Помочь сайту
Поздравления
Личная мифология
Сегодня в 16:28 -
Андрей Карпов
Личная мифология
Глава 1. Душа как монада
Душа человеческая по Лейбницу представляет собой монаду (от греческого μόνος – "один").
Монадой можно назвать то, что имеет отдельное бытие. Это бытие не возникает в силу сложения каких-либо частей, – ведь иначе оно не было бы самостоятельным, а являлось бы следствием существования чего-то другого. Поэтому монада проста (неразложима на составляющие). Не менее важно и другое свойство монады, состоящее в том, что её нельзя изменить извне, путём непосредственного внешнего воздействия. До сих пор часто цитируется образное высказывание Лейбница: "Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти".
Сегодня все эти рассуждения трехсотлетней давности кажутся оторванными от жизни –искусственной плоской схемой, игрой философствующего ума, не более того. Душа человеческая безмерно сложна. Существует множество моделей, представляющих устройство души. В ходу, например, психоаналитическая модель, придуманная Фрейдом, выделяющая область рационального (Я или Эго), нормативную область (Суперэго или Сверх-Я), отвечающую за нравственные принципы, и область бессознательного (Оно). Начиная с Юнга, бессознательное принято делить на индивидуальное и коллективное. И даже на противоположном психоанализу полюсе, где находится христианская антропология, также, казалось бы, говорят об отдельных частях души – разумной (словесной, мыслительной, познавательной), раздражительной (чувствующей, эмоциональной) и вожделевательной (пожелательной или деятельностной).
Также общим местом является и возможность воздействовать на другого человека. Например, прямо-таки требуется, чтобы люди были воспитанными, а что есть воспитание как не культурная обработка чужой души?
Впрочем, цели внешнего воздействия не всегда столь благородны. Методы манипуляции чужим мнением имеют далёкие исторические корни. В качестве примера можно вспомнить афинских софистов, это V-й век до Р.Х. Риторические приёмы, которым учили софисты, как раз были направлены на создание у слушателей нужного мнения, без какого бы то ни было соотнесения с истинным положением вещей. Убеждение достигалось не столько благодаря рацио, сколько вопреки ему. Но софисты – это всего лишь своего рода контрольная точка на долгом пути освоения методов манипуляции, а вовсе не отправной пункт. Начало подобных практик теряется в историческом сумраке. Зато сегодня техники манипуляции разработаны, можно сказать, в совершенстве. У всех на слуху НЛП – нейро-лингвистическое программирование. Возможно, НЛП не столь эффективно, как об этом говорят напуганные или очарованные им люди, однако, без сомнения, слово можно использовать в качестве стимула для запуска различных реакций. Более надёжный результат обеспечивает техника гипноза. Обсуждается программирование человеческого поведения с помощью химических препаратов, и не только обсуждается, –подобные препараты уже активно используются в медицине для лечения различных патологических состояний. Наконец, созданы имплантаты, которые могут вживляться в нервную систему и продуцирующие искусственные нервные импульсы. Мы уже вплотную подошли к управлению действиями человека с помощью электронных систем. Того и гляди, автономность личности человека окажется историческим атавизмом.
И всё же не стоит уподобляться Вольтеру, сделавшему из Лейбница объект для насмешек. Вольтеру показалось абсурдным определение, которое Лейбниц дал нашему миру, назвав его наилучшим из возможных миров. В романе "Кандид, или Оптимизм" Вольтер выводит эпигона философии Лейбница – некоего профессора Панглоса, который не устаёт твердить, что мы живём в лучшем из миров и всё, что ни происходит, совершается к лучшему. При этом на Панглоса обрушиваются различные неприятности. Когда его ученику, Кандиду, случайно удалось спасти своего учителя, он его спросил: "– Ну хорошо, мой дорогой Панглос, ... когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы гребли на галерах, неужели вы продолжали считать, что все в мире к лучшему? – Я всегда был верен своему прежнему убеждению, – отвечал Панглос. – В конце концов, я ведь философ, и мне не пристало отрекаться от своих взглядов; Лейбниц не мог ошибаться, и предустановленная гармония всего прекраснее в мире, так же как полнота вселенной и невесомая материя". Убеждённость Вольтера в нелепости суждений Лейбница вызвана обывательской логикой. Если мы можем претерпеть то, что, очевидно, не может быть названо лучшим, то и мир, в котором это происходит, лучшим назвать никак нельзя.
Но Лейбниц придерживается не обывательской, а научной логики. Его философия в значительной степени есть функция от математики. Лейбниц создаёт умозрительное множество возможных миров, – кстати, по-видимому, о возможных мирах первым заговорил именно он. И в этом математически понимаемом множестве наш мир, то есть единственный реально существующий, неизбежно должен оказаться наилучшим. Именно это его свойство наилучшести и позволяет ему состояться – перейти из возможности в необходимость. Составив функцию, вбирающую в себя все миры, которые только возможны, мы бы увидели, что наш мир оказывается в точке верхнего, максимального экстремума по оси качества. То, что в мире наблюдается зло, то есть отклонение от мыслимого блага, не является характеристикой мира как целого. Если зло неизбежно, оно должно встречаться во всех мирах, но в нашем, лучшем мире его будет меньше всего.
Так что Лейбниц далеко не наивен. Он прекрасно представляет себе, как устроена жизнь, но смотрит на неё с высоты философских категорий, предельно общих и выстроенных в логически выверенную систему. С этой точки зрения, душа необходимо определяется как простая сущность. Ведь её нельзя уменьшить, отняв от неё какую-то часть. Нельзя также к ней что-либо добавить, подобно тому, как мы подключаем к компьютеру новые устройства, расширяя его функционал или улучшая качественные характеристики его работы. Душу можно развить, расширить, но это возможность уже заложена в неё изначально. Если структура души и существует, она предзадана и у всех одинакова. Другое дело, что распоряжаемся своей душой мы по-разному, делая сугубый акцент на тех или иных её свойствах, оставляя иные элементы структуры души в небрежении. Какой бы сложной ни была жизнь души, эта сложность – лишь следствие изначально имеющихся возможностей. Как целое, обладающее потенциалом, включающим в себя все последующие состояния, душа не может быть изменена, а следовательно, она проста.
О простоте души говорили и святые отцы. Иоанн Дамаскин писал так: "...душа есть сущность живая, простая и бестелесная, по своей природе невидимая для телесных глаз, бессмертная, одаренная и разумом, и умом, не имеющая формы, пользующаяся снабженным органами телом и доставляющая ему жизнь, и приращение, и чувствование, и производительную силу, имеющая ум, не иной по сравнению с нею самой, но чистейшую часть ее, ибо как глаз в теле, так ум в душе; независимая и одаренная способностью желания, также и способностью действования, изменчивая...". Простота души не отрицает её изменчивости. Но если в сложных, составных структурах изменение может затрагивать лишь одну какую-то часть, то в неразложимой на составляющие сущности изменение не может быть локализовано, оно неизбежно ведёт к преобразованию всего целого. Иными словами, изменив что-то в душе, мы меняем всю душу. Последствия изменений могут проявиться совсем не в тех вопросах, что вызвали изменение.
Стоит обратить внимание на то, что Иоанн Дамаскин характеризует душу как независимую. Заявляя, что души не имеют окон, Лейбниц описывает то же самое свойство души. Надо ли по этому случаю упрекать Лейбница в чрезмерном увлечении философскими абстракциями и видеть в подобных высказываниях отрыв от реальности?
Конечно, Лейбниц жил раньше, чем придумали НЛП, и даже раньше, чем были разработаны техники гипноза. Но то, что без надлежащего воспитания человек не станет тем, чем он должен быть, Лейбниц знал также хорошо, как это знал и Иоанн Дамаскин, как это знали люди на протяжении всей человеческой истории. Из ранних греческих философов о воспитании говорил Демокрит. До нас дошла его мысль, что учение и природа подобны: подобно тому, как природа формирует человека в определённое время, так же и учение со временем, преобразуя, пересоздаёт человека. Впрочем, научить человека можно как хорошему, так и плохому. Апостол Павел в Первом послании к Коринфянам цитирует древнегреческого комедиографа Менандра (III век до Р.Х.): "не обманывайтесь, худые сообщества развращают добрые нравы".
Всё это звучит довольно банально, но вот вопрос: как происходит процесс научения?Современник Лейбница английский философ Джон Локк считал, что первичное содержание нашего сознания обеспечивают ощущения. Он делил идеи на простые и сложные. Простые идеи воспринимаются разумом механически, они являются неизбежным следствием контакта с реальностью. А вот сложные идеи разум создаёт самостоятельно, оперируя простыми как элементами. Иными или мы имеем дело с адекватным непосредственным восприятием, или с сознательной работой разума. Лейбниц критикует Локка по обоим пунктам. Лейбниц замечает, что "чувственные идеи просты лишь по видимости", поскольку обычно человек не занимается анализом своего восприятия. Отсюда вытекает, "что существуют восприятия, которых мы не сознаём". В сущности, Лейбниц задолго до Фрейда говорит о бессознательном в психике человека. "Следует иметь в виду, что мы мыслим одновременно о множестве вещей, но обращаем внимание на наиболее выделяющиеся мысли; да иначе и быть не может, так как если бы мы обращали внимание на все, то надо было бы внимательно мыслить в одно и то же время о бесконечном множестве вещей, которые мы ощущаем и которые производят впечатление на наши чувства". Сознание – это луч, высвечивающий наиболее важные участки мыслительной работы. Но психика не ограничивается зоной того, что осознаётся в данный момент времени.
Воздействуя на другого человека, мы это учитываем. Воспитание обычно апеллирует к сознанию. Ученик должен помогать работе учителя, только в этом случае можно рассчитывать на значимый результат. Данный принцип постулировали ещё пифагорейцы. По свидетельству Аристоксена (IV-й век до Р.Х.), "они говорили, что всякое изучение наук и искусств если оно добровольно, то правильно и достигает цели, а если недобровольно, то негодно и безрезультатно".
НЛП и другие техники манипуляции людьми, наоборот, стараются не попадать в зону сосредоточенного сознания. Они действуют исподволь, обходя защитные механизмы критического восприятия и рассуждения. Однако если обратить наше сознание вовнутрь и проанализировать основания наших действий, мы можем заметить, как нами манипулируют. Чем сильнее наши аналитические способности, чем более последовательно мы подходим к разбору оснований наших поступков, тем менее мы уязвимы для внешних манипуляций. Ведь в действительности всякая манипуляция – это просто обман. Манипулятор пытается сделать так, чтобы мы воспринимали вызванные им реакции как свои собственные побуждения. В идеале, мы и мыслить должны так, как ему хочется; для этого в центр нашего внимания что-то подбрасывается, а от чего-то, наоборот, наше внимание стараются увести. В результате мы самостоятельно принимаем решения, которые, однако, нужны не нам, а совсем другому лицу. Исключение составляет лишь гипноз.
Слово «гипноз» переводится как сон, хотя, конечно, состояние гипнотического сна значительно отличается от сна обыкновенного. Для введения в гипнотический транс используются различные техники отвлечения внимания, т.е. гипноз также использует уход из-под сфокусированного сознания. Однако добившись отключения защитных критических фильтров, гипнотизёр не ориентируется на естественные психические механизмы, он не играет с сознанием загипнотизированного, "помогая" ему находить нужные решения, а прямо указывает, что следует делать. В этом случае собственная воля человека, ставшего объектом воздействия, утрачивается. То, что он делает в состоянии транса, он, скорее всего, не стал бы делать сам, а порою даже бы и не смог. Если сознание гипнотика отключается полностью, человек, очнувшись от гипнотического сна, как правило, не помнит ничего из того, что с ним происходило под гипнозом (так называемая "спонтанная амнезия"). Собственно говоря, он и не должен помнить, ведь он в этом никак не участвовал. Он был объектом, а не субъектом.
Гипноз используется в качестве терапевтической процедуры. Когда воля человека ослаблена, и он не может самостоятельно выстраивать своё поведение, а вынужденно следуетсформировавшимся зависимостям, привычкам и стереотипам, проблему решает чужая воля, дающая установку на качественно иное поведение. Подобные установки внедряются в психику пациента в состоянии гипнотического транса и не требуют их сознательного усвоения. Это –чужеродные элементы, своего рода психические имплантаты: человек сущностно не меняется, он просто начинает себя по-другому вести. Конечно, гипнотизёр может преследовать и иные цели, действуя вовсе не в интересах гипнотика. Но и при абсолютно добросовестной мотивации применение гипноза оставляет ощущение того, что произошёл выход за пределы нормы, явно присутствует какой-то привкус недолжного. В норме мы должны самостоятельно управляться с тем, что попадает под понятие психического, на то нам и дано сознание. Противостояние дурному и овладение хорошим составляют необходимый труд, способствующий развитию личности. Являясь архитектором своей души, человек несёт ответственность за то, что из себя построил. С этой точки зрения обращение к гипнозу – это бегство от ответственности,помноженное на нежелание нести бремя ежедневного труда над собой. Гипноз даёт возможность получить результат, как если бы человек потрудился, но поскольку труда не было, то результат существует отдельно от личности, не становясь внутренним опытом и не сказываясь на навыках душевной работы. Тогда как решения, принятые самостоятельно, изменяют всю полноту души, отражаясь во всех её проявлениях.
Итак, мы можем без опаски опираться на высказанные Лейбницем суждения. Наша душа проста, что означает, в первую очередь, что она целокупна. Мы не можем изменить её часть так, чтобы это не сказалось на всех её проявлениях. Всякое изменение в душе – это именно изменение самой души, а не её части. И наша душа не имеет окон, – иначе говоря, она полностью автономна. Только сам человек может изменить свою душу. Сторонние влияния и внешние обстоятельства –всего лишь информационные поводы, стимулы и провокации, подталкивающие нас к выбору тех или иных мнений, решений и поступков, но мы сами формируем свои представления, приходим к решениям и совершаем действия. Подавив наше сознание, кто-то другой может действовать нами (включая даже внутренние, ментальные действия), подобно тому, как играющий в шахматы ходит той или иной фигурой, но это будут его, а не наши действия. Однако не все наши выборы нами осознаются. Далеко не всегда мы можем дать себе отчёт, почему мы придерживаемся именно такой точки зрения. Многие наши действия совершаются автоматически или спонтанно, что означает, что они не прошли через фильтры сознания.
Имеем ли мы всё это в виду, когда представляем себе, как мы мыслим, или пытаемся охарактеризовать собственное мировоззрение? Обычно нет. В результате наша рефлексия (то есть деятельность сознания по анализу самого себя) оказывается мифологизированной. Мы не достигаем желаемого не только в силу сопротивления обстоятельств, но и потому, что, как выясняется, не очень-то хорошо владеем собой. Уж, казалось бы, человек должен быть для самого себя самым надёжным инструментом. Но мы себя всё время подводим, потому что наша самооценка строится на ложных посылках.
Глава 2. Ценности личные и общественные
Словосочетание "система ценностей" сегодня весьма популярно. Слышали его наверняка все, значительное число людей используют его в своей речи, а главное, многие из нас уверены, что обладают той или иной системой ценностей. Между тем, это не так. Исключения, конечно, встречаются, однако стоит признаться, что в подавляющем большинстве случаев слово "система" не применимо к тому состоянию, в котором находятся наши ценности.
Под ценностями понимаются наиболее значимые для человека смыслы. Ценность – это не только абстрактное понятие, нечто умопостигаемое, выделяемое и определяемое силой ума; в нашем представлении ценность – это ещё и мотивирующий фактор. Признание чего-либо ценностью означает, что мы хотим, чтобы оно определяло нашу жизнь, было целью или наполнением наших поступков.
Ценности у каждого человека свои. Что значит "свои", как правило, до конца не осознаётся.
Обычно процесс обретения ценностей представляется следующим образом. Человек рождается и формируется как личность в рамках конкретного общества, обладающего определённой, то есть специфичной культурой. Культура же – это, прежде всего, набор смыслов. Люди одной культуры пользуются одними теми же смыслами. Смыслы воплощены в вещах, отношениях, привычных интерпретациях. Ценности – это особо выделяемые смыслы; на них принято концентрировать внимание, значимость их подчёркнуто велика, а значение – безусловно положительно. Принадлежа к одной из культур, человек получает воспитание, целью которого является преподание ему стандартного для данной культуры набора ценностей. Однако, становясь самостоятельной личностью, он должен эти ценности акцептовать, то есть сознательно принять, внутренне согласившись с ними. Какие-то ценности подобной проверки не выдерживают и не включаются человеком в число своих. Также может быть изменён и ранг ценности: то, что культура социума ставит высоко, в личной культуре может находиться на втором плане. И наоборот: человек может сделать своим личным принципом то, на что обычно не очень обращают внимание. В течение жизни мы неизбежно знакомимся с иными ценностями, которые также можем заимствовать. Тем временем исходные ценности иногда утрачиваются.
