АХР летать некогда и про безопасность полётов размышлять. Он бумаги едва успевает оформлять.
Теперь на Митрошкина внимательно уставились все. Леднёв поискал глазами Заболотного.
- Поясните?
- На АХР действительно много документов, - ответил тот, - но мы их не можем отменить. Все они утверждены управлением и министерством.
- Ну что же понятно. Но вот как быть с тем, что в экипаже нет ни коммунистов, ни комсомольцев? Может ли такой экипаж обеспечить безопасность полётов? Я вас спрашиваю, Заболотный?
- Это наша недоработка, - ответил тот. - Мы пересмотрим состав экипажа.
- Нет, мы не будем пересматривать этот экипаж, - вдруг встал Байкалов. - В этом составе он работает уже два года. А потом где я вам возьму коммунистов в каждый экипаж? - довольно резко произнёс он.
Повисла неловкая пауза. Все знали характер Байкалова. Если он, как говорят, закусил удила с ним лучше не спорить.
- Ладно, - произнёс, наконец, Леднёв. - Раз вы, Байкалов, уверены в этом экипаже, давайте оставим. В конце концов, вы лучше знаете своих людей. Кто за такое решение?
Члены парткома проголосовали единогласно. Настала очередь экипажа Клёнова.
- Взыскания раньше имели? - спросили его.
- Имел, но они уже сняты. За опоздание на работу - автобус тогда подвёл, а другое за повреждение самолёта... быком.
- За... что? - теперь Леднёв нацепил очки на кончик носа и недоверчиво уставился на Клёнова. – Какой ещё бык?
- Колхозный.
- Помню эту историю, - сказал начальник инспекции Кухарев. - Им колхозный бугай, забредший на аэродром, руль поворота тогда повредил. А они не доложили на базу, как положено.
- Копеечное дело, - подал голос командир эскадрильи Бек. - Они тогда всё сами и исправили. Вот он, - кивнул на Зародова, - это и ремонтировал.
- Дело не в сумме ущерба, а в нарушении дисциплины, - посуровел Агеев. - Положено было на базу доложить - значит надо докладывать. Это же безопасность полётов.
- Какая там безопасность! Бык рогом дырку в полотняной обшивке сделал. Заклеили - и все дела, - не сдавался Бек.
- Не будем спорить, - отмахнулся Леднёв. - Но, всё-таки, почему два нарушителя в одном экипаже, Байкалов?
- Этот инцидент произошёл три года назад, - резко ответил командир. - Срок взыскания давно вышел. У каждого из нас когда-то были проступки. Где же я ангелов возьму?
- Понятно, - почесался секретарь парткома. - Скажите, Клёнов, каковы ваши действия в случае летного происшествия?
- Опечатать самолёт, сдать под охрану, доложить на базу и ждать комиссию.
- Техник тоже так думает?
- И техник так думает, - ответил Зародов.
- Рекомендую утвердить, - предложил Агеев.
А вот про Малышева даже не вспомнили, и это его отчасти даже оскорбило. Как будто он и не член экипажа. Хотя с другой стороны был рад, что не приставали с всякими дурацкими вопросами.
Через час утвердили последний экипаж. Каждый сыграл свою роль в этом никому не нужном спектакле. Воистину, весь мир - театр, а люди в нем - актёры. Каждый играет свою роль. И более или менее зрителями этого спектакля были члены парткома, простые работяги. Им было и в диковину и в удивление, что от их голосования зависела дальнейшая жизнь этих молодых, весёлых и жизнерадостных ребят, работу которых они абсолютно не представляли, но, тем не менее, понимали, что она требует от них недюжинного здоровья, знаний и любви к своей профессии.
- Подведём итоги, - встал из-за стола Леднёв. - Итак, все вы, товарищи, прошли утверждение партийным комитетом объединённого отряда. И мы теперь тоже несём за вас ответственность. Тяжела ваша работа, но вклад ваш в повышение безопасности огромен. Стране нужно больше хлеба. Такую задачу поставили перед нами партия и правительство. И мы её выполним. Желаю всем удачи. Все свободны.
Агапкин посмотрел на часы: ну и денёк, весь день заседали. Подошёл Байкалов и протянул списки экипажей.
- Завтра отнесёшь Леднёву на утверждение. Нет, лучше послезавтра. Он забудет к тому времени все фамилии. Если конечно ещё вообще читать будет.
Штурман молча кивнул. Уже более 10 экипажей работали на АХР без всякого утверждения парткомом. Весна оказалась ранней, заказчики настойчиво требовали самолёты, и было не до заседаний. Да и план требовал бы тот же партком. В авиаотряде, где за сутки взлетали и садились больше двух сотен всяких летательных аппаратов своих и транзитных трудно разобраться, кто, куда и зачем полетел. Да никто и не разбирался. Раз летит - значит надо. Этим и воспользовались. После завтра Леднёв, не догадываясь, утвердит и тех, улетевших. В отряде более 150 человек, вспомни-ка, кто был на парткоме, кто не был. Да и не будет никто вспоминать. А в плане работ - это главное -каждый сделает свою отметку: мероприятие проведено. Пожалуйста, проверяйте, всё запланированное выполнено!
--------------------
Лётчики выходили из зала оживлённые. Обменивались мнениями и впечатлениями. Это же надо, столько начальства ради них собиралось. Но наконец-то всё кончено.
- В прошлом году, - говорил Митрошкин, - Агеев пристал, как банный лист к известному месту, к моему технику. Мне тогда на некоторое время другого закрепляли, тот был членом партии. Не специально, просто старый техник заболел. Как, спрашивает его Агеев, ты будешь проводить партийное собрание на оперативной точке? Тот ему: я же один коммунист в экипаже, с кем же мне собрание проводить? С самим собой? А ты, говорит замполит, открытое собрание делай. Это уже три человека. Техник спрашивает тогда Агеева: что, товарищ замполит, и протокол вести нужно? А как же, отвечает тот, без протокола? По прилёту на базу сдашь его секретарю своей парторганизации. Агапкину, значит. Ну, не дурдом ли?
- На троих на точке известно, какие протоколы пишутся, - многозначительно сказал кто-то. - Стеклянные. - И захохотал, представив, как сдают Агапкину протоколы о распитии на троих деревенского самогона.
- Техник оказался не дурак, - продолжал Митрошкин, - и спрашивает опять замполита: как быть, если на собрании ячейки будут приняты взаимоисключающие решения? Мол, партия в лице авиатехника приняла одно решение, а командир требует согласно НПП (наставление по производству полётов). Ведь он на точке старший и все приказы его обязательны. Агеев подумал и с прямолинейной твердолобостью коммуниста ответил, что решения партии везде и всегда обязательны.
Покурив у штаба, народ расходился. Кто к остановке автобуса, кто в кафе выпить пива, а кто в ресторан дёрнуть что-то покрепче в честь окончания своих мытарств. Ведь на оперативной точке пить запрещено категорически. Даже в выходной день. Представьте теперь, что на оперативных точках живут одни трезвенники. Они же работают в отрыве от базы порой по полгода.
А вот собрание партийных ячеек проводить можно. Открытое. На... троих.
Я специально подробно описываю, читатель, эти мероприятия, чтобы тебе, не вхожему за кулисы Аэрофлота, не показалось, что лётчики только и делают, что летают. Тебе, купившему, нет - доставшему, билет, откуда знать, что делалось в самой закрытой отрасли транспорта - гражданской авиации, второй по закрытости после Советской армии и ВМФ. Помните, тогда не падали самолёты и вертолёты, их не угоняли и не захватывали. У нас не тонули подводные лодки и другие корабли.
Авиация была гражданской, но порядки здорово напоминали военные. В ней действовал устав о дисциплине, полностью списанный с военного. За нарушение формы одежды (например, не тот цвет носок) можно было получить выговор и временно лишиться работы. Могли отстранить от полётов. Автор этих строк когда-то получил выговор в приказе за то, что при 30-градусной жаре держал в руках фуражку, место которой, согласно инструкции по ношению форменной одежды, было на голове. А уж попробуй распустить галстук!
На служебной территории предписывалось ходить только в форме, независимо летаешь ты или нет. Даже если ты приехал в аэропорт по своим личным делам. Ежемесячно устраивались так называемые строевые смотры. Лётчиков выстраивали в одну шеренгу, звучала команда: «Брюки поднять!». И проверялся цвет носок и цвет туфель. Если не тот - такой человек от полётов немедленно отстранялся. Но надо отдать должное: формой и спецодеждой всех обеспечивали бесперебойно. А вся спецодежда, унты, шубы, куртки и прочее выдавалось бесплатно. Что было, то было. Сейчас даже за фото на пропуск берут деньги. Капитализм-то, оказывается, тоже учёт.
И ещё. Все без исключения лётчики гражданской авиации проходили военную подготовку и были офицерами. Так, на всякий случай. Ведь переход от войны холодной к войне «горячей» полностью зависел от кремлёвских выживших из ума маразматиков. Вспомните Афганистан. Не тут ли кроется точка отсчёта начала развала Советской империи?
Роман о буднях гражданской авиации России времён
перестройки и рыночных отношений.
книга 1.
ГЛАВА 1. С У Е Т А С У Е Т
год 1985
Суета, суета, суета!
Суета день и ночь в авиации.
Кто всё это познает, тогда
Может впасть в состоянье прострации.
Командир Бронского объединённого авиаотряда гражданской авиации Фёдор Васильевич Бобров не любил селекторных оперативок. Согласно приказу министерства таковая проводилась ежедневно. Очная же, расширенная, с начальниками всех служб и их заместителями - раз в неделю. Так и только так предписывали работать высочайше утверждённые документы. Но при каждом удобном случае Бобров старался собрать командиров лётных подразделений и других начальников служб у себя в кабинете. Одно дело - слушать обезличенный голос из динамика совсем другое, слушая, видеть лицо собеседника. Ни один, даже очень хороший руководитель не сможет добиться по радио желаемого так, как это можно сделать при личной встрече. А потом за долгие годы руководства предприятием, когда ещё селекторов и в помине не было, у него выработалась потребность ежедневно видеть основных своих заместителей.
Ещё по пути в аэропорт, мягко покачиваясь в шуршащей колёсами по мокрому асфальту «Волге», он решил: сегодня оперативка будет очная. Причина тому была. По радио и телевидению уже третий день говорят о каком-то судьбоносном пленуме, состоявшемся в Москве под руководством нового генерального секретаря партии. Этот новый удивительно молодой после бывших старцев (про себя он называл их рухлядью) генсек говорил о какой-то перестройке (сколько их было?) и новом мышлении (а это что такое?). За последние годы к чехарде с генеральными секретарями привыкли и ничего путного от них уже не ждали (что взять с ходячих трупов?), но вот этот, хотя и говорил теми же партийными штампами, но зато говорил безо всяких бумажек. Да и в речах его порой проскальзывало такое, за что раньше бы по голове не погладили. Впрочем, первому лицу это позволительно. Тем не менее, такие речи настораживали. Чутьё опытного хозяйственника и администратора подсказывало Боброву: спокойной, застоявшейся жизни в громадной многонациональной стране может придти конец. И он хотел обменяться мнениями с подчинёнными по этому вопросу.
Но была и ещё одна причина. Мощный циклон, зависший над регионом, второй день лихорадил аэропорт. Возникла сбойная ситуация. Много рейсов, как своих, так и транзитных, задерживалось на неопределённое время. Вчера поздно вечером из своей квартиры он позвонил начальнику пассажирских перевозок Прикусову. Трубку взяла жена и довольно раздражённо ответила, что тот ещё не вернулся с работы. Бобров, извинившись, набрал номер его рабочего телефона. Хриплым от усталости и бесконечных объяснений с отчаявшимися улететь пассажирами голосом начальник перевозок ответил, что задерживаются уже больше тридцати рейсов. И задержки нарастают, как снежный ком. Аэровокзал буквально забит пассажирами. Люди спят на полу, расстелив газеты. В гостинице мест нет. У него в приёмной расположился полковник медицинской службы вместе с семьёй. А за дверьми толпа людей, требующих книгу жалоб. Как будто после записи в неё всего того, что они думают об «Аэрофлоте», туман рассеется. Синоптики же клянутся, что рассеется он не раньше завтрашнего дня.