В редких случаях возникают новые ценности, до того отсутствующие в культуре. Этот процесс можно описать так: сначала у кого-то появляется соответствующая идея; большинство идей умирает в безвестности, однако в данном случае человек о ней заявил публично – хотя бы в узком кругу, общаясь с близкими ему людьми. Идея понравилась (а вернее, оказалась соответствующей текущему состоянию общества), её начали передавать дальше. Рано или поздно находится тот, кто ей начинает следовать (автор не обязательно должен быть первым последователем). Возникает образец поведения, который заимствуется. И таким образом в пространство культуры входит новая ценность.
В результате получается двухуровневая система. Есть ценности базовой культуры. Именно они, в основном, и наполняют публичное пространство. Они поддерживаются социальными институтами; их часто озвучивают; они легко транслируются, поскольку с ними все знакомы и, в целом, согласны, – не возникает ни барьера новизны (трудностей, обычно сопровождающих усвоение всего нового), ни барьера неприятия. Собственно говоря, эти ценности и образуют то, что обычно называется традицией.
Параллельно с общими (или общеизвестными) базовыми ценностями существует множество личных культур, строящихся на основе ценностей, которые исповедуют конкретные люди. Полного пересечения тут нет. Ценности, декларируемые в качестве таковых в некотором обществе, не образуются путем суммирования ценностей его членов. Даже если бы мы могли определить наиболее высокочастотные персональные ценности, они бы составили несколько иную картину, чем та, которую можно получить, анализируя общественное мнение. Однако на больших выборках расхождение должно быть несущественным, – скорее, в порядке значимости (в ранге) ценностей, чем в их наборе. А вот на уровне отдельного человека вероятность того, что его набор ценностей будет отличаться от базового, достаточно высока. Хотя пересечение всё же должно быть значительным, иначе человек будет ощущать себя чужим для этого общества, для этой культуры.
Видя разницу между тем, что важно для нас и тем, что заявляется в публичном пространстве, мы осознаём, что обладаем собственными ценностями, чьё существование протекает достаточно автономно. Свои ценности мы считаем более правильными и время от времени испытываем потребность произвести коррекцию общественных ценностей в соответствии с нашим пониманием. Иногда попытки такой коррекции действительно предпринимаются: публикуются статьи, делаются заявления; порою с этой целью даже вносятся предложения изменить что-то законодательно. Дело представляется обычно следующим образом: наши (правильные) ценности должны быть восприняты механизмами семантической трансляции, существующими в публичном пространстве; более того, они должны занять лидирующее положение в системе общественных ценностей; обладая подобным статусом, данные ценности будут легко усваиваться другими людьми, которые станут включать их в свою личную аксиологию (персональный набор ценностей).
И каждый раз мы удивляемся, что этого не происходит. Мы негодуем, виним власти, которые не обеспечивают поддержку правильных ценностей, а поддерживают невесть что. А если и поддерживают то, что нужно, делают это неуклюже и неэффективно. Дрянь пролезает, а хорошее скорее утрачивается, чем накапливается. Общество исполнено добрых намерений, в публичном пространстве звучит много правильных слов, и, несмотря на это, эрозия культуры выглядит непреложным фактом. Почему так?
Прежде всего, потому, что описанная выше картина взаимодействия общественных и личных ценностей не вполне адекватна. Нам бы хотелось, чтобы механизм обмена ценностями между социальным и личным уровнями работал именно так, но он не таков. Тема ценностей вообще довольно сильно мифологизирована, и тут мы сталкиваемся с одним из базовых мифов. Да, у каждого из нас своя аксиология, но это не означает, что ценности циркулируют в обществе подобно картинкам в интернете.
Мы можем найти нужную нам картинку и подгрузить, оформляя пост в личном блоге, или проиллюстрировать ею реплику в социальной сети. При необходимости картинку можно отредактировать – изменить цвет, обрезать, вставить в одну картинку элементы другой. Это несложно, для этого не надо быть художником. И вот уже по сети расползаются многочисленные фотожабы. Да и оригинальную картинку в оборот может ввести каждый, залив фотографию или оцифровав изображение, прежде существовавшее лишь оффлайн. С ценностями всё иначе.
Стоит вспомнить, с чего мы начали: душа не имеет окон. В неё нельзя вложить что-либо в готовом виде. Также нельзя заглянуть в чужую душу, увидеть в ней что-либо полезное и скопировать к себе. Перемещаясь от человека к человеку, ценности неизбежно проходят через процедуру интерпретации.
Классического определения интерпретации не существует, однако можно считать, что этим термином обозначается процесс усвоения смыслов. Давайте представим себе, как он происходит.
Простейшая схема знаковой коммуникации выглядит следующим образом. Один человек отправляет сообщение другому. Это может быть нечто, сказанное устно, или какое-нибудь письменное послание. Сообщение кодируется знаками, в качестве таковых в повседневном общении выступают слова. Мы все прошли через обучение языку, и потому знаем, что обозначает то или иное слово. Если вдруг попадается слово, которое нам неизвестно, мы можем посмотреть его значение в словаре или попросить разъяснений у того, кто его употребил.
Однако во многих случаях знания словарных значений не достаточно, чтобы правильно понять смысл сообщения. Знаки легко превращаются в символы, то есть в знаки второго уровня, которыемогут адресовать нас к новым смыслам. Когда мы читаем у Анны Ахматовой строчку «час мужества пробил на наших часах», мы понимаем, что речь идёт не о каком-то времени суток, а о духовном перерождении. Это понимание вытекает не из значений слов, а из общего контекста.
Контекст – некоторая система взаимосвязей между знаками. Простейший пример. Словарное значение слова "столица" – главный город страны. Это – пустая ёмкость, не заполненная конкретным содержанием. На уровне словаря неважно, какие именно города могут попасть под данное определение. Но стоит сказать "я завтра еду в столицу", как возникает контекст, который добавляет необходимую конкретику. Местоимение "я" даёт нам конкретного человека; мы знаем, где он находится, и потому легко понимаем, о каком городе идёт речь. Зависимость от контекста велика – достаточно чуть измениться словесному окружению, и смысл становится другим. Фраза "я еду в столицу области" укажет нам на совсем другой город. Контекст позволяет подменить один смысл другим, в том числе и прямо противоположным. Это – так называемое ироническое словоупотребление. "Куда как хорошо" может оказаться синонимом "совсем плохо", а "какой ты умный" быть указанием на совершённую глупость.
Понять смысл сообщения означает понять его в контексте. Надо наполнить конкретным содержанием понятия, а также распознать использованные автором сообщения символы и расшифровать их применительно именно к данному случаю. Этот процесс и есть интерпретация. Поль Рикёр в своей работе "Конфликт интерпретаций" формулирует так: "интерпретация, скажем мы, это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, скрывающегося за очевидным смыслом, в выявлении уровней значения, заключённых в буквальном значении".
Тот, кто к нам обращается, использует известные ему знаки (слова), применяя их при составлении сообщения в соответствии с тем, как он понимает взаимосвязи между ними, – целый мир смыслов, отражающийся в сообщении и формирующий его. То, что входит в само сообщение, ничтожно по сравнению с тем, что остаётся за кадром. Можно было бы использовать образ айсберга, у которого подводная часть всегда больше, чем та, что находится над водой. Но айсберг и над водою выглядит внушительно, недаром он так называется – «ледяная гора», а сообщение может содержать всего несколько слов. Несколько слов, через которые проступает вселенная смыслов.
Человек обитает в этой вселенной постоянно. Всё, что он делает или говорит, обладает для него определённым смыслом. Справедливо будет сказать, что мы находимся внутри семантического континуума: наше смысловое измерение непрерывно. В нём не должно быть разрывов. Разрыв семантического континуума означает для человека катастрофу: его действия, в том числе повседневные и привычные, лишаются привкуса осмысленности, он вдруг ощущает себя потерявшимся среди бытия, и даже сама жизнь начинает ему казаться не имеющей смысла. И если в такой момент человек не найдёт для себя новых смыслов, не восстановит семантический континуум, это плохо закончится. Смыслы же у каждого человека свои: что подходит для одного, не годится для другого. С этим, вроде бы, сегодня принято соглашаться. Однако часто не осознаётся, насколько глубоким является это своеобразие.
Мир смыслов каждого из нас уникален. Говорят, что иногда встречаются люди с одинаковыми отпечатками пальцев, но не может быть двух человек, у которых их внутреннее семантическое пространство совпадало бы в деталях. Это означает, что, составляя своё сообщение, мы пользуемся словами, смыслы которых находятся между собой в единственном в своём роде взаимоотношении, то есть исходный контекст любого сообщения весьма специфичен.
И тут мы приходим к выводу, что объективно интерпретация невозможна. В этом нет ничего принципиально нового. Например, давно говорят о невозможности перевода. В теории перевода особо выделяют концепцию непереводимости, родоначальником которой считается немецкий лингвист и философ языка Вильгельм фон Гумбольдт. В письме к Августу Шлегелю от 23 июля 1796 г. Гумбольдт писал: "Всякий перевод представляется мне безусловной попыткой разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо своего подлинника за счёт вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счёт своего подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только трудно достижимо, но и просто невозможно". У русского филолога Александра Потебни, во многом воспринявшего идеи Гумбольдта, также присутствует эта мысль. В работе "Язык и народность" он пишет: "Если слово одного языка не покрывает слова другого, то тем менее могут покрывать друг друга комбинации слов, картины, чувства, возбуждаемые речью; соль их исчезает при переводе; остроты непереводимы. Даже мысль, оторванная от связи с словесным выражением, не покрывает мысли подлинника". То, что мы, тем не менее, активно пользуемся переводами, не снимает остроты проблемы. Если человек знает язык оригинала, он предпочтёт обратиться к нему, а не читать перевод. Плохой перевод ведёт к утрате части смыслов, но и при хорошем переводе какие-то оттенки смысла всё равно теряются. При этом могут возникать новые смыслы – как в результате сознательного решения переводчика, так и помимо его воли – просто потому, что области значений слов и устойчивых выражений в разных языках не совпадает. Пользуясь переводом, мы миримся с этим. Перевод держится тем, что основной массив смыслов передан верно. Чем проще или схематичное исходное сообщение, тем его проще перевести. Идеальный вариант – это однозначные слова, значение которых освобождено от влияния контекста. К этому идеалу стремятся научные термины. Но чем дальше мы отклоняется от терминологии в сторону живого языка, тем больше возникает образов, символов, аллюзий и параллелей. И тем сложнее наше сообщение поддаётся переводу. Этот вывод можно сформулировать и в более общем виде: чем больше сообщение зависит от контекста, тем сложнее его интерпретировать.
Перевод можно считать частным случаем интерпретации. Мы имеем сообщение, составленное в словах чужого языка, и должны понять его, выразив это понимание, подобрав нужные слова из своего языка. Примерно то же самое мы делаем, сталкиваясь с сообщениями и на родном языке. У каждого из нас есть свой язык. Слова (вернее, словоформы – то есть определённые наборы звуков или букв) мы используем одни и те же, но вот смыслы к ним можем подставлять разные. Понять другого означает разглядеть за словами именно те смыслы, и которые имел в виду автор полученного нами сообщения.
Сегодня, после целой эпохи психологических исследований и формирования теории коммуникации, это кажется более очевидным, чем раньше. А вот Потебня (это 1895 год) писал: "Когда два лица, говорящие на одном языке, понимают друг друга, то содержание данного слова у обоих настолько сходно, что может без заметного вреда для исследования приниматься за тождественное. Мы можем сказать, что говорящие на одном языке при помощи данного слова рассматривают различные в каждом из них содержания этого слова под одним углом, с одной и той же точки зрения". Пример, которым он пользовался в этой статье, – слово "хлеб". Действительно, зависимость значения слова "хлеб" от контекста не очень велика. Хотя однозначным его в русском языке тоже не назовёшь: хлеб – это и продукция пекаря ("есть надо с хлебом"), и еда вообще ("подайте на хлеб"), и урожай зерновых ("зреет хлеб на полях"). Однако во всех этих случаях разные люди легко приходят к одним и тем же смыслам, сопоставив ситуацию с известным им словарным значением слова. Но так происходит не всегда.
С помощью слов мы не только указываем на конкретные предметы, но и обозначаем понятия. "Передайте хлеб, пожалуйста" – указание на предмет, "хлеб всему голова" – отсылка к понятию. Практически за каждым словом можно увидеть понятие. И чем больше степень абстракции этого понятия, тем более индивидуальным оно оказывается: абстрактные вещи мы склонны понимать по-своему. Исключение составляют научные термины, если они строго задефинированы (то есть имеют чётко заданное определение). Будучи специально созданными для того чтобы снизить неопределённость, они лишены дополнительных смысловых связей, которые неизбежны для слов естественного языка. Люди не могут общаться друг с другом исключительно с помощью терминов.
С другой стороны, культура устроена таким образом, что даже в обыденной речи не обойтись без абстрактных понятий, в число которых, несомненно, входят и ценности.
Значение абстрактного понятия, особенно относящегося к состоянию самого человека или его взаимоотношениям с окружающим миром (а таковы все эмоциональные характеристики, качественные оценки и этические категории) складывается в результате взаимодействия многих смыслов. Наше представление о том, что говорится, зависит от того, какие смыслы подключены. Это – весьма индивидуальное действие. Мы можем попросить другого человека разъяснить нам понятие, но это будет лишь его понимание, его цепочка смыслов и, возможно, она нас не удовлетворит. В нашем представлении смыслы связываются между собой иначе.
Можно сказать, что свои понятия мы формируем сами, пользуясь собственным семантическим багажом – всеми смыслами, которые нам удалось накопить к настоящему времени. С годами личный опыт растёт, и содержание наших понятий меняется.
Поэтому усвоение ценностей в действительности выглядит иначе, чем отбор некоторых позиций из предложенного списка. Ценности, представленные в публичном пространстве, – это лишь катализатор, стимулирующий создание нашей личной аксиологии. Когда мы обнаруживаем близкую нам ценность, мы заимствуем всего лишь направление движения ума, общую идею, а конкретным содержанием мы наполняем её самостоятельно. Мы воссоздаём семантическую структуру из подручного, имеющегося у нас материала, – тех смыслов, которые есть именно у нас, и потому понимание ценностей от человека к человека разнится, отличаясь поистине уникальным своеобразием.
Глава 3. Два семантических контура
Люди, говоря о действительно важных вещах, постоянно просят уточнить, что имеет в виду собеседник, использующий в разговоре те или иные понятия. "Мы должны строить справедливое общество" – "А что ты, собственно говоря, понимаешь под социальной справедливостью?" Предполагается, что тот, кого спросили, раскроет, какие смыслы для него стоят за данным понятием, и так мы получим больше информации о том, что нам предлагается обсудить.
Однако насколько возможные разъяснения способны сделать прозрачной семантику отправленного нам сообщения? Осознавая, что понимание другого представляет собой определённую проблему, мы всё же обычно настроены оптимистично, наивно считая, что, задав несколько дополнительных вопросов, мы можем нащупать смысловое основание позиции, с которой наш собеседник делает то или иное заявление. То есть, мы считаем, что, хотя понимание сопряжено с трудностями, лично мы эти трудности успешно преодолеваем и достигаем достаточного понимания другого.
Это убеждение имеет под собой существенное основание. Мы действительно обычно понимаем других в достаточной мере, ведь наши коммуникации оказываются эффективными: информация передаётся, организуются совместные действия, складываются общественные отношения, и даже межличностное общение порою нас полностью удовлетворяет. Однако, как уже было сказано, чем выше уровень абстракции предмета обсуждения, тем меньше обнаруживается понимания. В отношении мировоззренчески важных вещей мы всё время рискуем остаться в одиночестве: точно так же, как мы, не мыслит никто, и даже близкие нам люди по каким-то вопросам могут иметь точку зрения, отличающуюся от нашей. И как бы нам ни хотелось передать другому свои взгляды, это редко когда получается. И всё потому, что у другого человека – своя, не совпадающая с нашей система смыслов.
Это – описание проблемы со стороны отправителя, но она никуда не исчезает и на стороне получателя. Мы не можем заглянуть в душу нашего собеседника, и потому все наши суждения о том, какими смыслами он руководствовался при составлении своего сообщения, остаются лишь нашими гипотезами.
К тому же, не всякий собеседник добросовестен, и далеко не каждое полученное нами сообщение искренне. Нас могут обманывать, могут пытаться нами манипулировать, сообщение может иметь целью не донести до нас какую-то информацию, а наоборот, увести наше внимание в сторону от того, что наш собеседник желал бы скрыть.
Но даже при наличии желания полностью раскрыться отправитель сообщения помочь нам ничем не может: он будет снабжать нас всё новыми уточняющими сообщениями, но каждое из них в свою очередь потребует смысловой реконструкции в нашем сознании, и у нас нет гарантии, что мы где-нибудь не ошибёмся. Погрешность в понимании предопределена изолированностью сознаний.
Однако есть ещё один столь же фундаментальный фактор. Наш собеседник не может нам помочь уяснить его мысли, потому что он сам их до конца не понимает.
Принято довольно наивное представление, что взаимосвязи между смыслами мы устанавливаем сами. Собственно, в этом и состоит работа сознания. Однако можно сказать, что мы лишь в общем управляем своими смыслами, что не мешает возникать особым семантическим связям и помимо нашего участия.
Эти самопроизвольные связи могут быть патологическими, идущими вразрез с сознательными решениями. Человек вдруг обнаруживает, что не может взять свою психику под контроль. Он хочет получить одну зависимость смыслов, а вместо неё возникает другая; или вдруг, реагируя на какие-то семантические раздражители, словно чёртик из табакерки выскакивает совершенно неожиданный узел смыслов, как правило, неприятного содержания. Такие вещи раздражают: уж где-где, а в собственном сознании нам бы хотелось чувствовать себя полноправными хозяевами. Поэтому закономерно, что именно патологические семантические связи, став объектом пристального внимания, послужили материалом, на основании которого был сделан вывод о существовании в нашей психике обширной области реакций, происходящих без участия сознания. Для обозначения этой области обычно используется одно из двух понятий - подсознание или бессознательное.
Бессознательное – термин классического психоанализа. Его активно использовал Зигмунд Фрейд, и до сегодняшнего дня это слово сохраняет заданное им содержание. Фрейд занимался психопатологиями, и всё, что он включал в свою теорию, приобретало соответствующую специфику. Основным содержанием бессознательного для него стали желания, вытесненные из сознания в силу того, что они противоречили принятым нормам, а также конфликты, которые человек предпочитает не замечать. Область бессознательного начинается там, где сознание отказывается от своего суверенитета над содержанием психики.
Но есть ещё одна область, где суверенитет сознания ограничен. Её Фрейд определил как Сверх-Я. Сюда относятся религиозные и социальные нормы, которым человек следует, не подвергая их анализу, а порою и не осознавая. Сознание как бы признаёт, что есть сфера более высокого подчинения, и почтительно умолкает.
Современные психологи, не являющиеся адептами психоанализа, могут использовать другой термин – подсознание. Сфера подсознания охватывает все проявления психики, ускользающие от внимания сознания, включая автоматические навыки и типовые психические реакции. К последним можно отнести нравственные оценки, следование требованиям морали, поведенческие стереотипы, предписываемые социальным статусом, и, таким образом, всё, что Фрейд выделял как Сверх-Я, с этой точки зрения оказывается частью подсознания.
Но не существует очерченных границ, отделяющих подсознание, как, например, потолок явственно отделяет чердак от комнаты.
Для описания подсознания можно использовать образ чердака, на котором лежат разные вещи: полезные, припрятанные до времени; полезные, но забытые; бесполезные, всяческий мусор; наконец, там могут жить мыши, наносящие хозяйству ущерб. Не тем же ли наполнено подсознание? Однако, чтобы попасть на чердак, чтобы поместить туда или, наоборот, взять какую-то вещь, надо предпринять особые усилия, – прежде всего, выйти из комнаты. И когда психотерапевт проводит лечение и обнаруживает какой-либо комплекс патологических смысловых связей, кажется, что он проделывает нечто подобное. Ему приходится преодолевать защитные механизмы психики пациента, препятствующие действиям чужой воли, поэтому возникает ощущение взламываемой преграды. Но это – особый, экстраординарный случай, хотя описание подобных случаев и образует обширную литературу. Однако обычно человек легко переключает сознание с одного на другое. Когда фокус сознания смещается, оставляя без внимания то, что так или иначе всё равно затрагивается обстоятельствами повседневной жизни, подключаются автоматические психические механизмы. Но мы всегда можем вернуть свой внутренний взор в любую оставленную точку. Любой уголок психики может быть высвечен. В конце концов, именно эта наша способность и используется в психотерапевтических процедурах. Другое дело, что мы предпочитаем на многое просто не смотреть.
Можно было бы сказать, что между сознанием и подсознанием идёт постоянный обмен информацией, но это – ложный образ. Психическое пространство едино, оно пронизывается различными психическими процессами; критический анализ, сознательный выбор решения и рефлексия – только некоторые из них. Все процессы, включая названные, образуют единую систему, в которой отдельные части дополняют друг друга, при необходимости компенсируя потерю мощности или снижение охвата другими процессами.
Материал, с которым работает эта система, – самый различный. Он охватывает смыслы всех уровней, от бытовых до самых высоких абстракций, в число которых входят, несомненно, и ценности. Иначе говоря, мы оперируем ценностями, используя психические механизмы двух типов, один из которых образуют сознательные действия, а второй – автоматические реакции.
Современный человек чувствует себя аксиологически независимым. И это ощущение имеет под собой определённое основание: за последние сто лет практические все культурные традиции оказались растрачены, зависимость личности от культурного контекста стала минимальной (особенно в постхристианской части ойкумены). Доминирование Сверх-Я, о котором говорил Фрейд, стало проявляться гораздо меньше (стоит сказать, что фрейдизм и психоанализ вообще этому немало поспособствовали). В то же время было бы весьма смелым утверждать, что наши ценности представляют собой результат ответственного выбора и что наша нравственная позиция есть следствие исключительно осознанного движения воли.
Личная аксиология имеет два семантических контура. Внешний контур контролируется сознанием: это те ценности, которые мы считаем своими и о которых мы думаем, что именно ими направляются наши устремления и поступки. Можно сказать, что это наша официальная аксиология, с той оговоркой, что потребителем этого официоза выступаем мы сами. Это – наша внутренняя конституция, которой мы присягнули на верность; между тем вовне, в публичное пространство могут транслироваться совсем другие ценности или приблизительно те же, но в несколько иных формулировках.
Однако не всё, что происходит в стране, соответствует Конституции. Подобно этому и наши реальные действия могут отклоняться от тех ценностей, которые мы сами себе избрали. Говоря "могут", я обозначаю такую возможность, поскольку обычно принято считать, что человек всегда следует своим ценностям. Действительность же такова, что мы крайне редко сверяем свои действия с ценностями. Подобные ситуации обычно хорошо врезаются в память, мы обозначаем их как "ситуации нравственного выбора". Особое отношение к таким ситуациям показывает, что их сравнительно мало. Большинство наших действий, вроде бы, нравственного выбора не требуют. Это означает, что в большинстве случаев мы действуем автоматически или полуавтоматически: сознание, скорее, просто регистрирует наши действия, функция анализа не подключается. Корреляция с "официальной" аксиологией специально не проводится. Поэтому правильно было бы сказать, что мы обычно думаем, что наши действия соответствуют нашим ценностям, но, поскольку это всякий раз не проверяется, знать этого наверняка мы не можем. Возникает разрыв между действиями и ценностями. Ещё раз стоит сказать, что этот разрыв присущ большинству наших действий.
Если не протирать мебель, на ней будет накапливаться пыль. Если не проводить техобслуживание автомобиля, в нём то одно, то другое будет выходить из строя. Таково действие энтропии. Структуры, которые ускользают от внимания разума и в отношении которых не проводится специальных восстановительных работ, со временем разрушаются. Аналогичные процессы происходят и в человеческой психике. Существует семантическая энтропия. Любая система смыслов, не подвергаемая периодической верификации, то есть проверке сознанием на сохранение прежних взаимосвязей, неизбежно накапливает погрешность. Понятия, которые мы используем, соприкасаются друг с другом, постоянно возникают новые пересечения, слова теряют одни семантические оттенки и приобретают другие. Смыслы дрейфуют. Если человек не склонен к рефлексии, – а большинство людей крайне редко занимаются уборкой в своём сознании, – этот дрейф остаётся незамеченным. Человек пользуется понятиями, как если бы их смысл оставался константой, тогда как его словоупотребление и жизненная практика таковы, что контексты, в которых данное понятие работает, оказываются частично несовпадающими, а то и противоречащими их "официальному" значению. Прежде всего, это относится к ценностям.
Если человека попросить дать определение какой-либо нравственной категории, он вряд ли сильно отклонится от основной принятой в его культуре интерпретации. Например, наверное, мы легко придём к согласию, что обман, т.е. сознательное сообщение ложной информации, особенно с целью получения какой-то выгоды, является нарушением нравственной нормы, и в обычных условиях его следует избегать.
Иван Сусанин, обманом заманивший поляков в глушь, где они и погибли, – герой, потому как шла война. Вопрос стоял даже не столько о сохранении русской государственности, сколько о цивилизационной идентичности; с врагом же, который покушается на всё, чем ты дорожишь, приходится сражаться тем, что есть под рукой. Обманывать врага во время войны считается допустимым: это не обман, а военная хитрость.
Однако в обыденной жизни нас окружают не враги, и прибегать к обману недостойно. Такая норма транслируется культурой. Мы её охотно акцептуем (соглашаемся, принимаем, включаем в свою личную "конституцию"). Нам не хочется, чтобы нас обманывали, и мы с готовностью подтверждаем, что обманывать плохо. Такова наша "официальная" позиция. А что происходит в действительности?
Взять, хотя бы, профессиональную деятельность. Множество профессий связано с манипулированием информацией. Специалисты по связям с общественностью формируют нужное мнение, о чём-то умалчивая, а что-то выставляя в нужном свете. Рекламисты, основываясь на тех же принципах, создают желаемый облик продукта. Продавцы расхваливают свой товар. Всевозможные менеджеры формируют отчёты для руководства, кредиторов или акционеров, сглаживая неудачи и концентрируя внимание на достижениях. Любой линейный персонал, каким-либо образом общающийся с людьми, поступает так же: ошибки прячутся, а порою и исполнение своих регулярных обязанностей обставляется, словно оно – благодеяние. Да и вообще чуть ли не каждый работник старается подобрать аргументы, почему ему нельзя ставить новые задачи, устанавливать столь высокий план, давать новую работу, а в случае каких-то погрешностей стремится найти основания, снимающие с него вину.
Нечто подобное происходит и в быту. Мы хотим получить больше внимание, избежать лишней нагрузки, получить результат, который нужен именно нам. И с этой целью мы преобразуем информацию, расставляя акценты особым образом, меняем интонацию речи, избираем те или иные модели поведения. Так или иначе, люди всё время манипулируют другие другом: родители – детьми, дети – родителями, супруги или друзья – друг другом. А перед незнакомыми людьми обычно мы надеваем маску, чтобы они воспринимали нас не такими, какие мы есть на самом деле, а в соответствии с выбранным нами образом.
Мы придумали много разных названий, чтобы не называть вышеописанное обманом: реклама, маркетинг, продвижение товара, имидж, наука убеждать и т.д. и т.п. Что касается работы, то мы, как правило, вообще снимаем с себя всякую этическую ответственность, перекладывая её на работодателя. Операционистка в банке, оформляющая кредит на условиях, явно неподъёмных для того, кто пришёл за деньгами, не чувствует себя кровопийцей, и в приватном общении может быть весьма доброй девушкой. Музыкант, в составе оркестра играющий деструктивную вещь, разрушающую в слушателях внутреннюю гармонию, нередко оказывается сторонником чистых созвучий старой доброй классической музыки, которую и играет для собственного удовольствия. Журналист, намеренно сгущающий краски, оправдывает себя тем, что так принято и иначе статью не опубликуют, да и читать не будут.
А в некоторых случаях обман кажется естественным и даже необходимым – особенно когда дело касается политики или воспитания. Например, принято говорить, что терроризм не имеет национальной или религиозной окраски, поскольку акцент на этих деталях, как ожидается, будет раскалывать общество и вызывать рост напряжённости. Обучая детей, мы часто задаём им идеальную модель отношений, которой следовать постоянно сами не можем. Предполагается, что, усвоив лучшее как непреложное, дети будут его более строго придерживаться, а стало быть, таким способом мы сделаем общество, наследующее нашему, более совершенным. Планку всегда надо чуть завышать, только тогда можно ожидать какого-то роста. С другой стороны, известно, что дети за образец берут поведение, а не слова. Если наши поступки расходятся с нашими словами, вряд ли педагогическое воздействие слов окажется значимым.
Дети чувствуют семантический разрыв между словом и делом. Впрочем, его чувствует и взрослый человек. Мы называем максималистом того, кто хочет полного соответствия поступков публично заявленным ценностям. Распространён оборот "юношеский максимализм"; как бы предполагается, что подобное восприятие проистекает от недостатка жизненного опыта и с возрастом должно уйти. Применительно к рассматриваемым здесь процессам это означает, что человек признаёт неизбежность параллельного существования двух семантических контуров: официально озвучиваемых ценностей и тех, которым мы в действительности следуем.
Глава 4. Личная мифология
Действительно, подобное устройство аксиологии присуще практически всем людям. Семантическая цельность – крайне редкое явление. Каждый из нас ищет цельности, но на самом деле она может быть двух видов. Один из них подразумевает, что человек отказывается "держать планку": он устраняет семантический разрыв, соглашаясь жить, как живётся. В этом случае ценность становится производной от действия: всякое моё действие нормально, и потому может быть воспринято сознанием и описано в ценностных категориях. Однако на деле такой подход ведёт к утрате всех ценностей.
Сегодня модно говорить, что человек должен примириться с собой и принимать себя таким, каков он есть. Но эта установка внутренне противоречива. Предполагается, что у человека есть некоторая базовая структура, которую предлагается обнаружить, описать и оставить без изменений. Но это не так. Такой структуры нет. Семантическое основание человека нестабильно, подвижно, оно постоянно претерпевает изменения. Понятия, которые человек прилагает к себе и окружающему миру всё время дрейфуют, какие-то из них исчезают, появляются новые. Катализатором, ядром, вокруг которого идёт смыслообразование, выступают ценности из внешнего, "официального" семантического контура. То, что мы признаём за правильное, то, что мы берём за образец, организует наше семантическое пространство: все наши смыслы так или иначе начинают соотноситься с принятым образцом. Если образца нет, наше внутреннее семантическое пространство теряет структуру. Дрейф смыслов возрастает. Человек перестаёт быть в чём-то уверен, ему становится сложно планировать свои поступки. Он подчиняется потоку обстоятельств и эмоциональным колебаниям. В конце концов, личность истаивает, от неё остаётся лишь психотип, типичный набор реакций. Такова диалектика: если человек решает довольствоваться тем, что он есть, своим текущим состоянием, от него мало чего остаётся. Демонтаж контура официальных ценностей приводит к внутреннему упадку.
На самом деле мало кто в здравом рассудке проходит этот путь до конца. Даже если человек принимает на уровне внешнего контура подобную установку – "быть самим собой", подогнать под это бытовое поведение довольно сложно. Включаются защитные психические и социальные механизмы: человек начинает томиться скукой, на него наваливается тоска, меняется его окружение – если человек замкнут на себе, он перестаёт интересовать других. В большинстве случаев подобные перемены заставляют скорректировать поведение. При этом человек может сохранять принятую установку в числе официальных ценностей и пропагандировать её в публичном пространстве.
Другой вариант преодоления двойственного характера нашей аксиологии состоит в том, чтобы полностью подчинить поступки ценностям "официального" контура. Это предполагает очень высокую степень самоконтроля, предельную честность перед самим собой, а главное –способность оценивать себя объективно, то есть всё время наблюдая себя как бы со стороны. Насколько достижим подобный уровень духовной зрелости? Теоретически, достижим. Но, очевидно, достичь его могут очень немногие, и, вероятно, никто из людей не может находиться в таком состоянии постоянно. Людям свойственно заблуждаться насчёт себя, а значит, расхождение между осознаваемыми ценностями и подлинными мотивациями поступков неизбежно.
Если мы не признаём этой двойственности, мы оказываемся в собственном мифологизированном пространстве. Мы создаём мифы и пользуемся ими так же, как пользуемся реальным знанием. Как это выглядит?
Допустим, я – человек патриотических убеждений. Это означает, что патриотизм находится в числе ценностей внешнего, "официального" контура. Если меня попросят дать определение патриотизму, оно, в целом, будет соответствовать тому, что каждый может прочесть в словаре. Патриот – это тот, кто любит свою Родину и действует в её интересах. Теперь представим себе, что этот гипотетический "я" не имеет представления о внутреннем контуре и не знает, что наши поступки мотивированы иными или превращёнными формами ценностей. Тогда такой "я" будет считать, что, поскольку он осознаёт себя патриотом, он и действует всегда как патриот.
Так возникает миф. И человек руководствуется этим мифом, как если бы он исходил из объективного положения дел. Между тем, следует ожидать, что наши действия определяются, прежде всего, нашими же интересами. Мне хочется, чтобы моя жизнь была легче. И я буду приветствовать такие преобразования, которые снизят мои издержки (оставят в моём распоряжении больше денег, времени, жизненных сил). Исходя из моего мифа, я буду считать, что требовать от государства облегчения моей жизни – это патриотическая позиция. Ведь я же патриот. Более того, через какое-то время, если критическое мышление так и не включится, мифологизация сознания усилится, и я приду к мысли, что сущность патриотизма и состоит в том, чтобы желать людям своей страны лёгкой жизни. Государство же, которое пытается получить от своих граждан какие-то средства, а то и того больше – побудить их лично поучаствовать в каком-то общем деле, будет восприниматься как препятствие на пути к благу страны. И я, патриот, почувствую себя обязанным противостоять своему государству. Миф придаст этой фронде благородный оттенок, тогда как истинная её природа состоит в том, что я готов отстаивать свои интересы и в тех случаях, когда они входят в противоречие с интересами более высокого порядка.