За последние годы Бобров сильно поседел, но седина эта его нисколько не портила, а наоборот придавала какую-то импозантность. Юношески стройный, в туфлях на высоком каблуке, небрежно хлопнув дверцей машины, командир, не спеша, как и подобает солидному руководителю, проследовал в здание штаба. Одет он был в новый, сшитый в специальном ателье костюм с золотыми, недавно введёнными погонами (раньше были шевроны на рукавах) и ослепительно белую рубашку с безукоризненно повязанным галстуком. Проходя по длинному коридору здания, степенно кивал встречающимся сотрудникам и сотрудницам. Последние воровато оглядывались ему вслед, и на лице их отражалась целая гамма чувств. К своему кабинету он подходил уверенной походкой, ступал прямо и твердо, слегка раздвинув плечи и приподняв голову. Вся походка его, все движения словно говорили: я здесь хозяин и только я - заслуженный пилот СССР Фёдор Бобров. Действительно он был царь и бог авиации громадного региона, на котором могла бы разместиться Франция с Бельгией, да ещё и осталось бы что-то для такой мелочи, как Монако и Люксембург.
Бобров умел нравиться людям. Все сотрудницы штаба, даже самые юные, были чуточку в него влюблены. В свои более чем 50 лет он выглядел довольно молодо и импозантно. В приёмной, завидев его, из-за стола выпорхнула секретарша.
- Здравствуй, Ольга! - первым приветствовал её Бобров. - Прекрасно выглядишь. Что весна делает с женщинами.
- Вы не хуже, Фёдор Васильевич, - зарделась девушка. - Докладываю: звонил дежурный по обкому партии, заказал пять билетов на Москву на дневной рейс. Выполнено. Три билета тоже на Москву заказали из Кировского райкома партии. Тоже выполнено. Два билета на Сочи просил какой-то секретарь парткома из какого-то строительного управления СУ-2. Я отказала. Для этих - она выразительно посмотрела на командира - брони нет. Да и билетов на Сочи нет на всю неделю.
- Фамилия этого секретаря есть?
- Да, телефон и фамилию я записала, - вышколено ответила секретарша. - Я что-то сделала не так, Фёдор Васильевич?
- Всё так, Ольга. Но со строительными организациями ссориться нельзя. Это не макаронная фабрика. Позвони этому секретарю, извинись и скажи, что билеты будут на нужное ему число. Дай ему телефон Прикусова тот всё сделает.
- Всё поняла, Фёдор Васильевич, - опустила глаза девушка.
Она прекрасно знала, что по её указанию от имени командира два билета продадут сверх допустимой нормы. Это будут так называемые билеты двойники. А Прикусов позаботиться, чтобы завтра в Сочи улетел этот неведомый ей секретарь парткома с женой. Людям же, купившим билет ранее, будут принесены извинения от имени «Аэрофлота» за происшедшее недоразумение. Их пообещают отправить следующим рейсом. И отправят через день-другой. Ей стало жаль людей, на которых выпадут места-двойники, и она вздохнула.
- Ну-ну, ничего страшного не произойдёт, - слегка похлопал её по плечу Бобров и взглянул на часы. - К половине десятого соберёшь всех начальников служб на оперативку. Потом договорись с начальником дорожно-строительного управления о встрече. Я к нему сам поеду. Что-то опять они забросили работу по удлинению взлётной полосы. На подпись что есть?
Секретарша протянула объёмистую папку и сказала, что на его рабочем столе лежит столько же. Бобров поморщился. Как и все истинные лётчики, он не любил бумаги. Но не было дня, чтобы он не имел с ними дела. Бумаги отнимали львиную долю рабочего времени.
Войдя к себе в кабинет, он аккуратно снял пиджак и повесил во встроенный шкаф. В кабинете было жарко, и предусмотрительная Ольга заранее открыла форточку. Она знала, что командир, работая с документами, много курит и дым иногда в помещении плавает слоями, словно облачность. Бобров расслабил узел галстука и сел во главе Т - образного стола, положив рядом сигареты и зажигалку. Придвинул к себе папку с документами. В эти утренние часы работать он любил. До начала оперативки его никто не отвлекал, а все телефонные звонки, если они были не срочные, секретарша брала на себя. А звонили в основном по поводу билетов, которых в кассах никогда не было. И Ольга решала, кому отказать, а кому отказывать нельзя. А кому вообще нельзя отказывать она прекрасно знала. А Бобров подумал о тех двух пассажирах, которые не улетят в Сочи по его вине. Но что делать? Такова жизнь в этой стране. Всем и всего в ней вечно не хватает. Впрочем, нет, не всем и не всего. У кого-то есть всё. И кто-то получает желаемое по первому требованию. А эти двое наверняка достали билет за взятку.
Самая крупная и бестолковая авиакомпания мира напрягала все силы, чтобы справиться с всё возрастающим потоком пассажиров, но тщетно. Люди часами, да какое там, сутками, давились в очередях, чтобы достать билет. Слово купить давно забыли. Билеты для простых смертных не всегда были даже за взятки. Тем не менее, не было самолёта, который не улетал бы с несколькими пустыми креслами. А иногда в салоне пустовали с десяток мест. Помимо брони обкома, райкомов райисполкомов и прочих чиновничьих структур Советской власти в изобилии расплодившихся за последние годы была ещё и личная броня его, Боброва. Два места на каждый рейс. На Сочи она уже была продана. За ней к нему часто обращались свои же работники, не имеющие возможности улететь кто в командировку, кто в отпуск. От кассы им давали от ворот поворот; со своих сотрудников взятку не получишь, ибо билет им положен бесплатный.
Но были ещё брони неофициальные, как-то: броня начальника перевозок, брони начальников смен и просто брони кассиров. Последние же, пользуясь своим положением, хамели до беспредела. В итоге на некоторые рейсы всевозможные эти брони доходили до 50% и даже больше. Такие билеты продавались только знакомым и знакомым знакомых и уходили за бутылку-другую коньяка или за дефицитную парфюмерию. Или за коробку шоколадных конфет. Билеты держали до конца регистрации, в надежде, что подойдёт кто-то знакомый. В итоге улетали не занятые кресла. А у касс практически всегда висели таблички с надписью «Билетов нет». Из-за зарешеченных окошек надменно и снисходительно поглядывали, лениво позёвывая, на давящуюся толпу кассиры. Иногда окошки открывались, чтобы продать несколько билетов на проходящие транзитом рейсы и тогда в толпе начиналась ещё большая давка. Кому-то везло. Но горе инвалиду или беременной женщине, окажись они в этой очереди.
Кассиры иногда попадались с взятками ревизорам. Тем, которых ещё не смогли подкупить. Тогда таких кассиров выгоняли и передавали дело в прокуратуру. Но пришедшие на их место делали то же самое. Система была отработана. В стране давно забыли фразу: купить билет. Знали: достать билет. Как, в общем-то, и всё остальное, кроме, пожалуй, хлеба и ещё кое-чего не многого, что не было дефицитом.
Бобров прикурил сигарету и, откинувшись на спинку кресла, открыл папку. Вот и первая бумага. Это рапорт начальника АХО (административно-хозяйственный отдел). В нём просьба разместить вновь прибывших специалистов в гостинице аэропорта, так как в общежитии мест нет. Он вздохнул и раздавил сигарету в пепельнице. Уже почти два этажа гостиницы было заселено сотрудниками аэропорта: лётчиками, техниками, диспетчерами и их семьями. Но ведь гостиница не для этого сделана. А что делать? Иначе люди уволятся, а в аэропорту и без того дефицит кадров. И он, командир, должен как-то удержать их, что-то наобещать, заведомо зная, что обещания эти вряд ли будут выполнены в установленный срок. Слишком многое зависит в этом вопросе не от него.
А обещать Бобров привык в последнее время без особых угрызений совести. А чего же! Вот обещали коммунизм к 80-му году. Где он? Уж если партия обещает и не выполняет сказанное, что же ему делать? Такие свои обещания про себя Бобров называл липовой дипломатией. По принципу слов не жалко, а человеку на какое-то время приятно. И он не увольняется. Потом назовут его обманщиком, будут напоминать на собраниях: где обещанное жильё? А что он может сделать? Экономической самостоятельности у предприятия нет никакой. Всё, что зарабатывает объединённый отряд, забирает государство. Оно же выдаёт деньги на зарплату. Все остальные ресурсы, в том числе самолёты и квартиры получают по разнарядке. Казалось бы, всё тут легко и просто. Но ресурсы порой есть только на бумаге. Хотя, это уже не его, Боброва, вина. Всё что дают, он получает. Да ещё и пользуясь связями, прихватывает сверх лимита.
За всё это с него требуют только одно: выполнение государственного плана. А с кем его выполнять? Вот справка с отдела кадров: за прошлый год в одной только АТБ (авиационно-техническая база) уволилось 255 человек. Вновь принято 240. Практически стопроцентная текучесть. А ведь этих вновь принятых нужно научить нелёгкой специфике работы - не фуфайки для зеков в АТБ шьются, а обслуживается сложная техника. А люди, едва научившись работать самостоятельно, напишут рапорт на увольнение. С жильём, скажут, у вас не фонтан. А где фонтан? Конечно у нефтяников да газовиков с этим легче, да и заработная плата больше. И там с удовольствием берут специалистов из авиации.
Будь у него свободные деньги, уж он как-нибудь в пятилетку по многоэтажному дому строил бы. А так, что ж. Один дом за семнадцать лет выпросил у местных властей. Это капля в море для такого отряда, как Бронский, перевозящего только одних пассажиров в год более двух миллионов. А сколько грузов и почты! А сколько вахт перевозят вертолёты? Доходы отряд получает большие, но всё это уходит государству. Что дальше делается с их деньгами - никто не знает.
Структурно лётная служба объединённого отряда состояла из четырёх лётных отрядов, в составе которых было четырнадцать эскадрилий. Первый и второй отряды - чисто транспортные и специализировались только на перевозке пассажиров и грузов. Они имели самолёты Ту-134, Ту-154 и Ан-24. Третий отряд включал в себя более 60 самолётов Ан-2. Это были многоцелевые машины, выполняющие много различных работ в народном хозяйстве. Их же привлекали и для перевозки пассажиров на местных линиях. Ну и четвёртый отряд - это вертолёты нескольких типов, обслуживающие газовиков и нефтяников своих и соседних регионов. Техника Боброва летала от полярных морей до китайской границы, от Прибалтики до Дальнего Востока. Она могла бы летать и по всему миру, но так тогда летали только в двух городах СССР. Остальным было это запрещено.
Только лётного состава в авиаотряде было более 800 человек. И более 150 единиц летающей техники всех типов. Всю эту армаду техники и 800 летающих на земле обслуживало более 5000 всевозможных специалистов. И всё равно людей не хватало. Не хватало хронически штурманов, пилотов на самолёты Ан-2 и вертолёты. Напряжённая обстановка была и с наземными специалистами.
Возможно, кто-то не поверит, что в Бронском (да и в других не лучше) объединённом отряде командиры кораблей, пролетавшие по 15 лет, ютились в общежитии в комнатах площадью девять квадратных метров с семьёй из трёх и даже из четырёх человек. У многих уже взрослые дети. Как требовать с таких людей по полной программе? А ведь от них в первую очередь зависит безопасность полётов, за их спинами сотни человеческих жизней.
Бобров подумал, что многие летчики быстрее налётывают свой пенсионный ценз, чем успевают получить квартиру. В СССР, известно, квартиру купить нельзя, её можно только бесплатно получить от государства. Ждать приходится многие годы. В последнее время, правда, государство вынуждено было разрешить так называемые кооперативные квартиры, но их было очень и очень мало.
Командир прикурил новую сигарету и снова задумался. Выдохнул дым и вдруг тяжело закашлялся, словно древний старик, затянувшийся табаком-самосадом. Почувствовал какую-то царапающую боль в левом локте и кончиках пальцев. Первые звоночки о вреде курения. А врачи ведь предупреждали. Загасив сигарету, придвинул к себе рапорт начальника АХО и в левом верхнем углу размашисто написал: «Дир. гост. разместить!».
Бумаг было много, очень много. Лежали приказы о наказаниях, рапорты на отпуска, документы на утверждение в должности и многое другое. Были рапорты с просьбами. Вот, например, рапорты от лётчиков с просьбой купить кожаные куртки со склада за наличный расчёт. Когда-то такие куртки пилотам выдавались бесплатно, как спецодежда. Они и сейчас положены пилотам спецприменения, но... на разборах он откровенно говорит им, что за такие вот куртки он удлиняет лётные полосы, строит рулёжные дорожки и ангары и приобретает многое, что необходимо для круглосуточной деятельности аэропорта. Вон взлетную полосу, который день не делают и, возможно, снова потребуются куртки. В них уже все водители обкомовских и райкомовских машин щеголяют. Бобров вздохнул и размашисто написал на всех рапортах одно слово «Отказать».
Да, много бумаг, много. Особенно большой поток их шёл из территориального управления гражданской авиации (УГА), куда структурно входил Бронский авиаотряд. Не меньший поток бумаг шёл и из министерства гражданской авиации (МГА). В последние годы этот бумажный вал увеличивался катастрофически и грозил захлестнуть все разумные пределы. Это свидетельствовало об увеличении штатов многочисленных отделов и подотделов самой большой авиакомпании мира. Отчёты требовали на всё и вся. Не требовали разве только отчёта на количество вдыхаемого и выдыхаемого сотрудниками воздуха.
В иной день Бобров подписывал до десяти килограммов всякой, как он шутил, макулатуры. За долгие годы руководства он подписал не одну тонну документов предписывающих, обязывающих, наставляющих, рекомендующих, указующих, требующих и, даже, угрожающих. Воплощение части их в жизнь шло на пользу производству, большинство же, пройдя все инстанции с соответствующими подписями и с пометками «Изучено с личным составом» благополучно оседали в архивах и навсегда забывались.
Подобная бумажная возня достигала своего апогея дважды в году: при подготовке к весенне-летней и осенне-зимней навигации. К этому давно привыкли, но смириться с этим было невозможно. Ибо бумаги отвлекали от живых дел. Это стало удобной формой работы непомерно раздутого бюрократического аппарата министерства и управления. Естественно, что с течением времени такая работа привела самую закрытую для людей отрасль транспорта к узковедомственным интересам, способствовала местничеству, замазыванию недостатков, зажиму критики и прямому преследованию за неё. Как никогда пышным букетом расцвёл административно - авторитарный метод руководства. Наказуемой стала творческая инициатива. У личного состава стал утрачиваться интерес к работе. Всё менее становилась популярной профессия авиатора. Первыми это ощутили авиационно-технические училища. В них появился недобор курсантов. Как следствие стала сказываться нехватка технического состава в производственных предприятиях. Уходили лучшие специалисты, их места не занимали даже худшие. Их просто не было.
На всём этом фоне депрессии, равнодушия к нуждам работников, показного делячества, выспренных словословий и вседозволенности некоторые руководители стали утрачивать чувство реальности происходящего.
Вот что писала в то время газета «Труд».
«... В ЦК КПСС рассмотрен вопрос о фактах грубого администрирования и зажима критики в отношении газеты «Воздушный транспорт». Вместо поддержки обоснованных выступлений газеты руководители МГА организовали гонение на редактора газеты и журналистов, выступающих с критическими материалами. При этом против редактора под надуманными предлогами использовались противоправные меры. ЦК КПСС рассматривает факты грубого администрирования и зажима критики, как желание оградить свои отрасли от справедливой критики за недостатки в работе, подчинить деятельность газеты узковедомственным интересам...».
В первое время так и было. В газете писали только хвалебные статьи и рекой лили слащавую воду на ржавые колёса деятельности гражданской авиации. Это уж потом в эпоху гласности всё стало меняться.
В постановлении ЦК подчёркивалось, что политика, проводимая министерством, не могла не сказаться в подразделениях громадной авиакомпании. Ещё как сказалась!
- Фёдор Васильевич, начальники служб собрались. Просить?
- Да, пусть заходят. Все звонки на себя, Ольга, кроме срочных.
Оперативка началась с неутешительного доклада начальника метеослужбы. Приползший с запада циклон принёс на территорию региона холодный воздух, дожди и туманы. Последние особенно досаждали.
- Ну и когда же эти ваши туманы закончатся? - неприязненно покосился на синоптика злой и не выспавшийся начальник пассажирских перевозок Прикусов. Бывший лётчик, он прекрасно знал, сколько вылетов срывается из-за не оправдавшихся прогнозов синоптиков, которые, как правило, перестраховываются.
- Туманы эти вовсе не мои, - обиженно надула губы начальник АМСГ (авиационная метеорологическая служба гражданская). - Вот, смотрите, - развернула она карту, и все повернули головы в её сторону. - Ночью через нашу точку прошёл холодный фронт. Это значит, что плохая погода, возможно, сохранится в течение 10-12 ближайших часов. Но туман к обеду должен рассеяться.
- Возможно, вероятно, должен, - передразнил женщину Прикусов. - Никакой конкретики.
- Метеорология, Владимир Семёнович, такая наука, которая предполагает трансформацию воздушных масс. Понимаете, предполагает.
- Э, бросьте! Какая это наука? - отмахнулся Прикусов. - Хиромантия и только, От ваших прогнозов в авиации один вред. Я вот когда-то летал без всяких прогнозов. И ничего.
- Так, с метеообстановкой ясно! - прихлопнул по столу Бобров. - Прикусов, как у тебя дела? Только по существу.
- Обстановка такова, Фёдор Васильевич. Чтобы не выскочить из плановых показателей за сутки нужно отправить более восьми тысяч пассажиров. А как их отправишь? - он снова покосился на синоптика, словно эта женщина и была виновницей плохой погоды. - Если откроется аэропорт к обеду, то завтра к обеду сбойная ситуация будет устранена. Но потребуются дополнительные самолёты и экипажи.
- Экипажи найдём, - подал голос командир первого лётного отряда. - Были бы самолёты.
- Понятно. Что есть у службы движения?
- За истекшие сутки нарушений правил воздушного движения нет. Состояние радиосредств и средств посадки - в норме, - бодро отрапортовал начальник службы УВД (управление воздушным движением),
- Ну, с вами всё ясно, - улыбнулся Бобров. - Из-за тумана нет полётов, какие же могут быть нарушения. Что скажет аэродромная служба?
- Полоса и рулёжные дорожки пригодны. Всё оборудование работоспособно, - не менее бодро доложил начальник аэродромной службы.
Доклады остальных начальников были такими же краткими. Нет полётов - нет проблем. Но они начались с выступления начальника АТБ (авиационно-техническая база) Сергея Максимовича Дрыгало.
- Самолётов для прикрытия суточного плана не хватает. Сразу скажу: не вывезешь ты, Прикусов, своих пассажиров. Почему? Да потому, что если есть самолёт, это ещё не значит, что он может летать. К нему нужны двигатели. А их нет. На все наши запросы управление отвечает отказом.
- А фонды есть, - улыбнулся начальник УВД.
- На бумаге они всегда есть.
- Может с других самолётов движки снять, с тех, которые стоят в ожидании продления ресурса? - спросил Бобров.
- Всё что можно, уже снято, Фёдор Васильевич. Сейчас предпринимаем срочные меры. Минуя управление.
- А именно?
- Меры известные, - улыбнулся Дрыгало. - На завод авиадвигателей послан толкач с... канистрой спирта.
Среди сидящих людей раздался смех. Послышались ядовитые реплики.
- Не пора ли завязывать такую практику, Сергей Максимович?
- Да, перестраиваться надо. Вон вчера новый генсек целый день о перестройке говорил, - смеясь, заметил начальник аэродромной службы.
- Это тебе хорошо перестраиваться, - отпарировал Дрыгало, - вышел на взлётную полосу, пыль с неё веником смахнул - и вся работа. А у меня техника.
- Мы вениками не машем, - обиделся тот за свою службу. - У нас тоже техника.
- Я бы не прибегал к такой практике, - продолжал начальник АТБ, - если бы не нужда. Но, к сожалению, на сегодня это самый быстрый способ достичь желаемого. В частности приобрести двигатели. Да и не только их.
- Но для этого сначала нужно упоить спиртом весь завод, - снова хихикнул аэродромщик.
- У них и своего спирта хватает. Но не поедешь же просить с пустыми руками.
- Да вы понимаете, что говорите? - строго посмотрел на Дрыгало начальник штаба объединённого отряда Шилов. - Вы же таким образом кого-то другого без двигателей оставите.
- А мне чужое горе до... лампочки, - отмахнулся начальник АТБ. - Своего хватает. И мне легче канистру спирта списать, чем потом выговоры получать из-за чьей-то нерасторопности.
- Формально он прав, - вздохнул заместитель Боброва по политической части (замполит) Агеев. - Плохо то, что всё это неофициально.
- Кто же это официально разрешит? - Дрыгало посмотрел на замполита взглядом, каким смотрят на законченных идиотов. - Хотя, если быть откровенным, метод этот давно стал вторым правилом. И все это знают.
- Нет, вы понимаете, что говорите? - снова воскликнул начальник штаба, сдёргивая с носа очки. - Это же... это же преступление!
- Это взятка, которую нельзя доказать, - возразил Дрыгало. - А вы понимаете, что мы план по перевозкам завалим, не прибегни я к этому методу?
- Таким путём нельзя планы выполнять, - распаляясь, возразил начальник штаба. - Ведь раньше-то такого не было.
- Василий Васильевич, я знаю не хуже вас, как было раньше. Раньше лучше было. А сейчас положение другое. И спирт стал иметь большую силу, чем всякие там фонды и лимиты. Жизнь на месте не стоит, но движется в... худшую, к сожалению, сторону. Вот и приходится всячески выкручиваться.
- Но, но, - постучал карандашом по столу замполит, - не увлекайтесь. Это агитация.
- Но ведь так действительно нельзя работать, - не унимался Шилов. - Куда мы катимся? Да и с пьянством что-то делать надо. Вот, посмотрите, Фёдор Васильевич, - повернулся он к Боброву, потрясая какой-то бумажкой, - за месяц более 70 человек наших сотрудников побывало в вытрезвителе. А два года назад было всего восемь.
- В магазинах нечего купить, кроме водки, вот и пьют, - не выдержала начальник АМСГ.
- Товарищи, у нас оперативка, не отвлекайтесь от темы, - снова постучал по столу Агеев.
- Отличается в пьяных делах служба спецавтотранспорта, - продолжал Шилов. - Как хотите, но пора к выпивохам драконовские меры принимать.
- Какие же? - повернулся к нему начальник автобазы. - У меня и так никто за это премий не получает.
- Увольнять таких людей нужно.
- Тогда уж и меня заодно увольте.
- Вы что, тоже? - округлил глаза начальник штаба.
- Пока ещё нет. Но никто не застрахован от этого в нашей стране. Милиция наша кого угодно забирает туда. Бывает, что и трезвых людей туда тащат. Но дело не в этом. Я имею в виду следующее. Если увольнять всех моих людей, попавших в вытрезвитель - я через пару месяцев один останусь. С кем работать прикажете? К нам идут те, кого, простите, в городе уже на г... возку работать не берут. Это пьяницы, забулдыги. Многие водительских прав лишены за это, - шеф энергично ударил себя по горлу тыльной стороной ладони. - А мы их вынуждены на работу принимать. Правда, без права выезда с территории.
- Непорядок это, - покачал головой Агеев.
-А когда он был порядок-то в авиации? - повернулся к замполиту всем своим массивным корпусом начальник автобазы. - Порядок и дисциплину способны обеспечивать люди надёжные. Вон лётчики, случается, и те что-то нарушают. А что же с моих подчинённых спрашивать?
- Избавляться от таких людей нужно, - упрямо нагнул голову замполит. - Решительно и бесповоротно.
- Вам хорошо своими партийными штампами говорить! - не выдержал начальник автобазы. - Так и дайте мне хороших людей. Дайте! Ну, чего же молчите? А хорошие специалисты, если хотите знать, плюют на авиацию и увольняются. Чем я их могу удержать? Квартирой? Машиной? Детским садом? Дачным участком? Льготной путевкой в санаторий? Или хотя бы приличной зарплатой? Да ничего у меня нет. Ну, уволю я их. Что дальше? На их место в лучшем случае придут такие же забулдыги. В худшем - никого не будет. А кто работать должен? Кто? Найдите мне людей, товарищ замполит.