Подобным образом мифологизированы все осознаваемые нами ценности. Все важные понятия, которыми мы пользуемся, чтобы определить своё отношение к себе и миру, проходят через искажение мифом. Общая ситуация такова: если наше повседневное поведение, типовые и полуавтоматические реакции способны сформировать иное смысловое наполнение понятия, отличное от проговариваемого сознанием (публично, вслух или мысленно, про себя – не имеет значения), т.е. если возникает второй, глубинный семантический контур, вокруг такого понятия образуется наш персональный миф. Иными словами, если дрейф смысла возможен, он обязательно произойдёт, а мы этого не заметим.
В то же время никаких принципиальных препятствий к тому, чтобы обнаружить семантический дрейф понятия и возникший в силу этого миф, нет. Как только мы начинаем заниматься анализом своего поведения, сразу же обнаруживается, что наши реальные поступки не соответствуют нашим представлениям. Миф не улетучивается в одночасье, но он начинает потихоньку сдавать свои позиции.
Если я знаю, что в моём сознании присутствуют созданные мной самим мифы, я начинаю с подозрением воспринимать собственные интерпретации наиболее важных понятий. Скорее всего, я имею дело с мифологизированными, превращёнными формами, претерпевшими искажения под влиянием второго, скрытого семантического контура. Для того, чтобы обнаружить искажения и получить адекватное представление о собственных взглядах, необходимо выделить ценности внутреннего контура: какими мотивами я реально руководствуюсь в обыденной жизни? Что лежит в основе моих поступков, когда я их совершаю в полуавтоматическом режиме, не концентрируя на них своё внимание? Результат надо сравнить с ценностями из "официального" контура. И если я замечу расхождение, значит мной выявлен фактор мифологизации. Далее следует анализировать уже не дела, а слова: как данное отступление от принятых ценностей сказывается на моих взглядах?
Идти путём критического анализа оснований собственного мышления непросто, и мы обычно пытаемся найти доводы в пользу того, чтобы этого не делать. Обычно мы выстраиваем двухуровневую защиту.
Первый уровень сопротивления может быть выражен в тезисе: я всегда поступаю так, как считаю правильным. Но, охотно озвучивая эту фразу, отстаивая свою позицию перед другими, мы сами не очень-то в этом убеждены. Достаточно спросить себя: а действительно ли я всегда поступаю, как должно, и придётся ответить – нет, не всегда. Обычно нам что-то мешает: другие люди, независящие от нас обстоятельства и так далее. Но поступок – это всегда результат взаимодействия внешнего и внутреннего; внешние факторы, безусловно, могут быть разными, но за ними не стоит упускать то, что происходит в нас самих. Мы уступаем давлению внешних факторов не просто так, а потому, что в этот момент происходят изменения в нашей мотивации: вместо одних ценностей мы подставляем другие.
Простейший случай: мы соглашаемся с чужим решением, которое нам кажется неправильным. Почему? Например, муж примиряется с обоями, которые выбрала жена, хотя и считает их слишком пёстрыми, – ценность эстетического комфорта откладывается, а итоговое решение мотивируется ценностью мира и добрых взаимоотношений в семье. Или работник принимает к исполнению указание руководства, хотя знает, что дело от этого пострадает, – ценность эффективного труда проигрывает ценности сохранения рабочего места.
Подменные ценности легко ускользают от нашего внимания. Мы чётко осознаём свою исходную мотивацию, но, вынужденные идти на уступки, делаем это неохотно и как бы побыстрее спешим проскочить этот неприятный момент. Нам хочется думать, что наша мотивация сохраняется. То, что она изменилась, мы опускаем, поскольку считаем это случайным отклонением от нормы. И эта случайность повторяется из раза в раз. В результате мы не очень хорошо представляем, какими ценностями мы только что руководствовались.
Но если не избегать анализа и разбирать ценностные основания каждого своего поступка, какие-то факты подмен удастся обнаружить достаточно быстро. Дальше надо будет сравнить обнаруженные реально работающие ценности с теми, что составляют нашу "официальную" аксиологию. Тут возможны сюрпризы. Скорее всего, обнаружится то, что в официальном списке ценностей не числится. Так, анализируя причины, почему я отказался бороться за то, что считаю правильным, нежелание конфликтовать с женой и стремление сохранить мир в семье, я отмечу с удовлетворением, поскольку подобное умонастроение соответствует тем ценностям, которым я себе сам определил. Нежелание ссориться с начальством приму со вздохом, поскольку его можно оправдать той же ценностью сохранения семьи: семью ведь надо кормить, что затруднительно, если тебя выгонят с работы. А вот обнаружив, что тебе мила похвала и ты готов делать не то, что надо, а то, за что хвалят, можно и удивиться – подобную ценность в свою "официальную" аксиологию включать как-то неприлично.
Итак, подменные ценности выявлены и проклассифицированы. С классификацией, конечно, тоже возможны проблемы: мы можем утверждать, что, хотя подмены и происходят, в целом у нас всё в порядке, – замещающие ценности действительно являются ценностями, и все они когда-то были осознанно приняты нами. То есть мы снова приходим к тезису: я всегда поступаю так, как считаю правильным.
Существует и второй уровень сопротивления. Его можно выразить фразой: хотя я порой поступаю неправильно, на мне это никак не сказывается; мои ценности по-прежнему хороши. Допустим, в некоторых случаях ценностное основание моих поступков оказывается сомнительным, но ведь мне удалось это обнаружить. И обнаружил я это путем сравнения моих неявных ценностей с официальными. Поэтому, если уж я заметил, что моя истинная мотивация отклоняется в худшую сторону от того, что я считаю правильным, значит с официальными ценностями всё в порядке.
В этом рассуждении – логическая ошибка. Если мы смотрим сначала на одни часы, а потом на другие, и видим что вторые отстают, из этого никак не следует, что первые показывают точное время. Они, к примеру, тоже могут отставать. Наши личные "официальные" ценности всегда приятны для нашего внутреннего ока, в отличие от имманентной аксиологии, но они тоже меняются под воздействием семантической энтропии.
Во-первых, как уже было сказано, мы редко имеем дело с ценностями в чистом виде, а пользуемся мифами, которые окружают каждую из наших ценностей. Миф экономит наши интеллектуальные усилия, предлагая уже готовые интерпретации ценностей. Мы некогда создали схему применения ценности, и используем её многократно. Ситуация каждый раз отличается, но мы, как правило, не вдаёмся в подробности: анализировать ситуацию в деталях и подбирать варианты использования ценностей специально под неё – тяжёлый труд, на который у нас обычно не хватает ни сил, ни времени. Нас выручает универсальная формула интерпретации ценности, но в отрыве от ситуации интерпретация превращается в миф.
Миф не есть что-то постоянное, он живёт своей жизнью, меняется, развивается. Мы можем думать, что наша интерпретация ценности неизменна, но это не так. Она меняется с каждым употреблением. И изменения эти – двух видов.
Один вид изменений обусловлен сферой применения нашей формулы. Возьмём уже знакомый нам набор ситуаций. Очевидно, что я должен поддерживать с людьми хорошие отношения. Руководствуясь этой формулой, я не буду конфликтовать с женой: я осознаю мир в семье как несомненное благо. Я должен поддерживать хорошие отношения и на работе, поэтому я не буду ссориться ни с коллегами, ни с начальством. Я вообще стараюсь избегать выяснения отношений. Но рано или поздно последует ситуация, когда на твоих глазах будет вершиться откровенная подлость или преступление. Промолчать – значит согласиться с происходящим, а не согласиться – значит пойти на конфликт. Если я воспользуюсь в этом случае тезисом о необходимости поддерживать хорошие отношения как оправданием своего бездействия, то изменю семантику ценности, прикрыв миролюбием собственное малодушие. Достаточно нескольких таких случаев, чтобы изменение зафиксировалось, стало устойчивым. И у меня войдёт в привычку обходить все острые углы, при этом я буду пользоваться мифом, выраженным формулой: "я – человек неконфликтный".
Второй вид изменений представляет собой следствие семантической энтропии в чистом виде. Любая система, оставленная без присмотра, деградирует. И ценности в этом отношении ничем не отличаются, скажем, от дома. Дом со временем ветшает, смыслы тоже. Что в действительности означает "хорошо относиться к людям"? Если мы станем выстраивать модель идеального отношения, то, безусловно, включим в неё сочувствие, сопереживание, помощь. Что же происходит на практике? Я, вроде бы, хорошо отношусь ко многим людям, но можно ли сказать, что я исполнен к ним участия, сопереживаю им и поддерживаю их в трудную минуту? Нет, конечно. Я не только не принимаю близко к сердцу обстоятельства их жизни, я обычно даже не даю себе труда их узнать. В большинстве случаев моё хорошее отношение исчерпывается дружелюбной манерой общения. А иногда и внешних признаков дружелюбия не обнаруживается – ни улыбки, ни дежурных слов; то, что я к ним хорошо отношусь выражается в том, что я не смотрю на них косо и не желаю им зла. Если положить эти состояния на шкалу времени, то можно увидеть, что круг людей, доброе отношение к которым имеет более существенные проявления, постепенно сужается. А в отношении многих можно выстроить такую цепочку: искреннее участие – дружелюбие (имитация участия) – внешняя доброжелательность (дежурные тёплые слова) – ровное отношение (моя внутренняя удовлетворённость отсутствием недоброжелательства к данному человеку). Потеря качества несомненна, но я продолжаю думать, что я также благорасположен к людям, как и прежде. По мере износа ценности возникшие эрозии заполняются мифом.
Мифологизация затрагивает все ценности, акцептованные нашим сознанием. Не стоит заблуждаться: когда мы говорим, что действуем в соответствии с теми или иными ценностями, мы, скорее всего, находимся внутри мифа и не имеем представления о действительном состоянии дел.
Но реальность имеет онтологическую силу: каким бы превращённым образом ценности мы ни пользовались, подлинная ситуация всё равно так или иначе сказывается и влияет на нас из-под маски мифа. В результате наши официальные ценности потихоньку начинают меняться, приходя в соответствие с тем, как мы их применяем, хотя эти изменения за мифом заметить практически невозможно – миф выдаёт нам подложную картинку нашего аксиологического постоянства. Сознание, этот нерадивый сторож, смотрит на экран и видит, как думает, изображение с видеокамеры, установленной у сейфа с ценностями, тогда как злоумышленники подключились к системе и гонят ранее записанные кадры, а содержимое сейфа тем временем изрядно поредело.
Конечно, эта аналогия весьма условна. Охотники за ценностями не рыщут по нашему сознанию, а, главное, ценности не исчезают так внезапно и полностью, как пропадают деньги из вскрытого сейфа. Именно поэтому мы так уверены, что с нашими ценностями ничего не происходит.
Мы представляем себе такую картину: допустим, я просыпаюсь утром и понимаю, что то, чем вчера дорожил, на самом деле – пустой звук и ничего не стоит. Так может быть, но обычно так не бывает. Если бы у нас имелся перечень ценностей, мы могли бы ежедневно ставить галочки напротив каждой ценности, отмечая её сохранность. Нечто подобное мы и делаем, конечно, не в столь формализованном виде. Не каждый день и не все ценности по списку, но время от времени мы набредаем на ту или иную ценность и тогда отмечаем, что она по-прежнему числится в нашей официальной идеологии. Это даёт нам уверенность в сохранности нашего условного "сейфа". Все ценности, как будто, на месте. Под биркой "ценность такая-то" кое-что есть, но что именно?
Опять-таки, можно предположить, что вместо настоящего жемчужного ожерелья в нашем сейфе лежит подделка. Так тоже иногда бывает: порою человек присваивает доброе имя ценности, тому, что его явно не заслуживает и даже является прямой противоположностью законного носителя этого имени. Но это, как говорится, – тяжёлый случай. Типично другое: я сохраняю те же ценности, которые когда-то сознательно включил в свой "официальный" набор, но только теперь к ним прилагаются поправки и исключения. То, что происходит с ценностями, касается изменений не самого списка ценностей, а списков поправок к каждой из них: их становится больше. Мои ценности изъязвляются. Общий контур сохраняется – я продолжаю декларировать ценность как общий принцип; но в теле моей жемчужины возникают каверны: каждая из них –это обстоятельства, при которых применение ценности ограничивается.
Вернёмся к примеру с обманом из прошлой главы. Мы говорили о том, что, декларируя необходимость быть честным, человек обычно легко допускает ситуации, в которых отклоняется от этого правила. Но, допустим, мы не выходим за рамки нашей "официальной" аксиологии; всё, что происходит, совершается в зоне пристального внимания сознания. Просто давайте уточним, как мы понимаем эту норму – быть честным. Всегда ли надо быть честным? Если наша правда нарушит душевный покой нашего ближнего, растревожит или обидит его, то не лучше ли будет приукрасить её или как-нибудь изменить? Ведь может быть и так, что человек просто не готов воспринять правду, обработать её надлежащим образом (этот аргумент кажется особенно сильным в отношении детей), и если мы ему её скажем, он сделает неправильные выводы и совершит неверные поступки. Наконец, правду можно обратить во зло. Если я точно знаю, что, сказав правду, дам пищу злу, не должен ли я соврать? Все эти исключения из правила быть честным делаются совершенно сознательно. Подобные списки акцептованных сознанием исключений существуют для каждой ценности. Выходит, мы составляем свой официальный аксиологический контур не из "чистых" ценностей, а из ценностей с поправками. Если свести их в короткую формулу для той же честности, то получится что-то вроде: "надо стараться быть честным, но всегда говорит правду только дурак".
Вторая часть формулы представляет собой некий поправочный коэффициент; в идеале он не должен сильно влиять на базовое значение. То есть мы всё же, как правило, стремимся быть честными. Однако если исключений накапливается слишком много и потери в основном значении ценности оказываются существенными, центр тяжести формулы переходит к поправочной части. Именно на неё теперь приходится семантическое ударение. И может случиться так, что только хвостик формулы и останется. На месте, предназначенном честности, в нашем сейфе будет лежать "всегда говорят правду лишь дураки". Такая формулировка позволяет воспользоваться обманом в любом случае. То есть человек будет обманывать осознанно, поскольку у него есть официально им признанное оправдание.
Глава 5. Аксиологический мониторинг
Мы усваиваем те или иные ценности, и через это формируется наша личность. Услышав вопрос "что ты за человек?", мы даём себе характеристику как человека, придерживающегося определённых ценностей. Мы видим себя носителем собственной "официальной" аксиологии. И ошибаемся.
В народе говорят – со стороны виднее, и что надо смотреть на себя чужими глазами. Но понимая справедливость этого совета, то есть признавая, что с нашей самооценкой что-то не так, мы всё же не можем принять чужое мнение о себе и полностью согласиться с ним. И не без объективной причины. Как бы я ни обманывался относительно себя, всё равно я знаю о себе больше, чем обо мне могут знать другие. Другие люди судят обо мне по косвенным признакам (прежде всего, по моему поведению), у них нет возможности заглянуть ко мне в душу (есть ещё и такая поговорка: «чужая душа – потёмки»). Я же могу обратить сознание внутрь себя и высветить все смыслы, его наполняющие. Могу, но, как правило, этого не делаю.
Чужие глаза видят мои поступки, и на их основании окружающие меня люди делают выводы о ценностях, которыми я руководствуюсь. То есть при взгляде со стороны проступает внутренний семантический контур. Я же сам обычно довольствуюсь мифологическим представлением ценностей из официального контура. Эти два образа (тот, который видят окружающие, и тот, что вижу я сам) могут разниться настолько, что мои высказывания о себе не будут восприниматься всерьёз. Столкнувшись с подобной реакцией, мы, конечно, можем жаловаться, что нас не понимают. Однако более правильно будет провести аксиологический мониторинг и выяснить меру своего заблуждения о собственных ценностях.
Мониторинг начинается с осознания того, что мои ценности мифологизированы. Это – не просто некий тезис, который я должен проговорить. Я должен искренне согласиться с тем, что, какую бы ценность я ни взял, она предстанет перед моим внутренним оком в облаке моего личного мифа (то есть мифа, который присущ только мне). Нет таких ценностей, с которыми было бы "всё в порядке". Семантическая энтропия не знает исключений. И ещё: невозможно "с ходу" оценить глубину энтропийного поражения. Нельзя думать, что я сейчас быстренько во всём разберусь, найду искажения, устраню их, и завтра моё представление о ценностях будет безупречным. Личная мифология – это среда, которая воспроизводится самопроизвольно, – просто потому, что у нас не хватает сил постоянно заниматься наведением порядка в сокровищнице. Анализ и самоконтроль требуют значительных душевных сил; даже единовременно мобилизовать сознание на эту работу весьма непросто. Чем дольше срок, в течение которого мы не упускаем свои ценности из виду, тем сложнее нам это даётся, в какой-то момент они выпадают из нашего внимания и мифообразование начинается снова.