В кабинете Боброва на минуту воцарилось тягостное молчание. Начальник АТБ Дрыгало думал, что и у него с кадрами не всё нормально. Ну а пьяных дел становится всё больше. Другие начальники служб думали о том же. В последние годы - прав Шилов - пьянство приобрело просто угрожающие размеры. Несмотря на драконовские меры, принимаемые к тем, кто пьёт на рабочем месте. Таких выгоняли беспощадно. Но за что выгонять человека, который попал в долбанный советский вытрезвитель в нерабочее время?. Да туда запросто могут увезти за выпитую от жары бутылку пива. Милиция только и рыскает по городу в поисках таких клиентов. У них ведь тоже план. А начнёшь там качать права, так дорого обойдется. Это вам не Америка. Адвокатов у нас нет. Это у них там под залог преступников на волю отпускают. А у нас невинных в камеры тащат.
На этот счёт был спокоен только один человек в кабинете - начальник АМСГ. По причине простой и прозаической; она была женщина, и весь её коллектив состоял тоже из женщин.
- Но что-то же нужно делать? - произнёс, наконец, Шилов. - Иначе...
- Ну, вы зря так пессимистично настроены, Василий Васильевич, - сказал молчавший доселе Бобров. - В целом нашему народу присуща здоровая нравственность.
- Вот именно, - кивнул замполит. - В наше время нравственность должна быть партийной категорией.
Дрыгало, теперь уже с нескрываемым удивлением, посмотрел на Агеева. Вот человек! Что сейчас сказал, попробуй, пойми! А попробуй возразить? Тут же пришьёт несогласие с политикой партии. И уж тогда, как говорят, пошло-поехало. Из искры раздуют пламя. Что-что, а это коммуняки делать умеют. Сказывается богатая практика и ленинская выучка. Скользкие люди, эти замполиты. Ответственности никакой ни за что не несут. Кому и зачем они нужны в наше время - непонятно. Воспитывать техников и похмельных водителей? Так он бывает в лучшем случае в этих службах раз в месяц. И только на собраниях. А всё остальное время какие-то бумаги перелопачивает. А иногда просто закрывается в кабинете, достаёт бутылку коньяка, принимает грамм двести и заваливается на диванчик отдыхать до конца рабочего дня. И никто его не беспокоит, никто не тревожит, потому что он, извините, ни хрена никому не нужен.
- Согласен с вами, товарищ Агеев, - чему-то улыбнулся Бобров. - Думаю, скоро многое изменится. Речи нашего нового генсека обнадёживают.
- Болтунов у нас со времён Никиты Хрущёва не было, - кивнул начальник УВД - Без всяких шпаргалок речи говорит, не то, что бывшие старцы. Отвыкли мы от такого. Как вспомню Брежнева или Черненко... Живые трупы…
Обменялись мнениями о выступлениях нового генерального секретаря ЦК, и пришли к выводу: переменам быть. Каким, правда, никто не представлял.
- Раз партия за это взялась перемены будут обязательно, - гордо подвёл итог Агеев.
«Перемены-то, возможно, и будут, - думал Дрыгало, - только вот какие?». В жизни своей он помнил не одну перестройку, начинавшуюся сверху под звуки бравурных маршей и шелест знамён. И что от них осталось? Пшик. Один кукурузу на смех всему миру пытался выращивать на севере, а другой. Ну, этот ордена и медали коллекционировал, да взасос с соратниками целовался. Андропов что-то пытался сделать, да ушёл в мир теней. Кстати, он чем-то и запомнился, как руководитель государства. А о Черненко и сказать нечего, так, что-то аморфное.
- Давайте вернёмся к нашим насущным проблемам, - ввёл Бобров собравшихся в деловое русло, - и начнём свою перестройку. - Для начала, Сергей Максимович, прекратите порочную практику добывания ресурсов с применением спирта. Это действительно несерьёзно как-то.
- Но нас же с вами за невыполнение плана! - Дрыгало изобразил пальцами затягивание петли на шее. - Но раз вы так хотите, что же. Однако я должен сказать: в ближайшее время встанут на прикол три самолета.
- Не встанут. Останетесь после оперативки, обсудим этот вопрос отдельно.
Взгляд Боброва наткнулся на большую кипу документов, лежащих на краю стола. С ними предстояло хоть поверхностно, но ознакомиться. Иначе завтра их будет в два раза больше. Тогда и дня не хватит. Это как снежный ком. Настроение его сразу ухудшилось. И он не выдержал, что бывало с ним очень редко.
- Вот вы, Матвей Филиппович, - резко повернулся к Агееву, - часто прикрываетесь партийными лозунгами. Газеты читаешь - всё у нас хорошо, только успевай в ладоши хлопать. Вот она, - потряс газетой «Воздушный транспорт», - называет нас эталоном на транспорте. Эталоном! А мы ведь скорее анекдот на транспорте. Лётчики так и говорят. И они во многом правы. Вот, посмотрите, - кивнул на груду бумаг, - разве в этом наша работа? И так каждый день...
- Не мы в этом виноваты, - неожиданно подал голос начальник УВД. - Всё оттуда начинается, - ткнул он пальцем в потолок кабинета.
- Ага, а вы с них пример берёте, - неожиданно подал голос, доселе молчавший командир первого транспортного отряда Шахов. - Вот новое наставление по производству полётов пришло к нам в декабре прошлого года, а вы как оно требует, новую инструкцию по производству полётов в районе нашего аэроузла до сих пор не можете подготовить. Так по старой и летаем. Почему лётная служба может перестроиться за два-три дня, а вам месяцы для этого нужно?
- Я, Шахов, в ваши лётные дела не суюсь, не лезьте и вы в мои, - грубо ответил шеф УВД - У нас своя специфика.
- В авиации нет дел ваших и наших. В ней все службы созданы для того, чтобы безаварийно самолёты летали. А вас лётчики стали называть не службой движения, а службой торможения.
- Правильно, Шахов, говоришь, - поддержал его начальник АТБ. - Я бы премииплатил всем службам от налёта часов лётчиками. А сейчас что выходит? Летают самолёты или нет, все службы каким-то непостижимым образом выполняют свои планы. Даже когда не выполняет план ни один лётный отряд. И естественно не получает премий. А остальные службы получают. Чудеса! Выходит, всем даже лучше, когда самолёты не летают. Я правильно говорю?
- Когда ничего не летает, всем как-то спокойней, - скривился в усмешке начальник аэродромной службы. - Стопроцентная безопасность полётов.
- А мне вот всё равно, - пожала плечами начальник АМСГ.
- Вот, видите! - тут же завёлся Прикусов, - видите, ей всё равно! Какие угодно прогнозы пиши, срывай вылеты, а премию всё равно получишь. Ха! Красиво живёте, господа синоптики.
- Как можем, - огрызнулась женщина.
- Вот и не заинтересован никто в полётах в такой системе, кроме лётчиков, -
продолжал Дрыгало. – Разве это нормально? А ведь они наши кормильцы и поильцы, кстати, - посмотрел на шефа автобазы и улыбнулся. - Мы обязаны работать ради того, чтобы самолёты летали. Только они доход приносят.
- А вы этот доход видите? - спросили его.
- Достаточно полемики, - снова хлопнул ладонью по столу Бобров. - Будем заканчивать.
Когда все вышли, Бобров закурил и обратился к оставшемуся в кабинете Дрыгало:
- Зря ты при Агееве разговор про спирт завёл. Это же, сам понимаешь, где доложено будет. А там ни к чему про наши подобные тонкости работы знать.
- Ну и пусть знают, как работать приходится. Не зря же про гласность и перестройку заговорили.
Они знали друг друга не один десяток лет, дружили семьями и в своих взаимоотношениях позволяли себе то, чего никогда не позволили бы с другими. Объединяла их и общая нелюбовь к партийным чиновникам.
- Ты что же, партийного билета хочешь лишиться?
- Лишь бы пенсии не лишили, - отмахнулся начальник АТБ - Сейчас не тридцать седьмой год.
- Сколько машин у тебя на регламентах?
- Два Ту-154, три Ту-134 и два Ан-24. И несколько Ан-2.
- Подготовку нельзя ускорить?
- Уже всё делается, Фёдор. Я же вижу, какова обстановка. Всех свободных техников на работу вызвал. Правда, сверхурочные придётся платить. Какой тут к чёрту восьмичасовой рабочий день.
- Не впервой, - отмахнулся Бобров, - выплатим.
- К вечеру один Ту-134 и один Ан-24 будут готовы. Завтра к вечеру ещё два сделаем. Это всё. Положение с двигателями ты знаешь.
Дрыгало сгрёб свои бумаги со стола и покинул кабинет.
Оставшись один, командир подошёл к окну и с минуту вглядывался в туманную муть начинающегося дня. Откуда-то с перрона доносился, приглушённый туманом, рев двигателей то и дело прерывающийся на высоких оборотах. Вероятно, техники проверяли систему флюгирования лопастей. Он подошёл к столу и нажал кнопку селектора.
- ПДСП - командиру!
- Сменный начальник производственно-диспетчерской службы предприятия слушает! - бодро отозвался динамик. - Здравствуйте, Фёдор Васильевич. - Это был бывший лётчик. Шутники называли ПДСП приютом для списанных пилотов.
- Как обстановка?
- Плохо, товарищ командир. Туман, видимость двести метров. Порт закрыт. Как только позволит погода вылетать - отправим около тысячи человек. Думаю, до завтра сбойную ситуацию ликвидируем. Жаль, не хватает самолётов.
- Знаю, - ответил Бобров. - Обходитесь тем, что есть. К ночи АТБ обещает самолёты.
- Я-асно, - разочарованно прогудел динамик.
Он нажал следующую кнопку:
- Отдел ПАНХ - командиру!
- Доброе утро, товарищ командир! - приветствовал его начальник отдела применения авиации в народном хозяйстве хриплым прокуренным голосом. - Докладываю: на оперативных точках на территории региона находятся 12 самолётов АН-2 и 14 вертолётов. Никто не летает из-за нелётных прогнозов, хотя по северу области погода хорошая. К вылету на АХР (авиационные химические работы) готовы ещё 10 самолётов, но пока нет телеграмм от заказчиков. И ещё, Фёдор Васильевич, одна проблема.
- Докладывай!
- На стоянках Ан-2 очень грязно. Лётчики рулить отказываются. Да и РП (руководитель полётов) запрещает. Можно скапотировать и поломать самолёт.
- Вытаскивайте самолёты буксиром.
- В том и дело, что там буксир пройти не может, буксует.
- Вытаскивайте гусеничным трактором. Что же делать, весенняя распутица.
- Понятно, - обескуражено ответил панховец.
Весной и осенью, а иногда и летом при частых дождях стоянки самолетов Ан-2, расположенные на грунте, приходили в полную негодность. Сколько лет уже говорят об этом лётчики. Надо бы конечно заасфальтировать рулёжные дорожки и стоянки, но всё руки не доходят. Есть дела более важные.
Он вернулся к рабочему столу и с грустью посмотрел на груду бумаг. Чёрт бы их побрал! На пол дня работы, не меньше.
Газета «Воздушный транспорт»
«...Отчётность разрослась до неимоверных размеров. Только официальных форм у предприятия более 500. И количество их растёт. За годы минувшей пятилетки, например, было отменено 7 старых форм, зато введено... 79 новых. Стоит ли плодить такие бумаги? Но такова система и мы стали её пленниками. Попав в эту бумажную карусель, мы начинаем терять чувство реальности. Об этом говорит письмо, лежащее сейчас передо мной. Вчитываясь, я даже не сразу понял, что это два отдела нашего предприятия ведут между собой переписку через своего командира (!!!). А ведь расстояние между отделами всего несколько метров. Так бумажный бум всё крепче зажимает в свои тиски все звенья командно-руководящего состава. Он не позволяет своевременно решать текущие производственные вопросы, отвлекает от живого общения с подчинёнными...».
В этих строчках крик души командира Анадырьского предприятия А. Стешенко. В их сравнительно небольшой отряд в 1985 году пришло 12819 единиц всех видов корреспонденции. Ими отправлено в адрес управления и министерства... 20865. Ещё в 1981 году было в два раза меньше. О, времена! О, темпы! Если бы так росла и производительность труда.
Бобров в который раз вздохнул, сел за стол и придвинул к себе бумаги, содержащие всякого рода рапорта, приказы, инструкции, справки, счёты и отчеты, анализы работ отделов и служб, заявки, списки, акты, докладные, изменения к дополнениям и дополнения к изменениям руководящих документов, которые последнее время текли полноводной рекой из недр министерства и управления. С ними едва успевали справляться. Те живые и нужные дела, которые делались в объединённом отряде, были видны и без всяких бумажных отчётов. Но особенно Боброва бесили непрекращающиеся изменения и дополнения к руководящим документам. Неужели, чёрт бы их побрал, нельзя сразу сделать один толковый документ? А бывало и так: приходит изменение к какому-то документу, а основного документа нет, не дошёл ещё. Или придут дополнения на очередное изменение, которых никто не видел. И ломают головы начальники штабов, что со всем этим делать?
Конечно лучшее подтверждение всех хороших дел - знак заслуженного пилота СССР на груди командира. Он понимал, что это не дань его лётному мастерству, а, скорее, как дань умелому организатору производства и - уж простите - пронырливому хозяйственнику.
Летать он начал ещё в пятидесятых годах в Полярке. Так между собой летчики называли полярную авиацию. Это было золотое время. Летали много, смело, свободно, в любых погодных условиях. Хотя, и самолёты были не те, и наземная техника обеспечения полетов почти отсутствовала. Но главное летали без нервотрепки, какой подвергаются экипажи в настоящее время.
Последние годы он летал мало. Всё время отнимали всевозможные совещания, заседания и разборы, да ещё частые вызовы в управление и министерство. А иногда был вынужден летать туда сам, чтобы что-то выпросить. А летать он любил и ради этого шёл на ухищрения: летал после рабочего дня, хотя и не положено такое. Это были полеты для того, чтобы не забыть, зачем на нём лётная форма.
Он рассортировал и подписал изрядную кучу бумаг, когда вошла секретарша, поставила на стол чай и сказала:
- В дорожно-строительном управлении вас примут в 12 часов. И ещё: звонил заведующий транспортным отделом райкома КПСС, просил приехать в любое время.
- Спасибо, Ольга, - ответил он, думая, зачем это вдруг понадобился в райкоме. Не Агеев ли успел позвонить? Ну что ж, придется ехать и туда. И уже в машине подумал, что надо бы позвонить начальнику управления насчёт двигателей. Может, помог бы постарой дружбе. Не зря же когда-то вместе учились.
-------------------------------------------
Третий лётный отряд применения авиации в народном хозяйстве (ПАНХ) самолётов Ан-2 структурно входил в объединённый отряд. Секретарю его партийной организации (он же штурман отряда) Агапкину Александру Михайловичу предстоял хлопотливый день. Нужно было провести партийное собрание коммунистов отряда, посвященное началу весенне-летней навигации и началу авиационных химических работ (АХР). Ему же, как старшему брату, предстояло побывать и на комсомольском собрании с той же повесткой дня. А на четыре часа было назначено расширенное заседание партийного комитета объединённого отряда по утверждению экипажей для работ на оперативных точках АХР в отрыве от базы. И это его беспокоило и грозило неприятностями, поскольку уже более десяти экипажей из-за невиданно ранней в этих краях весны были вынуждены выставить по требованию заказчиков на оперативные точки без утверждения парткомом. И всё бы ничего, но на такие собрания приглашались все члены экипажей. А как утвердить «мёртвых душ», уже работающих на точках? Уж секретарь парткома и замполит ОАО Агеев попортят ему нервы, если это вскроется.
А тут ещё профсоюз с комсомолом умудрились назначить свои собрания на этот же день и почти на одно и то же время. Вчера вечером, прочитав объявления на висящей в коридоре штаба доске, командир звена Вадим Радецкий спросил:
- Михалыч, посоветуй, на какое из собраний мне завтра идти? Или разорваться на три части, как Фигаро, который то здесь, то там?
- Чего городишь! - отмахнулся от него Агапкин. - Изыди, некогда мне.
- Ну, тогда я пойду на профсоюзное. На нём спится лучше.
- Завтра партийное собрание, - поправил его Агапкин.
- Да? - скривился в ехидной улыбке Радецкий. - А ты почитай все объявления. Они, кстати, на одной доске. Назначаете время, не согласовывая. А мы потом ломай голову, куда идти.
Это было уже слишком. Пришлось согласовывать. Секретарям профсоюза и комсомола тоже хотелось быстрее поставить в планах работ галочки, и они сначала было заартачились. Но против партии, как известно направляющей и руководящей, не попрёшь. Время перенесли.
Лётчикам ПАНХ в эти дни скучать не давали. Такая суета повторялась из года в год и набила всем изрядную оскомину. Сначала были занятия. Они включали в себя сотню раз уже читанные изучение руководящих документов, инструкций и указаний министерства и управления. Потом прохождение медосмотра у врача лётного отряда на допуск к работе с ядовитыми веществами. Потом письменная сдача индивидуальных заданий по предложенной тематике. После этого сдача зачётов у командира лётного отряда (КЛО). Но с зачётами лётчики тянули до последнего, боясь, как говорят в авиации, ухода на второй круг за незнание какой-нибудь ерунды. К тому же о строгости командира отряда Байкалова ходили легенды. И не без основания. Когда он был не в настроении, мог отстранить человека от полётов за любую ерунду. В такие моменты сдать зачёт почти никому было невозможно, второй круг был обеспечен.
Видя, что на зачёты к нему идти не торопятся, КЛО вызывал к себе заместителя по лётно-методической работе Токарева и выговаривал ему за неудовлетворительную работу. Токарев вызывал командиров эскадрилий и делал им так называемые нахлобучки. Придя к себе, командиры эскадрилий делали клизмы своим заместителям по лётной подготовке. Эти в свою очередь ставили пистоны командирам звеньев. Командиры звеньев орали (мать - перемать) на своих летчиков. Волна эта докатывалась до лётчиков на второй - третий день и в коридоре у кабинета Байкалова выстраивалась очередь. Двое из шести обязательно уходили на второй круг, если командир был в хорошем настроении. Тех же, кто не желал идти на зачеты и после подобных процедур, ставили в план на сдачу официально, путём написания их фамилий в суточном плане-наряде. Тут уж никуда не денешься, наряд - дело святое. Хоть больной, но явись. Иначе выговор обеспечен. Драконовский устав о дисциплине полностью слизанный с военного не оставлял никаких надежд.
И вот когда экипажи проходили всё это, начинался второй тур подготовки, который называли лётно-технической конференцией и который лётчики больше всего не любили, ибо он повторял всё, что раньше было на занятиях. Выступали начальники различных служб, вплоть до орнитологической; и говорили то, что лётчики и без них давно знали. Это было элементарное убиение времени. Глупее программы нельзя было придумать. Такой метод стал в авиации традицией и не менялся десятки лет. Но всё равно из управления с фанатичным упорством ежегодно приходили подобные планы мероприятий, которые утверждались высокими начальниками.
Потом начинался третий тур - собрания: партийное, профсоюзное, комсомольское с одной и той же повесткой дня. Шутники предлагали проводить их под копирку. И наконец всё это венчало расширенное заседание парткома ОАО, где окончательно утверждался состав экипажей.
Только после всего этого лётчики, очумевшие от бюрократической изобретательности, спокойно вздыхали. Оставалось дождаться вызова заказчика и на целый месяц улететь из этого дурдома на оперативную точку, где экипаж ощущал свою необходимость и чувствовал себя хозяином. Но и там его не оставят в покое. Будут прилетать на самолётах и вертолётах, приезжать на машинах многочисленные проверяющие.
За час до собрания Агапкин, перетряхивая свои партийные бумаги, обнаружил, что не подготовил заранее план проведения собрания, как это требовалось. Он схватил чистый лист бумаги и вывел в верхнем левом углу: «Утверждаю». Дальше ФИО секретаря парткома ОАО. Ниже, стараясь писать красиво, вывел:
План проведения партийного собрания 3 ЛО
Цель собрания: подготовка к ВЛН и АХР. Вопросы.
1. Обеспечение безопасности полётов и дисциплины на АХР. Докладчик - КЛО Байкалов.
2. Приём в партию кандидатов в члены КПСС.
3. Разное.
Стало традицией перед первым туром АХР, как в войну перед наступлением, принимать кандидатов в партию. Этим как бы подчёркивалась серьёзность и значимость предстоящей деятельности.
Поставив внизу листа вчерашнюю дату и подпись, Агапкин направился в соседнее здание к секретарю парткома.
- Когда собрание? - сурово нахмурив брови, спросил тот.
- Сегодня.
- Такие планы накануне утверждаются, - не менее сурово проговорил партийный секретарь и, не читая, подмахнул бумаженцию. Но в последний момент всё же заглянул в неё.
- Сколько человек принимать будешь?
- Чего? - не понял Агапкин.
- В партию сколько человек рекомендуешь? Стаж кандидатский у всех хватает? Устав и программу партии изучали? Рекомендации имеются?
- Восемь человек будет. Занятия со всеми проводили, - подавив минутное замешательство, ответил он.
- Ну, хорошо. Готовь ребят как следует, чтобы не краснеть.
Выходя из кабинета секретаря, он мучительно вспоминал, сколько же у него заявлений. Он не помнил даже фамилии.
Год назад заместитель Байкалова Токарев в шутку всерьёз ли заявил на одном из разборов, что не будут вводить командирами самолётов тех лётчиков, которые не желают вступать в партию.
- Кто нe c нами - тот против нас, - сказал он. - Так что думайте.
И посыпались заявления страстно желающих пополнить славные ряды КПСС.
Порывшись в бумагах, Агапкин обнаружил более двадцати заявлений. Ну, Токарев, голова! Когда-то он мог за год одного максимум двоих уговорить вступить в партию, теперь сами бегут. А раньше шарахались от этого, как чёрт от ладана. Все заявления были стандартные: прошу принять, так как хочу быть в передовых рядах...
Славно провёл агитацию Токарев. Кто не коммунист - тот не командир. Воистину всё гениальное просто. Всего одна фраза и к нему побежали с заявлениями все вторые пилоты. И не надо ходить и упрашивать никого, очередь теперь появилась.
Агапкин отобрал восемь заявлений. Остальные подождут. Только спасибо скажут. Нашёл рекомендации, характеристики, сложил всё в одну папку. В коридоре уже были слышны голоса лётчиков, следующих в актовый зал штаба.
Поскольку коммунистов в отряде, где в основном была молодёжь до З0 лет, было мало, на подобные мероприятия загоняли всех, объявляя их открытыми. Процентов десять самых отчаянных, помельтешив перед глазами начальства, чтобы запомниться, исчезали по своим делам, здраво рассудив, что партийное собрание - не строевое, проверок не будет. Тем не менее, в зале сидело больше сотни человек. Всюду был слышен хохот, крики приветствия. Народ-то собирался молодой, горячий, жизнерадостный и весёлый. Такие собрания, как впрочем, и всякие другие давно уже никто серьёзно не воспринимал. На них шли, чтобы пообщаться, поделиться мнениями и впечатлениями и просто совместно посмеяться над каким-нибудь новым анекдотом о Брежневе или Черненко. О Горбачёве их придумать ещё не успели. Ну а кто не выспался дома - мог часок поспать и здесь. Никто этому не мешал.
Перед самым собранием Агапкин подцепил командира звена Григория Долголетова.
- Предупреди вот этих людей, - сунул ему список, - чтобы в перерыв к столу президиума подошли. И сам будь там.
- Зачем - подозрительно взглянул Долголетов.
- В партию вам пора вступать. Забыли?
- Михалыч! - взмолился тот. - Не знаю, как другие, но я не достоин. Чувствую, что не осознаю великой ответственности. Уж прости, но груз сей тяжкий не могу нести.
- Не можешь? - спросил Агапкин. - А во вторые пилоты не хочешь?
- Не посмеют, - посерьезнел Долголетов.
- Посмеют, Григорий, ещё как посмеют, - покривил душой секретарь партбюро. - Ты же командир звена, пример показывать должен. И спросят: зачем тогда в кандидаты просился?
- Так ты же знаешь, заели. Особенно замполит.
- Заели, говоришь? А меня не заели? Ты обо мне подумай, что будет со мной, если вы все откажетесь?
Долголетов молчал. Ему жалко было хорошего человека и прекрасного штурмана. Подумал, что строгий выговор ему непременно за это вкатят, да и с должности может загреметь. А потом ведь всё равно не отстанут. И он обречённо взял список.
- Вот так-то лучше. - Агапкин сунул ему устав партии. - Садитесь вместе, почитайте, пока болтовня... пока командир доклад будет делать. Вам же на собрании вопросы задавать будут. Поговорите с ребятами, кто уже члены партии, пусть заранее с вами проработают вопросы, которые потом и зададут. Короче, разработайте сценарий, -подмигнул он Григорию. - Не впервой ведь.