Поэтому надо исходить из того, что мифы неизбежно наполняют наше сознание. В настоящую минуту моё восприятие искажено мифом, и куда бы я ни направил свой взгляд, – на себя ли, других людей, социум, мироздание, – я буду иметь дело не с действительностью, а мифологизированным представлением. Полностью вытравить мифы из сознания – задача малоподъёмная, речь идёт, прежде всего, о снижении степени вызванных ими искажений.
Методы, с помощью которых этого можно добиться, уже были обозначены в предыдущей главе. Но их стоит сформулировать более явно. Основных методов два. Первый метод – инвентаризация ценностей официального контура и диагностика их текущего состояния. Как только я апеллирую к какой-либо из ценностей (употребляю какое-нибудь абстрактное понятие), у меня появляется повод заглянуть под мифологическую оболочку и разобраться, что же я действительно имею в виду под тем, что я так называю. Сначала следует дать честное и по возможности полное определение используемого понятия. Потом надо перебрать в памяти частные случаи и выявить исключения из общей формулы, которые я считаю допустимыми, оправданными или же неизбежными. Затем необходимо попытаться скорректировать формулу с учётом выявленных исключений. Полученный таким образом результат будет отличаться от привычного мифа. Я попадаю в ситуацию выбора: теперь с мифом можно расстаться, поскольку я знаю, где он не соответствует действительности, но можно также попытаться изменить своё реальное отношение к ценности (в первую очередь, пересмотрев список исключений) так, чтобы приблизиться к формулировке мифа.
Второй метод состоит в наблюдении за своими поступками. Цель: научиться ловить себя за руку в тех случаях, когда то, что я делаю, или то, что говорю, расходится с ценностями, которых я придерживаюсь. Обнаружить такие случаи проще, если быть внимательнее к тому, как окружающие реагируют на мои поступки. Обычно мы достаточно болезненно воспринимаем упрёки окружающих, и потому нам указывают на нашу непоследовательность гораздо реже, чем мы её допускаем. Поэтому имеет смысл специально запрашивать обратную связь, особенно от тех, кто к нам расположен и чьё мнение для нас важно. И, конечно, делать это нужно тогда, когда ты чувствуешь себя готовым услышать то, что тебе не понравится.
Установив, что мои поступки не соответствуют ценностям моей "конституции", можно попытаться нащупать второй, скрытый аксиологический контур. Для этого надо задать себе вопрос, а почему я поступил именно так? Чем я руководствовался в своих действиях? Тут уж никто со стороны помочь не может: истинные семантические связи в моём сознании могу проследить только я. Всё будет зависеть от моего желания получить качественный результат и честности перед самим собой. Но и желания недостаточно; нужен навык такой работы. Поэтому резкого перехода в новое качественное состояние не будет, подлинные семантические связи проявятся не сразу, а будут обнаруживаться поступательно, – в соответствии с мерой затраченных усилий на самоанализ.
Наилучший результат достигается при применении сразу обоих методов. Если я буду одновременно разбираться со своими "официальными" ценностями и искать второй аксиологический контур, я возьму свои мифы в клещи, зажму их с двух сторон. Им не останется ничего другого как мало помалу сдавать свои позиции. Моё сознание будет демофилогизироваться.
Не стоит думать, что демифологизация облегчит жизнь. Скорее, наоборот. Наша приверженность мифам во многом объясняется экономией усилий. Миф, подворачивалось под руку, избавляет сознание от необходимости глубоко погружаться в обработку ситуации. Решения на основе мифа – быстрые, но поверхностные. Демифологизация позволит поднять качество принимаемых решений, сделает их более продуманными и ответственными. Собственно говоря, в этом вся соль: подлинный результат достигается только при контакте с реальностью. С другой стороны, если я ставлю такую цель, которую потом достигну, то и ответственность за процесс и его результат я беру на себя. Чем глубже погружение в реальность, тем острее переживается ответственность. Но ответственность тяготит. Именно поэтому мы так быстро принимаем логику мифа и так мучительно с ней расстаёмся: нам не хочется нести бремя оператора бытия. Мы все хотим ехать, но не хотим везти. Вступая в борьбу с персональными мифами, я уже тем самым "везу": зная, что мои действия не соответствуют моей ценностной "конституции", а сама она изъедена энтропией, уже нельзя списать все неприятности, семантические провалы и отсутствие результата на внешние обстоятельства. Я сам – центр проблем, и то, что касается меня, в первую очередь обусловлено моей внутренней проблематикой.
К этому перемещению ответственности с других на меня надо быть готовым, иначе борьба с собственной мифологией окажется очень короткой. Почувствовав, что уютное состояние, когда я всегда прав, а все вокруг виноваты, уходит, можно запаниковать и бросить все попытки анализа. Но тому, кто решит уклониться от аксиологического мониторинга, следует помнить, что миф, не встречающий сопротивления, будет прогрессировать, приводя к ослаблению контакта с реальностью. Последнее может дойти до полной утраты возможности что-либо изменить в этой жизни – как в своём ближайшем окружении, так и внутри себя.
Глава 1. Душа как монада
Душа человеческая по Лейбницу представляет собой монаду (от греческого μόνος – "один").
Монадой можно назвать то, что имеет отдельное бытие. Это бытие не возникает в силу сложения каких-либо частей, – ведь иначе оно не было бы самостоятельным, а являлось бы следствием существования чего-то другого. Поэтому монада проста (неразложима на составляющие). Не менее важно и другое свойство монады, состоящее в том, что её нельзя изменить извне, путём непосредственного внешнего воздействия. До сих пор часто цитируется образное высказывание Лейбница: "Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти".
Сегодня все эти рассуждения трехсотлетней давности кажутся оторванными от жизни –искусственной плоской схемой, игрой философствующего ума, не более того. Душа человеческая безмерно сложна. Существует множество моделей, представляющих устройство души. В ходу, например, психоаналитическая модель, придуманная Фрейдом, выделяющая область рационального (Я или Эго), нормативную область (Суперэго или Сверх-Я), отвечающую за нравственные принципы, и область бессознательного (Оно). Начиная с Юнга, бессознательное принято делить на индивидуальное и коллективное. И даже на противоположном психоанализу полюсе, где находится христианская антропология, также, казалось бы, говорят об отдельных частях души – разумной (словесной, мыслительной, познавательной), раздражительной (чувствующей, эмоциональной) и вожделевательной (пожелательной или деятельностной).
Также общим местом является и возможность воздействовать на другого человека. Например, прямо-таки требуется, чтобы люди были воспитанными, а что есть воспитание как не культурная обработка чужой души?
Впрочем, цели внешнего воздействия не всегда столь благородны. Методы манипуляции чужим мнением имеют далёкие исторические корни. В качестве примера можно вспомнить афинских софистов, это V-й век до Р.Х. Риторические приёмы, которым учили софисты, как раз были направлены на создание у слушателей нужного мнения, без какого бы то ни было соотнесения с истинным положением вещей. Убеждение достигалось не столько благодаря рацио, сколько вопреки ему. Но софисты – это всего лишь своего рода контрольная точка на долгом пути освоения методов манипуляции, а вовсе не отправной пункт. Начало подобных практик теряется в историческом сумраке. Зато сегодня техники манипуляции разработаны, можно сказать, в совершенстве. У всех на слуху НЛП – нейро-лингвистическое программирование. Возможно, НЛП не столь эффективно, как об этом говорят напуганные или очарованные им люди, однако, без сомнения, слово можно использовать в качестве стимула для запуска различных реакций. Более надёжный результат обеспечивает техника гипноза. Обсуждается программирование человеческого поведения с помощью химических препаратов, и не только обсуждается, –подобные препараты уже активно используются в медицине для лечения различных патологических состояний. Наконец, созданы имплантаты, которые могут вживляться в нервную систему и продуцирующие искусственные нервные импульсы. Мы уже вплотную подошли к управлению действиями человека с помощью электронных систем. Того и гляди, автономность личности человека окажется историческим атавизмом.
И всё же не стоит уподобляться Вольтеру, сделавшему из Лейбница объект для насмешек. Вольтеру показалось абсурдным определение, которое Лейбниц дал нашему миру, назвав его наилучшим из возможных миров. В романе "Кандид, или Оптимизм" Вольтер выводит эпигона философии Лейбница – некоего профессора Панглоса, который не устаёт твердить, что мы живём в лучшем из миров и всё, что ни происходит, совершается к лучшему. При этом на Панглоса обрушиваются различные неприятности. Когда его ученику, Кандиду, случайно удалось спасти своего учителя, он его спросил: "– Ну хорошо, мой дорогой Панглос, ... когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы гребли на галерах, неужели вы продолжали считать, что все в мире к лучшему? – Я всегда был верен своему прежнему убеждению, – отвечал Панглос. – В конце концов, я ведь философ, и мне не пристало отрекаться от своих взглядов; Лейбниц не мог ошибаться, и предустановленная гармония всего прекраснее в мире, так же как полнота вселенной и невесомая материя". Убеждённость Вольтера в нелепости суждений Лейбница вызвана обывательской логикой. Если мы можем претерпеть то, что, очевидно, не может быть названо лучшим, то и мир, в котором это происходит, лучшим назвать никак нельзя.
Но Лейбниц придерживается не обывательской, а научной логики. Его философия в значительной степени есть функция от математики. Лейбниц создаёт умозрительное множество возможных миров, – кстати, по-видимому, о возможных мирах первым заговорил именно он. И в этом математически понимаемом множестве наш мир, то есть единственный реально существующий, неизбежно должен оказаться наилучшим. Именно это его свойство наилучшести и позволяет ему состояться – перейти из возможности в необходимость. Составив функцию, вбирающую в себя все миры, которые только возможны, мы бы увидели, что наш мир оказывается в точке верхнего, максимального экстремума по оси качества. То, что в мире наблюдается зло, то есть отклонение от мыслимого блага, не является характеристикой мира как целого. Если зло неизбежно, оно должно встречаться во всех мирах, но в нашем, лучшем мире его будет меньше всего.
Так что Лейбниц далеко не наивен. Он прекрасно представляет себе, как устроена жизнь, но смотрит на неё с высоты философских категорий, предельно общих и выстроенных в логически выверенную систему. С этой точки зрения, душа необходимо определяется как простая сущность. Ведь её нельзя уменьшить, отняв от неё какую-то часть. Нельзя также к ней что-либо добавить, подобно тому, как мы подключаем к компьютеру новые устройства, расширяя его функционал или улучшая качественные характеристики его работы. Душу можно развить, расширить, но это возможность уже заложена в неё изначально. Если структура души и существует, она предзадана и у всех одинакова. Другое дело, что распоряжаемся своей душой мы по-разному, делая сугубый акцент на тех или иных её свойствах, оставляя иные элементы структуры души в небрежении. Какой бы сложной ни была жизнь души, эта сложность – лишь следствие изначально имеющихся возможностей. Как целое, обладающее потенциалом, включающим в себя все последующие состояния, душа не может быть изменена, а следовательно, она проста.
О простоте души говорили и святые отцы. Иоанн Дамаскин писал так: "...душа есть сущность живая, простая и бестелесная, по своей природе невидимая для телесных глаз, бессмертная, одаренная и разумом, и умом, не имеющая формы, пользующаяся снабженным органами телом и доставляющая ему жизнь, и приращение, и чувствование, и производительную силу, имеющая ум, не иной по сравнению с нею самой, но чистейшую часть ее, ибо как глаз в теле, так ум в душе; независимая и одаренная способностью желания, также и способностью действования, изменчивая...". Простота души не отрицает её изменчивости. Но если в сложных, составных структурах изменение может затрагивать лишь одну какую-то часть, то в неразложимой на составляющие сущности изменение не может быть локализовано, оно неизбежно ведёт к преобразованию всего целого. Иными словами, изменив что-то в душе, мы меняем всю душу. Последствия изменений могут проявиться совсем не в тех вопросах, что вызвали изменение.
Стоит обратить внимание на то, что Иоанн Дамаскин характеризует душу как независимую. Заявляя, что души не имеют окон, Лейбниц описывает то же самое свойство души. Надо ли по этому случаю упрекать Лейбница в чрезмерном увлечении философскими абстракциями и видеть в подобных высказываниях отрыв от реальности?
Конечно, Лейбниц жил раньше, чем придумали НЛП, и даже раньше, чем были разработаны техники гипноза. Но то, что без надлежащего воспитания человек не станет тем, чем он должен быть, Лейбниц знал также хорошо, как это знал и Иоанн Дамаскин, как это знали люди на протяжении всей человеческой истории. Из ранних греческих философов о воспитании говорил Демокрит. До нас дошла его мысль, что учение и природа подобны: подобно тому, как природа формирует человека в определённое время, так же и учение со временем, преобразуя, пересоздаёт человека. Впрочем, научить человека можно как хорошему, так и плохому. Апостол Павел в Первом послании к Коринфянам цитирует древнегреческого комедиографа Менандра (III век до Р.Х.): "не обманывайтесь, худые сообщества развращают добрые нравы".
Всё это звучит довольно банально, но вот вопрос: как происходит процесс научения?Современник Лейбница английский философ Джон Локк считал, что первичное содержание нашего сознания обеспечивают ощущения. Он делил идеи на простые и сложные. Простые идеи воспринимаются разумом механически, они являются неизбежным следствием контакта с реальностью. А вот сложные идеи разум создаёт самостоятельно, оперируя простыми как элементами. Иными или мы имеем дело с адекватным непосредственным восприятием, или с сознательной работой разума. Лейбниц критикует Локка по обоим пунктам. Лейбниц замечает, что "чувственные идеи просты лишь по видимости", поскольку обычно человек не занимается анализом своего восприятия. Отсюда вытекает, "что существуют восприятия, которых мы не сознаём". В сущности, Лейбниц задолго до Фрейда говорит о бессознательном в психике человека. "Следует иметь в виду, что мы мыслим одновременно о множестве вещей, но обращаем внимание на наиболее выделяющиеся мысли; да иначе и быть не может, так как если бы мы обращали внимание на все, то надо было бы внимательно мыслить в одно и то же время о бесконечном множестве вещей, которые мы ощущаем и которые производят впечатление на наши чувства". Сознание – это луч, высвечивающий наиболее важные участки мыслительной работы. Но психика не ограничивается зоной того, что осознаётся в данный момент времени.
Воздействуя на другого человека, мы это учитываем. Воспитание обычно апеллирует к сознанию. Ученик должен помогать работе учителя, только в этом случае можно рассчитывать на значимый результат. Данный принцип постулировали ещё пифагорейцы. По свидетельству Аристоксена (IV-й век до Р.Х.), "они говорили, что всякое изучение наук и искусств если оно добровольно, то правильно и достигает цели, а если недобровольно, то негодно и безрезультатно".
НЛП и другие техники манипуляции людьми, наоборот, стараются не попадать в зону сосредоточенного сознания. Они действуют исподволь, обходя защитные механизмы критического восприятия и рассуждения. Однако если обратить наше сознание вовнутрь и проанализировать основания наших действий, мы можем заметить, как нами манипулируют. Чем сильнее наши аналитические способности, чем более последовательно мы подходим к разбору оснований наших поступков, тем менее мы уязвимы для внешних манипуляций. Ведь в действительности всякая манипуляция – это просто обман. Манипулятор пытается сделать так, чтобы мы воспринимали вызванные им реакции как свои собственные побуждения. В идеале, мы и мыслить должны так, как ему хочется; для этого в центр нашего внимания что-то подбрасывается, а от чего-то, наоборот, наше внимание стараются увести. В результате мы самостоятельно принимаем решения, которые, однако, нужны не нам, а совсем другому лицу. Исключение составляет лишь гипноз.
Слово «гипноз» переводится как сон, хотя, конечно, состояние гипнотического сна значительно отличается от сна обыкновенного. Для введения в гипнотический транс используются различные техники отвлечения внимания, т.е. гипноз также использует уход из-под сфокусированного сознания. Однако добившись отключения защитных критических фильтров, гипнотизёр не ориентируется на естественные психические механизмы, он не играет с сознанием загипнотизированного, "помогая" ему находить нужные решения, а прямо указывает, что следует делать. В этом случае собственная воля человека, ставшего объектом воздействия, утрачивается. То, что он делает в состоянии транса, он, скорее всего, не стал бы делать сам, а порою даже бы и не смог. Если сознание гипнотика отключается полностью, человек, очнувшись от гипнотического сна, как правило, не помнит ничего из того, что с ним происходило под гипнозом (так называемая "спонтанная амнезия"). Собственно говоря, он и не должен помнить, ведь он в этом никак не участвовал. Он был объектом, а не субъектом.
Гипноз используется в качестве терапевтической процедуры. Когда воля человека ослаблена, и он не может самостоятельно выстраивать своё поведение, а вынужденно следуетсформировавшимся зависимостям, привычкам и стереотипам, проблему решает чужая воля, дающая установку на качественно иное поведение. Подобные установки внедряются в психику пациента в состоянии гипнотического транса и не требуют их сознательного усвоения. Это –чужеродные элементы, своего рода психические имплантаты: человек сущностно не меняется, он просто начинает себя по-другому вести. Конечно, гипнотизёр может преследовать и иные цели, действуя вовсе не в интересах гипнотика. Но и при абсолютно добросовестной мотивации применение гипноза оставляет ощущение того, что произошёл выход за пределы нормы, явно присутствует какой-то привкус недолжного. В норме мы должны самостоятельно управляться с тем, что попадает под понятие психического, на то нам и дано сознание. Противостояние дурному и овладение хорошим составляют необходимый труд, способствующий развитию личности. Являясь архитектором своей души, человек несёт ответственность за то, что из себя построил. С этой точки зрения обращение к гипнозу – это бегство от ответственности,помноженное на нежелание нести бремя ежедневного труда над собой. Гипноз даёт возможность получить результат, как если бы человек потрудился, но поскольку труда не было, то результат существует отдельно от личности, не становясь внутренним опытом и не сказываясь на навыках душевной работы. Тогда как решения, принятые самостоятельно, изменяют всю полноту души, отражаясь во всех её проявлениях.
Итак, мы можем без опаски опираться на высказанные Лейбницем суждения. Наша душа проста, что означает, в первую очередь, что она целокупна. Мы не можем изменить её часть так, чтобы это не сказалось на всех её проявлениях. Всякое изменение в душе – это именно изменение самой души, а не её части. И наша душа не имеет окон, – иначе говоря, она полностью автономна. Только сам человек может изменить свою душу. Сторонние влияния и внешние обстоятельства –всего лишь информационные поводы, стимулы и провокации, подталкивающие нас к выбору тех или иных мнений, решений и поступков, но мы сами формируем свои представления, приходим к решениям и совершаем действия. Подавив наше сознание, кто-то другой может действовать нами (включая даже внутренние, ментальные действия), подобно тому, как играющий в шахматы ходит той или иной фигурой, но это будут его, а не наши действия. Однако не все наши выборы нами осознаются. Далеко не всегда мы можем дать себе отчёт, почему мы придерживаемся именно такой точки зрения. Многие наши действия совершаются автоматически или спонтанно, что означает, что они не прошли через фильтры сознания.
Имеем ли мы всё это в виду, когда представляем себе, как мы мыслим, или пытаемся охарактеризовать собственное мировоззрение? Обычно нет. В результате наша рефлексия (то есть деятельность сознания по анализу самого себя) оказывается мифологизированной. Мы не достигаем желаемого не только в силу сопротивления обстоятельств, но и потому, что, как выясняется, не очень-то хорошо владеем собой. Уж, казалось бы, человек должен быть для самого себя самым надёжным инструментом. Но мы себя всё время подводим, потому что наша самооценка строится на ложных посылках.
Глава 2. Ценности личные и общественные
Словосочетание "система ценностей" сегодня весьма популярно. Слышали его наверняка все, значительное число людей используют его в своей речи, а главное, многие из нас уверены, что обладают той или иной системой ценностей. Между тем, это не так. Исключения, конечно, встречаются, однако стоит признаться, что в подавляющем большинстве случаев слово "система" не применимо к тому состоянию, в котором находятся наши ценности.
Под ценностями понимаются наиболее значимые для человека смыслы. Ценность – это не только абстрактное понятие, нечто умопостигаемое, выделяемое и определяемое силой ума; в нашем представлении ценность – это ещё и мотивирующий фактор. Признание чего-либо ценностью означает, что мы хотим, чтобы оно определяло нашу жизнь, было целью или наполнением наших поступков.
Ценности у каждого человека свои. Что значит "свои", как правило, до конца не осознаётся.
Обычно процесс обретения ценностей представляется следующим образом. Человек рождается и формируется как личность в рамках конкретного общества, обладающего определённой, то есть специфичной культурой. Культура же – это, прежде всего, набор смыслов. Люди одной культуры пользуются одними теми же смыслами. Смыслы воплощены в вещах, отношениях, привычных интерпретациях. Ценности – это особо выделяемые смыслы; на них принято концентрировать внимание, значимость их подчёркнуто велика, а значение – безусловно положительно. Принадлежа к одной из культур, человек получает воспитание, целью которого является преподание ему стандартного для данной культуры набора ценностей. Однако, становясь самостоятельной личностью, он должен эти ценности акцептовать, то есть сознательно принять, внутренне согласившись с ними. Какие-то ценности подобной проверки не выдерживают и не включаются человеком в число своих. Также может быть изменён и ранг ценности: то, что культура социума ставит высоко, в личной культуре может находиться на втором плане. И наоборот: человек может сделать своим личным принципом то, на что обычно не очень обращают внимание. В течение жизни мы неизбежно знакомимся с иными ценностями, которые также можем заимствовать. Тем временем исходные ценности иногда утрачиваются.
В редких случаях возникают новые ценности, до того отсутствующие в культуре. Этот процесс можно описать так: сначала у кого-то появляется соответствующая идея; большинство идей умирает в безвестности, однако в данном случае человек о ней заявил публично – хотя бы в узком кругу, общаясь с близкими ему людьми. Идея понравилась (а вернее, оказалась соответствующей текущему состоянию общества), её начали передавать дальше. Рано или поздно находится тот, кто ей начинает следовать (автор не обязательно должен быть первым последователем). Возникает образец поведения, который заимствуется. И таким образом в пространство культуры входит новая ценность.
В результате получается двухуровневая система. Есть ценности базовой культуры. Именно они, в основном, и наполняют публичное пространство. Они поддерживаются социальными институтами; их часто озвучивают; они легко транслируются, поскольку с ними все знакомы и, в целом, согласны, – не возникает ни барьера новизны (трудностей, обычно сопровождающих усвоение всего нового), ни барьера неприятия. Собственно говоря, эти ценности и образуют то, что обычно называется традицией.
Параллельно с общими (или общеизвестными) базовыми ценностями существует множество личных культур, строящихся на основе ценностей, которые исповедуют конкретные люди. Полного пересечения тут нет. Ценности, декларируемые в качестве таковых в некотором обществе, не образуются путем суммирования ценностей его членов. Даже если бы мы могли определить наиболее высокочастотные персональные ценности, они бы составили несколько иную картину, чем та, которую можно получить, анализируя общественное мнение. Однако на больших выборках расхождение должно быть несущественным, – скорее, в порядке значимости (в ранге) ценностей, чем в их наборе. А вот на уровне отдельного человека вероятность того, что его набор ценностей будет отличаться от базового, достаточно высока. Хотя пересечение всё же должно быть значительным, иначе человек будет ощущать себя чужим для этого общества, для этой культуры.
Видя разницу между тем, что важно для нас и тем, что заявляется в публичном пространстве, мы осознаём, что обладаем собственными ценностями, чьё существование протекает достаточно автономно. Свои ценности мы считаем более правильными и время от времени испытываем потребность произвести коррекцию общественных ценностей в соответствии с нашим пониманием. Иногда попытки такой коррекции действительно предпринимаются: публикуются статьи, делаются заявления; порою с этой целью даже вносятся предложения изменить что-то законодательно. Дело представляется обычно следующим образом: наши (правильные) ценности должны быть восприняты механизмами семантической трансляции, существующими в публичном пространстве; более того, они должны занять лидирующее положение в системе общественных ценностей; обладая подобным статусом, данные ценности будут легко усваиваться другими людьми, которые станут включать их в свою личную аксиологию (персональный набор ценностей).
И каждый раз мы удивляемся, что этого не происходит. Мы негодуем, виним власти, которые не обеспечивают поддержку правильных ценностей, а поддерживают невесть что. А если и поддерживают то, что нужно, делают это неуклюже и неэффективно. Дрянь пролезает, а хорошее скорее утрачивается, чем накапливается. Общество исполнено добрых намерений, в публичном пространстве звучит много правильных слов, и, несмотря на это, эрозия культуры выглядит непреложным фактом. Почему так?
Прежде всего, потому, что описанная выше картина взаимодействия общественных и личных ценностей не вполне адекватна. Нам бы хотелось, чтобы механизм обмена ценностями между социальным и личным уровнями работал именно так, но он не таков. Тема ценностей вообще довольно сильно мифологизирована, и тут мы сталкиваемся с одним из базовых мифов. Да, у каждого из нас своя аксиология, но это не означает, что ценности циркулируют в обществе подобно картинкам в интернете.
Мы можем найти нужную нам картинку и подгрузить, оформляя пост в личном блоге, или проиллюстрировать ею реплику в социальной сети. При необходимости картинку можно отредактировать – изменить цвет, обрезать, вставить в одну картинку элементы другой. Это несложно, для этого не надо быть художником. И вот уже по сети расползаются многочисленные фотожабы. Да и оригинальную картинку в оборот может ввести каждый, залив фотографию или оцифровав изображение, прежде существовавшее лишь оффлайн. С ценностями всё иначе.
Стоит вспомнить, с чего мы начали: душа не имеет окон. В неё нельзя вложить что-либо в готовом виде. Также нельзя заглянуть в чужую душу, увидеть в ней что-либо полезное и скопировать к себе. Перемещаясь от человека к человеку, ценности неизбежно проходят через процедуру интерпретации.
Классического определения интерпретации не существует, однако можно считать, что этим термином обозначается процесс усвоения смыслов. Давайте представим себе, как он происходит.
Простейшая схема знаковой коммуникации выглядит следующим образом. Один человек отправляет сообщение другому. Это может быть нечто, сказанное устно, или какое-нибудь письменное послание. Сообщение кодируется знаками, в качестве таковых в повседневном общении выступают слова. Мы все прошли через обучение языку, и потому знаем, что обозначает то или иное слово. Если вдруг попадается слово, которое нам неизвестно, мы можем посмотреть его значение в словаре или попросить разъяснений у того, кто его употребил.
Однако во многих случаях знания словарных значений не достаточно, чтобы правильно понять смысл сообщения. Знаки легко превращаются в символы, то есть в знаки второго уровня, которыемогут адресовать нас к новым смыслам. Когда мы читаем у Анны Ахматовой строчку «час мужества пробил на наших часах», мы понимаем, что речь идёт не о каком-то времени суток, а о духовном перерождении. Это понимание вытекает не из значений слов, а из общего контекста.
Контекст – некоторая система взаимосвязей между знаками. Простейший пример. Словарное значение слова "столица" – главный город страны. Это – пустая ёмкость, не заполненная конкретным содержанием. На уровне словаря неважно, какие именно города могут попасть под данное определение. Но стоит сказать "я завтра еду в столицу", как возникает контекст, который добавляет необходимую конкретику. Местоимение "я" даёт нам конкретного человека; мы знаем, где он находится, и потому легко понимаем, о каком городе идёт речь. Зависимость от контекста велика – достаточно чуть измениться словесному окружению, и смысл становится другим. Фраза "я еду в столицу области" укажет нам на совсем другой город. Контекст позволяет подменить один смысл другим, в том числе и прямо противоположным. Это – так называемое ироническое словоупотребление. "Куда как хорошо" может оказаться синонимом "совсем плохо", а "какой ты умный" быть указанием на совершённую глупость.
Понять смысл сообщения означает понять его в контексте. Надо наполнить конкретным содержанием понятия, а также распознать использованные автором сообщения символы и расшифровать их применительно именно к данному случаю. Этот процесс и есть интерпретация. Поль Рикёр в своей работе "Конфликт интерпретаций" формулирует так: "интерпретация, скажем мы, это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, скрывающегося за очевидным смыслом, в выявлении уровней значения, заключённых в буквальном значении".
Тот, кто к нам обращается, использует известные ему знаки (слова), применяя их при составлении сообщения в соответствии с тем, как он понимает взаимосвязи между ними, – целый мир смыслов, отражающийся в сообщении и формирующий его. То, что входит в само сообщение, ничтожно по сравнению с тем, что остаётся за кадром. Можно было бы использовать образ айсберга, у которого подводная часть всегда больше, чем та, что находится над водой. Но айсберг и над водою выглядит внушительно, недаром он так называется – «ледяная гора», а сообщение может содержать всего несколько слов. Несколько слов, через которые проступает вселенная смыслов.
Человек обитает в этой вселенной постоянно. Всё, что он делает или говорит, обладает для него определённым смыслом. Справедливо будет сказать, что мы находимся внутри семантического континуума: наше смысловое измерение непрерывно. В нём не должно быть разрывов. Разрыв семантического континуума означает для человека катастрофу: его действия, в том числе повседневные и привычные, лишаются привкуса осмысленности, он вдруг ощущает себя потерявшимся среди бытия, и даже сама жизнь начинает ему казаться не имеющей смысла. И если в такой момент человек не найдёт для себя новых смыслов, не восстановит семантический континуум, это плохо закончится. Смыслы же у каждого человека свои: что подходит для одного, не годится для другого. С этим, вроде бы, сегодня принято соглашаться. Однако часто не осознаётся, насколько глубоким является это своеобразие.
Мир смыслов каждого из нас уникален. Говорят, что иногда встречаются люди с одинаковыми отпечатками пальцев, но не может быть двух человек, у которых их внутреннее семантическое пространство совпадало бы в деталях. Это означает, что, составляя своё сообщение, мы пользуемся словами, смыслы которых находятся между собой в единственном в своём роде взаимоотношении, то есть исходный контекст любого сообщения весьма специфичен.
И тут мы приходим к выводу, что объективно интерпретация невозможна. В этом нет ничего принципиально нового. Например, давно говорят о невозможности перевода. В теории перевода особо выделяют концепцию непереводимости, родоначальником которой считается немецкий лингвист и философ языка Вильгельм фон Гумбольдт. В письме к Августу Шлегелю от 23 июля 1796 г. Гумбольдт писал: "Всякий перевод представляется мне безусловной попыткой разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо своего подлинника за счёт вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счёт своего подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только трудно достижимо, но и просто невозможно". У русского филолога Александра Потебни, во многом воспринявшего идеи Гумбольдта, также присутствует эта мысль. В работе "Язык и народность" он пишет: "Если слово одного языка не покрывает слова другого, то тем менее могут покрывать друг друга комбинации слов, картины, чувства, возбуждаемые речью; соль их исчезает при переводе; остроты непереводимы. Даже мысль, оторванная от связи с словесным выражением, не покрывает мысли подлинника". То, что мы, тем не менее, активно пользуемся переводами, не снимает остроты проблемы. Если человек знает язык оригинала, он предпочтёт обратиться к нему, а не читать перевод. Плохой перевод ведёт к утрате части смыслов, но и при хорошем переводе какие-то оттенки смысла всё равно теряются. При этом могут возникать новые смыслы – как в результате сознательного решения переводчика, так и помимо его воли – просто потому, что области значений слов и устойчивых выражений в разных языках не совпадает. Пользуясь переводом, мы миримся с этим. Перевод держится тем, что основной массив смыслов передан верно. Чем проще или схематичное исходное сообщение, тем его проще перевести. Идеальный вариант – это однозначные слова, значение которых освобождено от влияния контекста. К этому идеалу стремятся научные термины. Но чем дальше мы отклоняется от терминологии в сторону живого языка, тем больше возникает образов, символов, аллюзий и параллелей. И тем сложнее наше сообщение поддаётся переводу. Этот вывод можно сформулировать и в более общем виде: чем больше сообщение зависит от контекста, тем сложнее его интерпретировать.
Перевод можно считать частным случаем интерпретации. Мы имеем сообщение, составленное в словах чужого языка, и должны понять его, выразив это понимание, подобрав нужные слова из своего языка. Примерно то же самое мы делаем, сталкиваясь с сообщениями и на родном языке. У каждого из нас есть свой язык. Слова (вернее, словоформы – то есть определённые наборы звуков или букв) мы используем одни и те же, но вот смыслы к ним можем подставлять разные. Понять другого означает разглядеть за словами именно те смыслы, и которые имел в виду автор полученного нами сообщения.
Сегодня, после целой эпохи психологических исследований и формирования теории коммуникации, это кажется более очевидным, чем раньше. А вот Потебня (это 1895 год) писал: "Когда два лица, говорящие на одном языке, понимают друг друга, то содержание данного слова у обоих настолько сходно, что может без заметного вреда для исследования приниматься за тождественное. Мы можем сказать, что говорящие на одном языке при помощи данного слова рассматривают различные в каждом из них содержания этого слова под одним углом, с одной и той же точки зрения". Пример, которым он пользовался в этой статье, – слово "хлеб". Действительно, зависимость значения слова "хлеб" от контекста не очень велика. Хотя однозначным его в русском языке тоже не назовёшь: хлеб – это и продукция пекаря ("есть надо с хлебом"), и еда вообще ("подайте на хлеб"), и урожай зерновых ("зреет хлеб на полях"). Однако во всех этих случаях разные люди легко приходят к одним и тем же смыслам, сопоставив ситуацию с известным им словарным значением слова. Но так происходит не всегда.