- Это показуха, Михалыч. А вон новый генсек...
- Давай, давай, некогда мне! Вся жизнь наша показуха.
Последний в зал вошёл командир самолёта Митрошкин с кучей газет в руках – надо же как-то время убить - и, оглядевшись, воскликнул:
- Ого, сколько бездельников собрали! Кто же летает?
Усевшись в кресло последнего ряда, он углубился в чтение.
Ждали начальство. И оно явилось. В зал вошли замполит ОАО Агеев, командир лётного отряда Байкалов со своим начальником штаба Чувиловым и замполитом своего отряда. Они как всегда прошли вперед и устроились в первом ряду, прекрасно зная, что сейчас переберутся на сцену в президиум. С их появлением в зале установилась относительная тишина, и Агапкин открыл собрание.
- Для ведения собрания предлагаю избрать президиум из трёх человек. Кто - за? Единогласно!
- Голосуем списком! - прокричал кто-то нетерпеливый из зала.
Процедура не заняла и трёх минут. Агеев, Байкалов и Агапкин взобрались на сцену и уселись во главе длинного стола. Агапкин приободрился и почти уверовал, что собрание пройдёт в духе высокой активности. Так всё вроде бы сначала и пошло.
Командир отряда вышел на трибуну и начал читать свой же прошлогодний доклад, предварительно подправив в нём некоторые цифры. Уже через 10 минут он усыпил своего начальника штаба Чувилова, сидящего в первом ряду. Тот откровенно похрапывал. Рядом с ним стоически боролся со сном помощник командира первой эскадрильи. Голова его с равными интервалами падала на грудь, огромным усилием воли он поднимал её, но она снова падала. Во втором ряду, скрываясь от глаз членов президиума за широкой спиной помощника, спал его начальник командир этой же эскадрильи, чёрный, как смоль, Нурислам Хамзиевич Бек. Ему видимо снилось что-то приятное, ибо он улыбался во сне.
В зале же все занимались своими делами. Кто читал газеты, кто обсуждал вчерашний футбольный матч, кто решал кроссворды. Кто-то умудрился притащить сюда нарды, и был слышен приглушённый стук костяшек и споры играющих.
Замполит Агеев спал в президиуме. Но глаза его были открыты. За многие годы сидения в президиумах бесчисленных собраний и совещаний он выработал в себе это профессиональное качество. В руках его была ручка и те, кто это видел впервые, могли подумать, что человек глубоко задумался о сказанном докладчиком. Но Агеев ничего не слышал, ибо спал. Но он, словно по сигналу тревоги, мог мгновенно проснуться, едва докладчик кончал речь и сделать вид, что очень внимательно слушал, будто ничего интереснее и не слышал в своей жизни.
Боле 50% сидящих в зале людей речь командира отряда не воспринимали вообще, ибо речь шла о том, о чём говорено было в авиации не одну сотню раз. А говорил Байкалов о безопасности полётов, приводил примеры расхлябанности и нарушения дисциплины, разгильдяйства и недоученности. Всё это приводило к различного рода происшествиям, начиная с комических, и кончая трагическими. Он приводил массу цифр и фактов, сравнивал их с другими годами, потом сводил всё это в пятилетку и сравнивал с прошлой пятилеткой. Получался какой-то чудовищный винегрет из лётных происшествий и предпосылок к ним. Потом всё это выводил в процентном соотношении по тем же годам и пятилеткам. Никакой лётчик галиматью эту в голове, конечно, удержать не мог.
А Байкалов между тем перешёл к приказам. Он вспоминал засекреченные за двумя нулями аварии и катастрофы, происшедшие за истекший год и пятилетку, сыпал цифрами раненых и погибших. Надо сказать, что редко бывал день, чтобы в громадной авиакомпании не происходило какое-нибудь происшествие. Всё это лётчики должны знать. Но не сметь разглашать посторонним и даже родным, ибо давали подписку о неразглашении.
Ещё 30% сидящих в зале людей слушали командира, что называется, вполуха. Им просто нечем было заняться. Общих тем для разговоров с соседями не было. Газетами они не запаслись. А спать не хотелось. И поэтому думали каждый о чём-то своём.
И только процентов 20, в основном молодые пилоты, которым всё ещё было в диковинку, слушали командира, мысленно поражаясь количеству всяких происшествий в «Аэрофлоте».
Байкалов уложился за 40 минут, успев, словно опытнейший гипнотизёр, усыпить к концу доклада почти весь зал. Это был не доклад, это был словно сеанс массового гипноза. Но вот он закончил речь и посмотрел на засыпающего Агапкина. Замполит Агеев мгновенно проснулся и внимательно, словно впервые видел, посмотрел на Байкалова.
- Прения по докладу, - объявил Агапкин. - Кто желает выступить?
Агеев, перестав рассматривать командира отряда, свирепо заводил взглядом по аудитории, словно желая сказать: никакой критики снизу не потерплю. Критика полезна и конструктивна только тогда, когда она идёт сверху.
Но выступать, а тем более критиковать желающих не было.
- Так что же, желающих выступить нет? - снова вопросил Агапкин, мысленно проклиная притащившегося на собрание Агеева и понимая, что выступающих не будет. Бесполезная говорильня всем уже давно надоела. Каждый желал одного: чтобы всё это быстрее кончилось. И ответом секретарю партийного бюро отряда была тишина зала.
Тогда попросил слова заместитель командира отряда Токарев. Говорил он прописные истины, повторяя, в принципе, речь командира и поэтому скоро выдохся.
- Кто ещё желает выступить? - снова обратился к залу Агапкин.
Для протокола ему нужно хотя бы трёх ораторов. На обычных собраниях, когда не было большого начальства, он делал так: записывал в протокол три - четыре оратора и их речи, якобы ими произнесённые. А фантазия у штурмана отряда была хорошая. Всё это конечно для проверяющих партийные документы. Но сейчас здесь был Агеев, который мог посетовать секретарю парткома ОАО Леднёву на пассивность собрания. А тот бы заглянул в протоколы и...
Поэтому Агапкин решил действовать иначе.
- Ну, вот вам, Радецкий, - обратился к командиру звена, - разве нечего сказать про химработы?
- А что говорить-то? - вынужден был встать тот. - Занятия провели, допуски получили, безопасность обеспечим.
Агапкин записал: выступил командир передового звена. Вся подготовка к летней навигации и авиационным химическим работам проведена с высоким качеством. Люди осознают значимость предстоящего периода и работ, намеченных партией по поднятию урожайности в стране. Безопасность полетов будет обеспечена, лётчики приложат для этого все свои силы и знания.
Вынудив таким образом подняться со своих мест ещё троих, он всё же создал какое-то впечатление активности зала. На этом подвели черту, и Агапкин с облегчением объявил перерыв, надеясь, что Агеев уйдёт. Так бывало довольно часто. Но на этот раз замполиту видимо нечем было заняться, и он не ушёл.
Вторая половина собрания началась по накатанному сценарию. Агапкин зачитывал заявления лётчиков, стремящихся вступить в КПСС, и называл имена рекомендующих. Потом читал характеристики и предлагал задавать кандидатам вопросы. Из зала их задавали, и кандидаты бойко отвечали. Потом все дружно голосовали: принять. Так прошли двое. Вышел третий. На первый вопрос, заданный его другом, он ответил.
- Ещё вопросы? - просил Агапов и... допросился.
- А можно мне вопрос задать? - поднял руку Агеев.
- Д-да, конечно, - уныло кивнул штурман отряда. Это сценарием предусмотрено не было.
- Что такое демократический централизм?
- Ну, сейчас юморина начнётся! - хихикнул сзади Митрошкин и отложил в сторону газету.
Парень замялся и поднял глаза в потолок. Ему нашёптывали, показывали знаками, что это подчинение меньшинства большинству. И парень, не уловив сути, выпалил:
- Демократический централизм – это когда те, кто внизу подчиняются тем, кто вверху.
Гомерический хохот сотряс зал, с запылившихся штор окон посыпалась пыль.
- Говорил же, юморина будет! - повизгивал Митрошкин. - Умру!
Агеев хмуро посмотрел на Агапкина, потом на Байкалова и его замполита. Последний на глазах стал становиться меньше размером. После того, как хохот утих, суть демократического централизма парню разъяснили.
- Ну, хорошо, - сказал Агеев. - А скажите, какое событие недавно произошло в партии?
Парню повезло. Про «судьбоносный» апрельский пленум он знал, поскольку все средства массовой информации долдонили о нём от зари до зари. И даже назвал, о чём говорил на пленуме генеральный секретарь. Правда, он представления не имел, что и как они там хотят перестраивать.
- Достоин,- загудел зал, - принять!
- Да, делу предан.
- Политику понимает.
- Телу предан, - юродствовал кто-то. - Принять.
Проголосовали единогласно. Новоиспечённый коммунист, красный, словно варёный рак, сел на своё место.
Четвёртому кандидату тоже задал вопрос Агеев:
- Вы устав партии изучали? - спросил он.
- Да, - кивнул тот.
- Согласны с ним?
- Да, - снова кивнул тот.
- Тогда скажите, что является основой партии?
- Политбюро и его центральный комитет, - бодро отчеканил тот, радуясь, что вопрос простой, но, заслышав смех в зале, прикрыл рот рукой. Агеев наклонился к Агапкину:
- Сколько ещё там у тебя... таких?
- Ещё четверо.
- И все такие же? Клоунаду устроили... вашу мать! Я сейчас извинюсь и уйду. Сошлюсь на занятость. Потом поговорим.
- Я перерыв объявлю, - нашёлся Агапкин.
- Мужики, так что же основой-то является? - спросил кто-то, выходя на перерыв. - Парень же всё правильно сказал. Основа у нас - центральный комитет партии. И политбюро.
Ему объяснили, что основой партии является первичная организация - ячейка.
- Чего-о? Какая ячейка? Я хоть и не коммунист, но лапшу на уши мне не вешайте, - обиделся задавший вопрос. - Кто же ей подчиняться-то будет, вашей ячейке? Да и предыдущий кандидат правильно сказал: что говорят сверху - то и делаем. Пусть мне в морду плюнут, если не так.
Ему пообещали плюнуть в морду, но он не успокоился.
- Всё у вас, коммунистов, в документах с ног на голову поставлено. Но ведь в жизни-то не так. По вашему, выходит, если я - первичная партийная ячейка и являюсь основой, то могу Агеевым командовать? И он побежит выполнять мои указания? Ха-ха-ха! Дурдом!
- Вынужден будет выполнять, если будет соответствующее постановление.
- Ха-ха-ха! Если сверху будет постановление, то он конечно выполнит. А снизу? Да где вы такое видели? Ха-ха-ха! Точно, дурдом!
- Ай-ай-ай! Ну, разве вот такому с позволения сказать индивидууму место в партии? - осуждающе закачал головой Митрошкин. - Не понимаешь мудрой и дальновидной политики. В известные времена твоё место было бы не в партии, а на параше.
- Сейчас другие времена, - огрызнулся парень. - Твоё-то место, в какой партии?
- Моё? - ухмыльнулся Митрошкин. - Моё место - на моём месте. Моя партия -
никаких партий. Без них как-то спокойнее. Я сам себе партия и хозяин. И не
большинство, не меньшинство мне не указы.
Митрошкин улыбаться мог, ибо стал командиром самолёта ещё во времена, когда Токаревым не была произнесена историческая фраза: кто не коммунист - тот не командир.
Пока был перерыв, Агеев что-то выговаривал окружившим его Байкалову, Агапкину, Токареву и замполиту отряда. Слова произносил, видно по всему, не совсем печатные, ибо у командира отряда лицо становилось всё суровее. Весь вид выражал его внутреннее кипение и как бы говорил: ну, подождите! Ждать осталось недолго.
После перерыва, когда в зале установилась тишина, командир отряда Байкалов взял устав партии и положил его перед собой.
- Ну, кто там у тебя следующий? - хмуро спросил Агапкина.
Следующий парень выходил к трибуне, как выходит приговорённый к смерти на эшафот.
- Так какой же основной девиз нашей родной коммунистической партии? - задал он вопрос. - Ну, отвечайте.
- Основной девиз нашей партии - это мир во всем мире, - бойко ответил кандидат.