С помощью слов мы не только указываем на конкретные предметы, но и обозначаем понятия. "Передайте хлеб, пожалуйста" – указание на предмет, "хлеб всему голова" – отсылка к понятию. Практически за каждым словом можно увидеть понятие. И чем больше степень абстракции этого понятия, тем более индивидуальным оно оказывается: абстрактные вещи мы склонны понимать по-своему. Исключение составляют научные термины, если они строго задефинированы (то есть имеют чётко заданное определение). Будучи специально созданными для того чтобы снизить неопределённость, они лишены дополнительных смысловых связей, которые неизбежны для слов естественного языка. Люди не могут общаться друг с другом исключительно с помощью терминов.
С другой стороны, культура устроена таким образом, что даже в обыденной речи не обойтись без абстрактных понятий, в число которых, несомненно, входят и ценности.
Значение абстрактного понятия, особенно относящегося к состоянию самого человека или его взаимоотношениям с окружающим миром (а таковы все эмоциональные характеристики, качественные оценки и этические категории) складывается в результате взаимодействия многих смыслов. Наше представление о том, что говорится, зависит от того, какие смыслы подключены. Это – весьма индивидуальное действие. Мы можем попросить другого человека разъяснить нам понятие, но это будет лишь его понимание, его цепочка смыслов и, возможно, она нас не удовлетворит. В нашем представлении смыслы связываются между собой иначе.
Можно сказать, что свои понятия мы формируем сами, пользуясь собственным семантическим багажом – всеми смыслами, которые нам удалось накопить к настоящему времени. С годами личный опыт растёт, и содержание наших понятий меняется.
Поэтому усвоение ценностей в действительности выглядит иначе, чем отбор некоторых позиций из предложенного списка. Ценности, представленные в публичном пространстве, – это лишь катализатор, стимулирующий создание нашей личной аксиологии. Когда мы обнаруживаем близкую нам ценность, мы заимствуем всего лишь направление движения ума, общую идею, а конкретным содержанием мы наполняем её самостоятельно. Мы воссоздаём семантическую структуру из подручного, имеющегося у нас материала, – тех смыслов, которые есть именно у нас, и потому понимание ценностей от человека к человека разнится, отличаясь поистине уникальным своеобразием.
Глава 3. Два семантических контура
Люди, говоря о действительно важных вещах, постоянно просят уточнить, что имеет в виду собеседник, использующий в разговоре те или иные понятия. "Мы должны строить справедливое общество" – "А что ты, собственно говоря, понимаешь под социальной справедливостью?" Предполагается, что тот, кого спросили, раскроет, какие смыслы для него стоят за данным понятием, и так мы получим больше информации о том, что нам предлагается обсудить.
Однако насколько возможные разъяснения способны сделать прозрачной семантику отправленного нам сообщения? Осознавая, что понимание другого представляет собой определённую проблему, мы всё же обычно настроены оптимистично, наивно считая, что, задав несколько дополнительных вопросов, мы можем нащупать смысловое основание позиции, с которой наш собеседник делает то или иное заявление. То есть, мы считаем, что, хотя понимание сопряжено с трудностями, лично мы эти трудности успешно преодолеваем и достигаем достаточного понимания другого.
Это убеждение имеет под собой существенное основание. Мы действительно обычно понимаем других в достаточной мере, ведь наши коммуникации оказываются эффективными: информация передаётся, организуются совместные действия, складываются общественные отношения, и даже межличностное общение порою нас полностью удовлетворяет. Однако, как уже было сказано, чем выше уровень абстракции предмета обсуждения, тем меньше обнаруживается понимания. В отношении мировоззренчески важных вещей мы всё время рискуем остаться в одиночестве: точно так же, как мы, не мыслит никто, и даже близкие нам люди по каким-то вопросам могут иметь точку зрения, отличающуюся от нашей. И как бы нам ни хотелось передать другому свои взгляды, это редко когда получается. И всё потому, что у другого человека – своя, не совпадающая с нашей система смыслов.
Это – описание проблемы со стороны отправителя, но она никуда не исчезает и на стороне получателя. Мы не можем заглянуть в душу нашего собеседника, и потому все наши суждения о том, какими смыслами он руководствовался при составлении своего сообщения, остаются лишь нашими гипотезами.
К тому же, не всякий собеседник добросовестен, и далеко не каждое полученное нами сообщение искренне. Нас могут обманывать, могут пытаться нами манипулировать, сообщение может иметь целью не донести до нас какую-то информацию, а наоборот, увести наше внимание в сторону от того, что наш собеседник желал бы скрыть.
Но даже при наличии желания полностью раскрыться отправитель сообщения помочь нам ничем не может: он будет снабжать нас всё новыми уточняющими сообщениями, но каждое из них в свою очередь потребует смысловой реконструкции в нашем сознании, и у нас нет гарантии, что мы где-нибудь не ошибёмся. Погрешность в понимании предопределена изолированностью сознаний.
Однако есть ещё один столь же фундаментальный фактор. Наш собеседник не может нам помочь уяснить его мысли, потому что он сам их до конца не понимает.
Принято довольно наивное представление, что взаимосвязи между смыслами мы устанавливаем сами. Собственно, в этом и состоит работа сознания. Однако можно сказать, что мы лишь в общем управляем своими смыслами, что не мешает возникать особым семантическим связям и помимо нашего участия.
Эти самопроизвольные связи могут быть патологическими, идущими вразрез с сознательными решениями. Человек вдруг обнаруживает, что не может взять свою психику под контроль. Он хочет получить одну зависимость смыслов, а вместо неё возникает другая; или вдруг, реагируя на какие-то семантические раздражители, словно чёртик из табакерки выскакивает совершенно неожиданный узел смыслов, как правило, неприятного содержания. Такие вещи раздражают: уж где-где, а в собственном сознании нам бы хотелось чувствовать себя полноправными хозяевами. Поэтому закономерно, что именно патологические семантические связи, став объектом пристального внимания, послужили материалом, на основании которого был сделан вывод о существовании в нашей психике обширной области реакций, происходящих без участия сознания. Для обозначения этой области обычно используется одно из двух понятий - подсознание или бессознательное.
Бессознательное – термин классического психоанализа. Его активно использовал Зигмунд Фрейд, и до сегодняшнего дня это слово сохраняет заданное им содержание. Фрейд занимался психопатологиями, и всё, что он включал в свою теорию, приобретало соответствующую специфику. Основным содержанием бессознательного для него стали желания, вытесненные из сознания в силу того, что они противоречили принятым нормам, а также конфликты, которые человек предпочитает не замечать. Область бессознательного начинается там, где сознание отказывается от своего суверенитета над содержанием психики.
Но есть ещё одна область, где суверенитет сознания ограничен. Её Фрейд определил как Сверх-Я. Сюда относятся религиозные и социальные нормы, которым человек следует, не подвергая их анализу, а порою и не осознавая. Сознание как бы признаёт, что есть сфера более высокого подчинения, и почтительно умолкает.
Современные психологи, не являющиеся адептами психоанализа, могут использовать другой термин – подсознание. Сфера подсознания охватывает все проявления психики, ускользающие от внимания сознания, включая автоматические навыки и типовые психические реакции. К последним можно отнести нравственные оценки, следование требованиям морали, поведенческие стереотипы, предписываемые социальным статусом, и, таким образом, всё, что Фрейд выделял как Сверх-Я, с этой точки зрения оказывается частью подсознания.
Но не существует очерченных границ, отделяющих подсознание, как, например, потолок явственно отделяет чердак от комнаты.
Для описания подсознания можно использовать образ чердака, на котором лежат разные вещи: полезные, припрятанные до времени; полезные, но забытые; бесполезные, всяческий мусор; наконец, там могут жить мыши, наносящие хозяйству ущерб. Не тем же ли наполнено подсознание? Однако, чтобы попасть на чердак, чтобы поместить туда или, наоборот, взять какую-то вещь, надо предпринять особые усилия, – прежде всего, выйти из комнаты. И когда психотерапевт проводит лечение и обнаруживает какой-либо комплекс патологических смысловых связей, кажется, что он проделывает нечто подобное. Ему приходится преодолевать защитные механизмы психики пациента, препятствующие действиям чужой воли, поэтому возникает ощущение взламываемой преграды. Но это – особый, экстраординарный случай, хотя описание подобных случаев и образует обширную литературу. Однако обычно человек легко переключает сознание с одного на другое. Когда фокус сознания смещается, оставляя без внимания то, что так или иначе всё равно затрагивается обстоятельствами повседневной жизни, подключаются автоматические психические механизмы. Но мы всегда можем вернуть свой внутренний взор в любую оставленную точку. Любой уголок психики может быть высвечен. В конце концов, именно эта наша способность и используется в психотерапевтических процедурах. Другое дело, что мы предпочитаем на многое просто не смотреть.
Можно было бы сказать, что между сознанием и подсознанием идёт постоянный обмен информацией, но это – ложный образ. Психическое пространство едино, оно пронизывается различными психическими процессами; критический анализ, сознательный выбор решения и рефлексия – только некоторые из них. Все процессы, включая названные, образуют единую систему, в которой отдельные части дополняют друг друга, при необходимости компенсируя потерю мощности или снижение охвата другими процессами.
Материал, с которым работает эта система, – самый различный. Он охватывает смыслы всех уровней, от бытовых до самых высоких абстракций, в число которых входят, несомненно, и ценности. Иначе говоря, мы оперируем ценностями, используя психические механизмы двух типов, один из которых образуют сознательные действия, а второй – автоматические реакции.
Современный человек чувствует себя аксиологически независимым. И это ощущение имеет под собой определённое основание: за последние сто лет практические все культурные традиции оказались растрачены, зависимость личности от культурного контекста стала минимальной (особенно в постхристианской части ойкумены). Доминирование Сверх-Я, о котором говорил Фрейд, стало проявляться гораздо меньше (стоит сказать, что фрейдизм и психоанализ вообще этому немало поспособствовали). В то же время было бы весьма смелым утверждать, что наши ценности представляют собой результат ответственного выбора и что наша нравственная позиция есть следствие исключительно осознанного движения воли.
Личная аксиология имеет два семантических контура. Внешний контур контролируется сознанием: это те ценности, которые мы считаем своими и о которых мы думаем, что именно ими направляются наши устремления и поступки. Можно сказать, что это наша официальная аксиология, с той оговоркой, что потребителем этого официоза выступаем мы сами. Это – наша внутренняя конституция, которой мы присягнули на верность; между тем вовне, в публичное пространство могут транслироваться совсем другие ценности или приблизительно те же, но в несколько иных формулировках.
Однако не всё, что происходит в стране, соответствует Конституции. Подобно этому и наши реальные действия могут отклоняться от тех ценностей, которые мы сами себе избрали. Говоря "могут", я обозначаю такую возможность, поскольку обычно принято считать, что человек всегда следует своим ценностям. Действительность же такова, что мы крайне редко сверяем свои действия с ценностями. Подобные ситуации обычно хорошо врезаются в память, мы обозначаем их как "ситуации нравственного выбора". Особое отношение к таким ситуациям показывает, что их сравнительно мало. Большинство наших действий, вроде бы, нравственного выбора не требуют. Это означает, что в большинстве случаев мы действуем автоматически или полуавтоматически: сознание, скорее, просто регистрирует наши действия, функция анализа не подключается. Корреляция с "официальной" аксиологией специально не проводится. Поэтому правильно было бы сказать, что мы обычно думаем, что наши действия соответствуют нашим ценностям, но, поскольку это всякий раз не проверяется, знать этого наверняка мы не можем. Возникает разрыв между действиями и ценностями. Ещё раз стоит сказать, что этот разрыв присущ большинству наших действий.
Если не протирать мебель, на ней будет накапливаться пыль. Если не проводить техобслуживание автомобиля, в нём то одно, то другое будет выходить из строя. Таково действие энтропии. Структуры, которые ускользают от внимания разума и в отношении которых не проводится специальных восстановительных работ, со временем разрушаются. Аналогичные процессы происходят и в человеческой психике. Существует семантическая энтропия. Любая система смыслов, не подвергаемая периодической верификации, то есть проверке сознанием на сохранение прежних взаимосвязей, неизбежно накапливает погрешность. Понятия, которые мы используем, соприкасаются друг с другом, постоянно возникают новые пересечения, слова теряют одни семантические оттенки и приобретают другие. Смыслы дрейфуют. Если человек не склонен к рефлексии, – а большинство людей крайне редко занимаются уборкой в своём сознании, – этот дрейф остаётся незамеченным. Человек пользуется понятиями, как если бы их смысл оставался константой, тогда как его словоупотребление и жизненная практика таковы, что контексты, в которых данное понятие работает, оказываются частично несовпадающими, а то и противоречащими их "официальному" значению. Прежде всего, это относится к ценностям.
Если человека попросить дать определение какой-либо нравственной категории, он вряд ли сильно отклонится от основной принятой в его культуре интерпретации. Например, наверное, мы легко придём к согласию, что обман, т.е. сознательное сообщение ложной информации, особенно с целью получения какой-то выгоды, является нарушением нравственной нормы, и в обычных условиях его следует избегать.
Иван Сусанин, обманом заманивший поляков в глушь, где они и погибли, – герой, потому как шла война. Вопрос стоял даже не столько о сохранении русской государственности, сколько о цивилизационной идентичности; с врагом же, который покушается на всё, чем ты дорожишь, приходится сражаться тем, что есть под рукой. Обманывать врага во время войны считается допустимым: это не обман, а военная хитрость.
Однако в обыденной жизни нас окружают не враги, и прибегать к обману недостойно. Такая норма транслируется культурой. Мы её охотно акцептуем (соглашаемся, принимаем, включаем в свою личную "конституцию"). Нам не хочется, чтобы нас обманывали, и мы с готовностью подтверждаем, что обманывать плохо. Такова наша "официальная" позиция. А что происходит в действительности?
Взять, хотя бы, профессиональную деятельность. Множество профессий связано с манипулированием информацией. Специалисты по связям с общественностью формируют нужное мнение, о чём-то умалчивая, а что-то выставляя в нужном свете. Рекламисты, основываясь на тех же принципах, создают желаемый облик продукта. Продавцы расхваливают свой товар. Всевозможные менеджеры формируют отчёты для руководства, кредиторов или акционеров, сглаживая неудачи и концентрируя внимание на достижениях. Любой линейный персонал, каким-либо образом общающийся с людьми, поступает так же: ошибки прячутся, а порою и исполнение своих регулярных обязанностей обставляется, словно оно – благодеяние. Да и вообще чуть ли не каждый работник старается подобрать аргументы, почему ему нельзя ставить новые задачи, устанавливать столь высокий план, давать новую работу, а в случае каких-то погрешностей стремится найти основания, снимающие с него вину.
Нечто подобное происходит и в быту. Мы хотим получить больше внимание, избежать лишней нагрузки, получить результат, который нужен именно нам. И с этой целью мы преобразуем информацию, расставляя акценты особым образом, меняем интонацию речи, избираем те или иные модели поведения. Так или иначе, люди всё время манипулируют другие другом: родители – детьми, дети – родителями, супруги или друзья – друг другом. А перед незнакомыми людьми обычно мы надеваем маску, чтобы они воспринимали нас не такими, какие мы есть на самом деле, а в соответствии с выбранным нами образом.
Мы придумали много разных названий, чтобы не называть вышеописанное обманом: реклама, маркетинг, продвижение товара, имидж, наука убеждать и т.д. и т.п. Что касается работы, то мы, как правило, вообще снимаем с себя всякую этическую ответственность, перекладывая её на работодателя. Операционистка в банке, оформляющая кредит на условиях, явно неподъёмных для того, кто пришёл за деньгами, не чувствует себя кровопийцей, и в приватном общении может быть весьма доброй девушкой. Музыкант, в составе оркестра играющий деструктивную вещь, разрушающую в слушателях внутреннюю гармонию, нередко оказывается сторонником чистых созвучий старой доброй классической музыки, которую и играет для собственного удовольствия. Журналист, намеренно сгущающий краски, оправдывает себя тем, что так принято и иначе статью не опубликуют, да и читать не будут.
А в некоторых случаях обман кажется естественным и даже необходимым – особенно когда дело касается политики или воспитания. Например, принято говорить, что терроризм не имеет национальной или религиозной окраски, поскольку акцент на этих деталях, как ожидается, будет раскалывать общество и вызывать рост напряжённости. Обучая детей, мы часто задаём им идеальную модель отношений, которой следовать постоянно сами не можем. Предполагается, что, усвоив лучшее как непреложное, дети будут его более строго придерживаться, а стало быть, таким способом мы сделаем общество, наследующее нашему, более совершенным. Планку всегда надо чуть завышать, только тогда можно ожидать какого-то роста. С другой стороны, известно, что дети за образец берут поведение, а не слова. Если наши поступки расходятся с нашими словами, вряд ли педагогическое воздействие слов окажется значимым.
Дети чувствуют семантический разрыв между словом и делом. Впрочем, его чувствует и взрослый человек. Мы называем максималистом того, кто хочет полного соответствия поступков публично заявленным ценностям. Распространён оборот "юношеский максимализм"; как бы предполагается, что подобное восприятие проистекает от недостатка жизненного опыта и с возрастом должно уйти. Применительно к рассматриваемым здесь процессам это означает, что человек признаёт неизбежность параллельного существования двух семантических контуров: официально озвучиваемых ценностей и тех, которым мы в действительности следуем.