- Ага! - командир не смог сдержать улыбки. - Попробуй тут не согласись. А над входом в наш штаб ты лозунг видел?
- Видел.
- Читал?
- Читал.
- Ну и что же там написано?
- Н-не помню, - замялся парень. - Забыл.
На политические лозунги в стране давно уже перестали обращать внимание, как перестают замечать надоедливую ежедневную рекламу какой-нибудь жвачки или женских бюстгальтеров. Мало того, их, смеясь, переиначивали. Так лозунг «Да здравствует знамя великого Ленина» на центральной улице Бронска какие-то шутники превратили в «Да здравствует знамя великого Лёни». Имели в виду Брежнева, который формально тогда ещё был у руля государства. Власти спохватились только на третий день. Три дня весь город веселился.
- Там написано: всё для блага человека, всё во имя человека, - сказал Байкалов - Согласны вы с этим?
- Согласен, - почему-то едва заметно ухмыльнулся экзаменуемый кандидат. - Да их много этих лозунгов и все хорошие, - добавил он, подавив улыбку.
- Ну, ладно. А вот скажите, что такое КПСС?
- Это партия, - уверенно ответил кандидат и как-то странно посмотрел на хмурого командира. Чего же, мол, тут непонятного. Все знают эту аббревиатуру.
- Понятно, что не... мафия, - брякнул командир отряда и тут же поправился. - Я прошу подробнее объяснить.
- Ну, это ум, честь и эта... как её, совесть наша. То есть нашей эпохи. Такой лозунг висит всюду.
- Ум, честь и совесть наша? - переспросил командир и обратился к залу. - Все так думают?
Что думали в зале - неизвестно. Ответом ему было гробовое молчание. Даже беспартийные, которые обычно выдавали на такие вопросы какой-нибудь юмор, молчали. Слишком уж двусмысленными были вопросы, задаваемые залу. И кем? Командиром лётного отряда.
Кандидата забраковали.
Второму Байкалов задал единственный вопрос:
- Каковы цели и задачи партии?
Ни о целях, ни о задачах кандидат ничегошеньки не знал. Честно говоря, не знали точной формулировки и несколько «махровых» коммунистов, сидящих в зале. Кандидат что-то лепетал о построении коммунизма, но в зале раздались смешки, и он замолк. Ведь коммунизм - это все знали - партия во главе с Хрущёвым обещала в 80-м году. Сейчас шёл год 85-й. И если это коммунизм, то... какого же чёрта теперь делать партии, если она его, этот коммунизм, уже построила?
И этот кандидат ушёл на второй круг.
Следующий соискатель партийного билета срезался на правах и обязанностях члена КПСС. Единственное, что сказал, это о правах платить членские взносы, чем вызвал ветерок негодования в зале.
- Держи карман шире, - прокричал кто-то. - За что им платить?
- Партию нужно подкармливать, чего доброго отощает. Что тогда делать без неё будем?
- Ну! Ей же тяжело живется. Она все тяготы с народом делит.
- Да уже поделила всё, делить больше нечего.
В итоге дали отсрочку и этому кандидату, который неожиданно обрадовался.
- Куда же таким глупым в народный авангард? - восклицал Митрошкин. - Разве с такими людьми коммунизм построишь?
- Дурачок, он уже построен.
Последнему кандидату всё же дали добро. Он знал о целях и задачах. Знал права и обязанности. Успел таки прочитать.
- Для сведения следующих кандидатов, кто собирается вступить в члены, - сказал командир отряда, вставая и похлопывая по ладони небольшой брошюрой устава партии. Потом поднял её и потряс над головой. - Эту книжицу вы должны знать не хуже руководства по лётной эксплуатации самолёта. Кому не понятно?
Понятно было всем.
- Собрание закончено, - объявил Агапкин. - Кому нужно на партком для
утверждения в должности - собраться здесь в составе экипажей в четыре часа. В этом же зале.
-----------------------------------------------
Заседание партийного комитета объединённого отряда началось ровно в четыре часа в актовом зале. В средних и задних рядах зала разместились техники, мотористы, пилоты. Ближе к сцене в первых рядах разместилось всяческое начальство. Попробуем перечислить всех.
- командир лётного отряда Байкалов.
- заместитель Байкалова Токарев.
- замполит лётного отряда Ахунов.
- начальник штаба отряда Чувилов.
- инженер отряда Зевин.
- секретарь партбюро отряда Агапкин.
- командир 1-й эскадрильи Нурислам Бек.
- командир 2-й эскадрильи Глотов.
- два заместителя вышеуказанных командиров эскадрилий.
- восемь командиров звеньев из обеих эскадрилий.
- и, наконец, два помощника командиров эскадрилий.
- шесть секретарей (по три с каждой эскадрильи) профсоюзных, комсомольских и партийных.
От объединённого отряда присутствовали:
- председатель профсоюзного комитета ОАО.
- секретарь ВЛКСМ (кто забыл - всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи) объединённого отряда.
-секретарь парткома ОАО Леднёв.
- замполит ОАО Агеев.
- начальник штаба ОАО Шилов.
- начальник инспекции по безопасности полётов ОАО Кухарев.
- заместитель Боброва по лётной подготовке, недавний выпускник академии ГА Заболотный.
Нет, кого-то всё же забыли. Ну да ладно. Итак, Заболотный. Лётчики его не знали, особенно молодые. Почти никто не помнил, на чём он летал, да и летал ли вообще? Те же, кто его знал, утверждали, что летал он нисколько не лучше посредственного второго пилота. Так потом и вышло, когда его не допустили к самостоятельным полётам и назначили дополнительную тренировку из-за плохой техники пилотирования. За 6 лет пребывания в академии летать он совсем разучился. Да и не мудрено. Не он один был такой. Но зато выпускников академии ставили на руководящие должности, начиная от командира эскадрильи и выше. Немало дел смешных и серьезных натворили эти академики, за шесть лет разучившиеся летать, но призванные по роду профессии учить летанию. Они катастрофически теряли лётную практику и в кабине чувствовали себя не хозяевами, а гостями.
А ещё в зале сидели несколько человек с лётными делами абсолютно не знакомые. Это были две женщины - маляры из РСУ (ремонтно-строительный участок), и несколько мужчин из разных наземных служб: АХО (административно- хозяйственный отдел), из службы спецавтотранспорта, службы УВД и других. Все они были члены парткома ОАО. За что им предстояло голосовать и кого на что утверждать, они абсолютно не представляли, как и не знали никого из лётчиков. Не правда ли, интересно?
Такое внимание к лётчикам ПАНХ было только раз в году перед вылетом на АХР. И этому было своё объяснение.
Партия уже давно, ещё с незабвенного Никиты Хрущёва, выдвинула лозунг догнать и перегнать Америку не только по части Космоса и ракет, но и по уровню сельскохозяйственных продуктов на так называемую душу населения. А вот это-то как раз и не получалось. Мяса советские люди не объедались, в молочных реках не купались, как когда-то обещал незабвенный Никита. В магазинах Советского Союза мясо можно было найти в нескольких городах и то далеко не всегда. И на поднятие урожайности были брошены целые авиационные дивизии самолётов Ан-2. Только в Бронской области работало больше сотни самолётов. Каждый за день выбрасывал на колхозные поля 50-80 тонн всевозможных удобрений. Нетрудно подсчитать, сколько выбрасывалось за месяц. По всему Советскому Союзу низвергалось на поля сотни тысяч тонн не всегда нужных земле и не везде необходимых удобрений. Просто выбрасывали всё, что давали. Например, земле, страдающей от избытка калия, подсыпали его ещё больше. Калий - это красный порошок, мокрый и тяжёлый, словно глина. А на поля, где он требовался, сыпали мочевину. Притом сыпали не всегда в нужных количествах. Эффекта было мало. Вот это и называлось первым туром АХР. Были ещё второй и третий, но о них позже.
Для таких работ в каждом колхозе и совхозе подбирались посадочные площадки для самолётов и на них устраивались временные аэродромы, так называемые оперативные точки. Туда свозились эшелоны удобрений, которые сваливались под открытым небом. Редко в каком хозяйстве были склады. Что творилось на этих площадках через несколько лет трудно представить. Это надо видеть. Пером, как говорится не описать. Но мы попробуем. Попозже.
Практически с апреля по октябрь жизнь на таких аэродромах не замирала. Самолёты по полгода прописывались на полевых аэродромах. И тут мы были впереди планеты всей безо всякого сомнения. Но вот результат был весьма сомнителен.
Страна жила по декадным, месячным, квартальным, полугодовым, годовым и пятилетним планам. Со временем ввели и планы по обработке гектаров авиацией ПАНХ. Скоро она стала заложником этих планов, ибо планировалось всё от достигнутого. Если в прошлом году сделали столько-то, то в следующем запланируют на 20% больше. И так из года в год. Наступил срок, что стали планировать столько, сколько и земель-то в иных хозяйствах не было. Но попробуй ты не выполни план. Спрашивали строго, да и премий не платили. И начались приписки.
Лётчиков долго и муторно готовили к этому виду работ. Занятия, занятия, занятия. Не без оснований полёты на АХР считаются самыми сложными. Действительно, целыми днями летать на пяти метрах над землёй способен только ас. Иногда летали и на метре, хотя ниже пяти запрещалось. Это была воздушная эквилибристика. Но к таким полётам лётчики были готовы. Тут уж командиры учили на совесть и тренировали, сколько требовалось, ибо цена недоученности здесь одна - жизнь.
Итак, сегодня начнётся и закончится - не убоюсь этой фразы - самый ненужный и бюрократический этап в их подготовке: утверждение состава экипажей парткомом объединенного отряда. И утверждать их будут люди, многие из которых не связаны с лётной спецификой. Но зато они - члены парткома. Это всё равно, как скажем, мы, никогда не видевшие моря, взялись бы утверждать командира подводной лодки.
Такова была система. Но, наверное, так было не только в авиации. Без участия партии ведь тогда нигде и ничего не происходило.
Завтра - послезавтра пилоты разлетятся по разным полевым аэродромам и будут там полными хозяевами своих дел. Там не будет ни командиров, ни замполитов, ни партийных чинодралов. На точке царь и бог - командир самолёта.
Скорей бы! Как всё тут надоело! Лучше уж в грязь, холод и неустроенность быта, чем торчать в этом дурдоме, как между собой называют пилоты всю эту базовую бестолковщину, нервотрёпку и неразбериху.
Скорей бы почувствовать себя ни от кого независимым, скорей бы!
--------------------------------
Георгий Александрович Клёнов был утверждён командиром самолёта Ан-2 год назад, проработав вторым лётчиком три года. Наступающий сезон АХР был для него не первым. Вторым пилотом к нему определили опытного химика Малышева Диму, а техником Зародова. С ним Клёнов начинал свою лётную деятельность в качестве второго пилота. Они тогда работали в экипаже опытнейшего командира Зубарева, ушедшего в прошлом году вместе со своим командиром звена Маниловым на пенсию.* Не смогли больше выносить порядков системы.
* Подробно об этом экипаже написано в повести «Командировка на химию».
А ведь обоим на двоих не было и 80 лет. Их отпустили без особого сожаления. В Аэрофлоте, несмотря на хроническую нехватку лётных кадров, людей отпускали без сожаления. Опытными пилотами тут никогда не дорожили. Тратили время, деньги, большие ресурсы и готовили других. Благо в то время ещё не знали перебоев ни с топливом, ни с техникой. Так Манилов стал пожарником в аэропорту, а Зубарев сторожем на автомобильной стоянке.
- Ну что же, начнём, пожалуй, - встал Леднёв. - Порядок таков: нам командир отряда представляет экипажи, мы знакомимся, беседуем с ними и утверждаем или... не утверждаем. Учтите, если не утвердим - вылетать экипаж на оперативную точку не может. С ним будут заниматься дополнительно.
Байкалов представил первый экипаж. Все трое, заметно волнуясь, вышли вперёд и предстали пред очи членов парткома.
- Какие вопросы есть к экипажу? - обратился к членам парткома Леднёв.
- Как вы понимаете свою роль в обеспечении безопасности полётов? - спросил Агеев командира экипажа.
- В строгом выполнении всех инструкций, указаний и рекомендаций управления и министерства, - привычно, словно читал знакомую молитву, начал тот, - а также к требовательности к себе и подчинённым. Не допускать панибратства, разгильдяйства,
распития спиртных напитков...
- Достаточно, - остановил замполит, - вопрос освещен.
- Сколько лет вы работаете на АХР? - задали вопрос технику.
- Десять лет уже.
- Летите с желанием на точку?
- Конечно, - улыбнулся тот.
- А чему вы улыбаетесь?
- Да потому что хочу скорее улететь. Надоело тут, на базе, бездельничать.
- Что, значит, бездельничать? - нахмурился начальник штаба ОАО Шилов.
- Да я в том смысле, что мой самолёт готов к вылету, а вызова нет. А хочется скорее поработать на благо страны, - поправился проговорившийся парень.
К технику вопросов больше не было. Настала очередь второго пилота.
- Каково ваше семейное положение? - задали ему вопрос.
- Холост, живу в обшаге, - ответил тот.
- Где живете? - поморщился Агеев. - Есть слово общежитие.
- Нет, это обшага, - возразил лётчик. - Там нет горячей воды, холодная бывает с перебоями, спать холодно, да ещё и эти, - он сложил ладони тыльными сторонами и энергично пошевелил пальцами, - замучили. Какое же это общежитие?
На минуту воцарилась тишина. Такого ответа не ожидали. Выход нашёл начальник инспекции Кухарев.
-Мы в вашем возрасте и не такое видели.
- Это временные трудности, - поддержал инспектора замполит Агеев и поспешил со следующим вопросом:
- Дисциплинарные взыскания имеете?
- Имею от командира отряда за нарушение формы одежды.
- Объясните подробнее?
- Я где-то потерял форменный шарф, вместо него пришлось другой одеть.
- Как можно потерять шарф? - удивился Шилов. - Это же не иголка. Может, ты был пьян?
Василий Васильевич с недавних пор бросил пить - барахлило сердце, и как бывает в таких случаях, стал подозрительно относиться ко всем, кто водил дружбу с Бахусом.
- Я не пью, - ответил лётчик стандартной фразой.
Утвердили и этот экипаж. Настала очередь экипажа Митрошкина.
- Кто у вас в экипаже секретарь партийной ячейки? - спросил Агеев.
- У нас такого нет, - ответил Митрошкин.
- Как это нет? - опешил Агеев. - Почему? - и с осуждением посмотрел на Агапкина и Байкалова. - Это непорядок. Что за принцип формирования экипажей?
- А зачем он нам, если в экипаже нет коммунистов.
- Ах, вот в чём дело, - разочаровался замполит. - Тогда комсорга назовите?
- А у нас и такого нет. Вышли из возраста. Но душою мы с комсомолом, - осклабился Митрошкин.
- Как же вы формируете экипажи, Агапкин? - удивился Агеев. - В коллективе нет ни парторга, ни комсорга.
- Экипажи формирую не я, а командиры эскадрилий. А утверждает их командир отряда с учётом психологической совместимости.
-Вы должны их формировать и с учётом партийно-политического фактора, - назидательно произнёс секретарь парткома. - Прошу учесть это на будущее.
- Зато мы все члены профсоюза, - снова улыбнулся Митрошкин. - И профорг у нас есть, вот он, - кивнул на второго пилота. - Он же и бухгалтер.
- Почему... бухгалтер? - Леднёв стащил с переносицы очки и подозрительно уставился на улыбающегося Митрошкина. - Вы сюда шутки шутить пришли? Почему бухгалтер?
- Бумаг много у него, ему на АХР летать некогда и про безопасность полётов размышлять. Он бумаги едва успевает оформлять.
Теперь на Митрошкина внимательно уставились все. Леднёв поискал глазами Заболотного.
- Поясните?
- На АХР действительно много документов, - ответил тот, - но мы их не можем отменить. Все они утверждены управлением и министерством.
- Ну что же понятно. Но вот как быть с тем, что в экипаже нет ни коммунистов, ни комсомольцев? Может ли такой экипаж обеспечить безопасность полётов? Я вас спрашиваю, Заболотный?
- Это наша недоработка, - ответил тот. - Мы пересмотрим состав экипажа.
- Нет, мы не будем пересматривать этот экипаж, - вдруг встал Байкалов. - В этом составе он работает уже два года. А потом где я вам возьму коммунистов в каждый экипаж? - довольно резко произнёс он.
Повисла неловкая пауза. Все знали характер Байкалова. Если он, как говорят, закусил удила с ним лучше не спорить.
- Ладно, - произнёс, наконец, Леднёв. - Раз вы, Байкалов, уверены в этом экипаже, давайте оставим. В конце концов, вы лучше знаете своих людей. Кто за такое решение?
Члены парткома проголосовали единогласно. Настала очередь экипажа Клёнова.
- Взыскания раньше имели? - спросили его.
- Имел, но они уже сняты. За опоздание на работу - автобус тогда подвёл, а другое за повреждение самолёта... быком.
- За... что? - теперь Леднёв нацепил очки на кончик носа и недоверчиво уставился на Клёнова. – Какой ещё бык?
- Колхозный.
- Помню эту историю, - сказал начальник инспекции Кухарев. - Им колхозный бугай, забредший на аэродром, руль поворота тогда повредил. А они не доложили на базу, как положено.
- Копеечное дело, - подал голос командир эскадрильи Бек. - Они тогда всё сами и исправили. Вот он, - кивнул на Зародова, - это и ремонтировал.
- Дело не в сумме ущерба, а в нарушении дисциплины, - посуровел Агеев. - Положено было на базу доложить - значит надо докладывать. Это же безопасность полётов.
- Какая там безопасность! Бык рогом дырку в полотняной обшивке сделал. Заклеили - и все дела, - не сдавался Бек.
- Не будем спорить, - отмахнулся Леднёв. - Но, всё-таки, почему два нарушителя в одном экипаже, Байкалов?
- Этот инцидент произошёл три года назад, - резко ответил командир. - Срок взыскания давно вышел. У каждого из нас когда-то были проступки. Где же я ангелов возьму?
- Понятно, - почесался секретарь парткома. - Скажите, Клёнов, каковы ваши действия в случае летного происшествия?
- Опечатать самолёт, сдать под охрану, доложить на базу и ждать комиссию.
- Техник тоже так думает?
- И техник так думает, - ответил Зародов.
- Рекомендую утвердить, - предложил Агеев.
А вот про Малышева даже не вспомнили, и это его отчасти даже оскорбило. Как будто он и не член экипажа. Хотя с другой стороны был рад, что не приставали с всякими дурацкими вопросами.
Через час утвердили последний экипаж. Каждый сыграл свою роль в этом никому не нужном спектакле. Воистину, весь мир - театр, а люди в нем - актёры. Каждый играет свою роль. И более или менее зрителями этого спектакля были члены парткома, простые работяги. Им было и в диковину и в удивление, что от их голосования зависела дальнейшая жизнь этих молодых, весёлых и жизнерадостных ребят, работу которых они абсолютно не представляли, но, тем не менее, понимали, что она требует от них недюжинного здоровья, знаний и любви к своей профессии.
- Подведём итоги, - встал из-за стола Леднёв. - Итак, все вы, товарищи, прошли утверждение партийным комитетом объединённого отряда. И мы теперь тоже несём за вас ответственность. Тяжела ваша работа, но вклад ваш в повышение безопасности огромен. Стране нужно больше хлеба. Такую задачу поставили перед нами партия и правительство. И мы её выполним. Желаю всем удачи. Все свободны.
Агапкин посмотрел на часы: ну и денёк, весь день заседали. Подошёл Байкалов и протянул списки экипажей.
- Завтра отнесёшь Леднёву на утверждение. Нет, лучше послезавтра. Он забудет к тому времени все фамилии. Если конечно ещё вообще читать будет.
Штурман молча кивнул. Уже более 10 экипажей работали на АХР без всякого утверждения парткомом. Весна оказалась ранней, заказчики настойчиво требовали самолёты, и было не до заседаний. Да и план требовал бы тот же партком. В авиаотряде, где за сутки взлетали и садились больше двух сотен всяких летательных аппаратов своих и транзитных трудно разобраться, кто, куда и зачем полетел. Да никто и не разбирался. Раз летит - значит надо. Этим и воспользовались. После завтра Леднёв, не догадываясь, утвердит и тех, улетевших. В отряде более 150 человек, вспомни-ка, кто был на парткоме, кто не был. Да и не будет никто вспоминать. А в плане работ - это главное -каждый сделает свою отметку: мероприятие проведено. Пожалуйста, проверяйте, всё запланированное выполнено!
--------------------
Лётчики выходили из зала оживлённые. Обменивались мнениями и впечатлениями. Это же надо, столько начальства ради них собиралось. Но наконец-то всё кончено.
- В прошлом году, - говорил Митрошкин, - Агеев пристал, как банный лист к известному месту, к моему технику. Мне тогда на некоторое время другого закрепляли, тот был членом партии. Не специально, просто старый техник заболел. Как, спрашивает его Агеев, ты будешь проводить партийное собрание на оперативной точке? Тот ему: я же один коммунист в экипаже, с кем же мне собрание проводить? С самим собой? А ты, говорит замполит, открытое собрание делай. Это уже три человека. Техник спрашивает тогда Агеева: что, товарищ замполит, и протокол вести нужно? А как же, отвечает тот, без протокола? По прилёту на базу сдашь его секретарю своей парторганизации. Агапкину, значит. Ну, не дурдом ли?
- На троих на точке известно, какие протоколы пишутся, - многозначительно сказал кто-то. - Стеклянные. - И захохотал, представив, как сдают Агапкину протоколы о распитии на троих деревенского самогона.
- Техник оказался не дурак, - продолжал Митрошкин, - и спрашивает опять замполита: как быть, если на собрании ячейки будут приняты взаимоисключающие решения? Мол, партия в лице авиатехника приняла одно решение, а командир требует согласно НПП (наставление по производству полётов). Ведь он на точке старший и все приказы его обязательны. Агеев подумал и с прямолинейной твердолобостью коммуниста ответил, что решения партии везде и всегда обязательны.
Покурив у штаба, народ расходился. Кто к остановке автобуса, кто в кафе выпить пива, а кто в ресторан дёрнуть что-то покрепче в честь окончания своих мытарств. Ведь на оперативной точке пить запрещено категорически. Даже в выходной день. Представьте теперь, что на оперативных точках живут одни трезвенники. Они же работают в отрыве от базы порой по полгода.
А вот собрание партийных ячеек проводить можно. Открытое. На... троих.
Я специально подробно описываю, читатель, эти мероприятия, чтобы тебе, не вхожему за кулисы Аэрофлота, не показалось, что лётчики только и делают, что летают. Тебе, купившему, нет - доставшему, билет, откуда знать, что делалось в самой закрытой отрасли транспорта - гражданской авиации, второй по закрытости после Советской армии и ВМФ. Помните, тогда не падали самолёты и вертолёты, их не угоняли и не захватывали. У нас не тонули подводные лодки и другие корабли.
Авиация была гражданской, но порядки здорово напоминали военные. В ней действовал устав о дисциплине, полностью списанный с военного. За нарушение формы одежды (например, не тот цвет носок) можно было получить выговор и временно лишиться работы. Могли отстранить от полётов. Автор этих строк когда-то получил выговор в приказе за то, что при 30-градусной жаре держал в руках фуражку, место которой, согласно инструкции по ношению форменной одежды, было на голове. А уж попробуй распустить галстук!
На служебной территории предписывалось ходить только в форме, независимо летаешь ты или нет. Даже если ты приехал в аэропорт по своим личным делам. Ежемесячно устраивались так называемые строевые смотры. Лётчиков выстраивали в одну шеренгу, звучала команда: «Брюки поднять!». И проверялся цвет носок и цвет туфель. Если не тот - такой человек от полётов немедленно отстранялся. Но надо отдать должное: формой и спецодеждой всех обеспечивали бесперебойно. А вся спецодежда, унты, шубы, куртки и прочее выдавалось бесплатно. Что было, то было. Сейчас даже за фото на пропуск берут деньги. Капитализм-то, оказывается, тоже учёт.
И ещё. Все без исключения лётчики гражданской авиации проходили военную подготовку и были офицерами. Так, на всякий случай. Ведь переход от войны холодной к войне «горячей» полностью зависел от кремлёвских выживших из ума маразматиков. Вспомните Афганистан. Не тут ли кроется точка отсчёта начала развала Советской империи?
Рейтинг: +1
1868 просмотров
Комментарии (0)
Нет комментариев. Ваш будет первым!