Глава 4. Личная мифология
Действительно, подобное устройство аксиологии присуще практически всем людям. Семантическая цельность – крайне редкое явление. Каждый из нас ищет цельности, но на самом деле она может быть двух видов. Один из них подразумевает, что человек отказывается "держать планку": он устраняет семантический разрыв, соглашаясь жить, как живётся. В этом случае ценность становится производной от действия: всякое моё действие нормально, и потому может быть воспринято сознанием и описано в ценностных категориях. Однако на деле такой подход ведёт к утрате всех ценностей.
Сегодня модно говорить, что человек должен примириться с собой и принимать себя таким, каков он есть. Но эта установка внутренне противоречива. Предполагается, что у человека есть некоторая базовая структура, которую предлагается обнаружить, описать и оставить без изменений. Но это не так. Такой структуры нет. Семантическое основание человека нестабильно, подвижно, оно постоянно претерпевает изменения. Понятия, которые человек прилагает к себе и окружающему миру всё время дрейфуют, какие-то из них исчезают, появляются новые. Катализатором, ядром, вокруг которого идёт смыслообразование, выступают ценности из внешнего, "официального" семантического контура. То, что мы признаём за правильное, то, что мы берём за образец, организует наше семантическое пространство: все наши смыслы так или иначе начинают соотноситься с принятым образцом. Если образца нет, наше внутреннее семантическое пространство теряет структуру. Дрейф смыслов возрастает. Человек перестаёт быть в чём-то уверен, ему становится сложно планировать свои поступки. Он подчиняется потоку обстоятельств и эмоциональным колебаниям. В конце концов, личность истаивает, от неё остаётся лишь психотип, типичный набор реакций. Такова диалектика: если человек решает довольствоваться тем, что он есть, своим текущим состоянием, от него мало чего остаётся. Демонтаж контура официальных ценностей приводит к внутреннему упадку.
На самом деле мало кто в здравом рассудке проходит этот путь до конца. Даже если человек принимает на уровне внешнего контура подобную установку – "быть самим собой", подогнать под это бытовое поведение довольно сложно. Включаются защитные психические и социальные механизмы: человек начинает томиться скукой, на него наваливается тоска, меняется его окружение – если человек замкнут на себе, он перестаёт интересовать других. В большинстве случаев подобные перемены заставляют скорректировать поведение. При этом человек может сохранять принятую установку в числе официальных ценностей и пропагандировать её в публичном пространстве.
Другой вариант преодоления двойственного характера нашей аксиологии состоит в том, чтобы полностью подчинить поступки ценностям "официального" контура. Это предполагает очень высокую степень самоконтроля, предельную честность перед самим собой, а главное –способность оценивать себя объективно, то есть всё время наблюдая себя как бы со стороны. Насколько достижим подобный уровень духовной зрелости? Теоретически, достижим. Но, очевидно, достичь его могут очень немногие, и, вероятно, никто из людей не может находиться в таком состоянии постоянно. Людям свойственно заблуждаться насчёт себя, а значит, расхождение между осознаваемыми ценностями и подлинными мотивациями поступков неизбежно.
Если мы не признаём этой двойственности, мы оказываемся в собственном мифологизированном пространстве. Мы создаём мифы и пользуемся ими так же, как пользуемся реальным знанием. Как это выглядит?
Допустим, я – человек патриотических убеждений. Это означает, что патриотизм находится в числе ценностей внешнего, "официального" контура. Если меня попросят дать определение патриотизму, оно, в целом, будет соответствовать тому, что каждый может прочесть в словаре. Патриот – это тот, кто любит свою Родину и действует в её интересах. Теперь представим себе, что этот гипотетический "я" не имеет представления о внутреннем контуре и не знает, что наши поступки мотивированы иными или превращёнными формами ценностей. Тогда такой "я" будет считать, что, поскольку он осознаёт себя патриотом, он и действует всегда как патриот.
Так возникает миф. И человек руководствуется этим мифом, как если бы он исходил из объективного положения дел. Между тем, следует ожидать, что наши действия определяются, прежде всего, нашими же интересами. Мне хочется, чтобы моя жизнь была легче. И я буду приветствовать такие преобразования, которые снизят мои издержки (оставят в моём распоряжении больше денег, времени, жизненных сил). Исходя из моего мифа, я буду считать, что требовать от государства облегчения моей жизни – это патриотическая позиция. Ведь я же патриот. Более того, через какое-то время, если критическое мышление так и не включится, мифологизация сознания усилится, и я приду к мысли, что сущность патриотизма и состоит в том, чтобы желать людям своей страны лёгкой жизни. Государство же, которое пытается получить от своих граждан какие-то средства, а то и того больше – побудить их лично поучаствовать в каком-то общем деле, будет восприниматься как препятствие на пути к благу страны. И я, патриот, почувствую себя обязанным противостоять своему государству. Миф придаст этой фронде благородный оттенок, тогда как истинная её природа состоит в том, что я готов отстаивать свои интересы и в тех случаях, когда они входят в противоречие с интересами более высокого порядка.
Подобным образом мифологизированы все осознаваемые нами ценности. Все важные понятия, которыми мы пользуемся, чтобы определить своё отношение к себе и миру, проходят через искажение мифом. Общая ситуация такова: если наше повседневное поведение, типовые и полуавтоматические реакции способны сформировать иное смысловое наполнение понятия, отличное от проговариваемого сознанием (публично, вслух или мысленно, про себя – не имеет значения), т.е. если возникает второй, глубинный семантический контур, вокруг такого понятия образуется наш персональный миф. Иными словами, если дрейф смысла возможен, он обязательно произойдёт, а мы этого не заметим.
В то же время никаких принципиальных препятствий к тому, чтобы обнаружить семантический дрейф понятия и возникший в силу этого миф, нет. Как только мы начинаем заниматься анализом своего поведения, сразу же обнаруживается, что наши реальные поступки не соответствуют нашим представлениям. Миф не улетучивается в одночасье, но он начинает потихоньку сдавать свои позиции.
Если я знаю, что в моём сознании присутствуют созданные мной самим мифы, я начинаю с подозрением воспринимать собственные интерпретации наиболее важных понятий. Скорее всего, я имею дело с мифологизированными, превращёнными формами, претерпевшими искажения под влиянием второго, скрытого семантического контура. Для того, чтобы обнаружить искажения и получить адекватное представление о собственных взглядах, необходимо выделить ценности внутреннего контура: какими мотивами я реально руководствуюсь в обыденной жизни? Что лежит в основе моих поступков, когда я их совершаю в полуавтоматическом режиме, не концентрируя на них своё внимание? Результат надо сравнить с ценностями из "официального" контура. И если я замечу расхождение, значит мной выявлен фактор мифологизации. Далее следует анализировать уже не дела, а слова: как данное отступление от принятых ценностей сказывается на моих взглядах?
Идти путём критического анализа оснований собственного мышления непросто, и мы обычно пытаемся найти доводы в пользу того, чтобы этого не делать. Обычно мы выстраиваем двухуровневую защиту.
Первый уровень сопротивления может быть выражен в тезисе: я всегда поступаю так, как считаю правильным. Но, охотно озвучивая эту фразу, отстаивая свою позицию перед другими, мы сами не очень-то в этом убеждены. Достаточно спросить себя: а действительно ли я всегда поступаю, как должно, и придётся ответить – нет, не всегда. Обычно нам что-то мешает: другие люди, независящие от нас обстоятельства и так далее. Но поступок – это всегда результат взаимодействия внешнего и внутреннего; внешние факторы, безусловно, могут быть разными, но за ними не стоит упускать то, что происходит в нас самих. Мы уступаем давлению внешних факторов не просто так, а потому, что в этот момент происходят изменения в нашей мотивации: вместо одних ценностей мы подставляем другие.
Простейший случай: мы соглашаемся с чужим решением, которое нам кажется неправильным. Почему? Например, муж примиряется с обоями, которые выбрала жена, хотя и считает их слишком пёстрыми, – ценность эстетического комфорта откладывается, а итоговое решение мотивируется ценностью мира и добрых взаимоотношений в семье. Или работник принимает к исполнению указание руководства, хотя знает, что дело от этого пострадает, – ценность эффективного труда проигрывает ценности сохранения рабочего места.
Подменные ценности легко ускользают от нашего внимания. Мы чётко осознаём свою исходную мотивацию, но, вынужденные идти на уступки, делаем это неохотно и как бы побыстрее спешим проскочить этот неприятный момент. Нам хочется думать, что наша мотивация сохраняется. То, что она изменилась, мы опускаем, поскольку считаем это случайным отклонением от нормы. И эта случайность повторяется из раза в раз. В результате мы не очень хорошо представляем, какими ценностями мы только что руководствовались.
Но если не избегать анализа и разбирать ценностные основания каждого своего поступка, какие-то факты подмен удастся обнаружить достаточно быстро. Дальше надо будет сравнить обнаруженные реально работающие ценности с теми, что составляют нашу "официальную" аксиологию. Тут возможны сюрпризы. Скорее всего, обнаружится то, что в официальном списке ценностей не числится. Так, анализируя причины, почему я отказался бороться за то, что считаю правильным, нежелание конфликтовать с женой и стремление сохранить мир в семье, я отмечу с удовлетворением, поскольку подобное умонастроение соответствует тем ценностям, которым я себе сам определил. Нежелание ссориться с начальством приму со вздохом, поскольку его можно оправдать той же ценностью сохранения семьи: семью ведь надо кормить, что затруднительно, если тебя выгонят с работы. А вот обнаружив, что тебе мила похвала и ты готов делать не то, что надо, а то, за что хвалят, можно и удивиться – подобную ценность в свою "официальную" аксиологию включать как-то неприлично.
Итак, подменные ценности выявлены и проклассифицированы. С классификацией, конечно, тоже возможны проблемы: мы можем утверждать, что, хотя подмены и происходят, в целом у нас всё в порядке, – замещающие ценности действительно являются ценностями, и все они когда-то были осознанно приняты нами. То есть мы снова приходим к тезису: я всегда поступаю так, как считаю правильным.
Существует и второй уровень сопротивления. Его можно выразить фразой: хотя я порой поступаю неправильно, на мне это никак не сказывается; мои ценности по-прежнему хороши. Допустим, в некоторых случаях ценностное основание моих поступков оказывается сомнительным, но ведь мне удалось это обнаружить. И обнаружил я это путем сравнения моих неявных ценностей с официальными. Поэтому, если уж я заметил, что моя истинная мотивация отклоняется в худшую сторону от того, что я считаю правильным, значит с официальными ценностями всё в порядке.
В этом рассуждении – логическая ошибка. Если мы смотрим сначала на одни часы, а потом на другие, и видим что вторые отстают, из этого никак не следует, что первые показывают точное время. Они, к примеру, тоже могут отставать. Наши личные "официальные" ценности всегда приятны для нашего внутреннего ока, в отличие от имманентной аксиологии, но они тоже меняются под воздействием семантической энтропии.
Во-первых, как уже было сказано, мы редко имеем дело с ценностями в чистом виде, а пользуемся мифами, которые окружают каждую из наших ценностей. Миф экономит наши интеллектуальные усилия, предлагая уже готовые интерпретации ценностей. Мы некогда создали схему применения ценности, и используем её многократно. Ситуация каждый раз отличается, но мы, как правило, не вдаёмся в подробности: анализировать ситуацию в деталях и подбирать варианты использования ценностей специально под неё – тяжёлый труд, на который у нас обычно не хватает ни сил, ни времени. Нас выручает универсальная формула интерпретации ценности, но в отрыве от ситуации интерпретация превращается в миф.
Миф не есть что-то постоянное, он живёт своей жизнью, меняется, развивается. Мы можем думать, что наша интерпретация ценности неизменна, но это не так. Она меняется с каждым употреблением. И изменения эти – двух видов.
Один вид изменений обусловлен сферой применения нашей формулы. Возьмём уже знакомый нам набор ситуаций. Очевидно, что я должен поддерживать с людьми хорошие отношения. Руководствуясь этой формулой, я не буду конфликтовать с женой: я осознаю мир в семье как несомненное благо. Я должен поддерживать хорошие отношения и на работе, поэтому я не буду ссориться ни с коллегами, ни с начальством. Я вообще стараюсь избегать выяснения отношений. Но рано или поздно последует ситуация, когда на твоих глазах будет вершиться откровенная подлость или преступление. Промолчать – значит согласиться с происходящим, а не согласиться – значит пойти на конфликт. Если я воспользуюсь в этом случае тезисом о необходимости поддерживать хорошие отношения как оправданием своего бездействия, то изменю семантику ценности, прикрыв миролюбием собственное малодушие. Достаточно нескольких таких случаев, чтобы изменение зафиксировалось, стало устойчивым. И у меня войдёт в привычку обходить все острые углы, при этом я буду пользоваться мифом, выраженным формулой: "я – человек неконфликтный".
Второй вид изменений представляет собой следствие семантической энтропии в чистом виде. Любая система, оставленная без присмотра, деградирует. И ценности в этом отношении ничем не отличаются, скажем, от дома. Дом со временем ветшает, смыслы тоже. Что в действительности означает "хорошо относиться к людям"? Если мы станем выстраивать модель идеального отношения, то, безусловно, включим в неё сочувствие, сопереживание, помощь. Что же происходит на практике? Я, вроде бы, хорошо отношусь ко многим людям, но можно ли сказать, что я исполнен к ним участия, сопереживаю им и поддерживаю их в трудную минуту? Нет, конечно. Я не только не принимаю близко к сердцу обстоятельства их жизни, я обычно даже не даю себе труда их узнать. В большинстве случаев моё хорошее отношение исчерпывается дружелюбной манерой общения. А иногда и внешних признаков дружелюбия не обнаруживается – ни улыбки, ни дежурных слов; то, что я к ним хорошо отношусь выражается в том, что я не смотрю на них косо и не желаю им зла. Если положить эти состояния на шкалу времени, то можно увидеть, что круг людей, доброе отношение к которым имеет более существенные проявления, постепенно сужается. А в отношении многих можно выстроить такую цепочку: искреннее участие – дружелюбие (имитация участия) – внешняя доброжелательность (дежурные тёплые слова) – ровное отношение (моя внутренняя удовлетворённость отсутствием недоброжелательства к данному человеку). Потеря качества несомненна, но я продолжаю думать, что я также благорасположен к людям, как и прежде. По мере износа ценности возникшие эрозии заполняются мифом.
Мифологизация затрагивает все ценности, акцептованные нашим сознанием. Не стоит заблуждаться: когда мы говорим, что действуем в соответствии с теми или иными ценностями, мы, скорее всего, находимся внутри мифа и не имеем представления о действительном состоянии дел.
Но реальность имеет онтологическую силу: каким бы превращённым образом ценности мы ни пользовались, подлинная ситуация всё равно так или иначе сказывается и влияет на нас из-под маски мифа. В результате наши официальные ценности потихоньку начинают меняться, приходя в соответствие с тем, как мы их применяем, хотя эти изменения за мифом заметить практически невозможно – миф выдаёт нам подложную картинку нашего аксиологического постоянства. Сознание, этот нерадивый сторож, смотрит на экран и видит, как думает, изображение с видеокамеры, установленной у сейфа с ценностями, тогда как злоумышленники подключились к системе и гонят ранее записанные кадры, а содержимое сейфа тем временем изрядно поредело.
Конечно, эта аналогия весьма условна. Охотники за ценностями не рыщут по нашему сознанию, а, главное, ценности не исчезают так внезапно и полностью, как пропадают деньги из вскрытого сейфа. Именно поэтому мы так уверены, что с нашими ценностями ничего не происходит.
Мы представляем себе такую картину: допустим, я просыпаюсь утром и понимаю, что то, чем вчера дорожил, на самом деле – пустой звук и ничего не стоит. Так может быть, но обычно так не бывает. Если бы у нас имелся перечень ценностей, мы могли бы ежедневно ставить галочки напротив каждой ценности, отмечая её сохранность. Нечто подобное мы и делаем, конечно, не в столь формализованном виде. Не каждый день и не все ценности по списку, но время от времени мы набредаем на ту или иную ценность и тогда отмечаем, что она по-прежнему числится в нашей официальной идеологии. Это даёт нам уверенность в сохранности нашего условного "сейфа". Все ценности, как будто, на месте. Под биркой "ценность такая-то" кое-что есть, но что именно?
Опять-таки, можно предположить, что вместо настоящего жемчужного ожерелья в нашем сейфе лежит подделка. Так тоже иногда бывает: порою человек присваивает доброе имя ценности, тому, что его явно не заслуживает и даже является прямой противоположностью законного носителя этого имени. Но это, как говорится, – тяжёлый случай. Типично другое: я сохраняю те же ценности, которые когда-то сознательно включил в свой "официальный" набор, но только теперь к ним прилагаются поправки и исключения. То, что происходит с ценностями, касается изменений не самого списка ценностей, а списков поправок к каждой из них: их становится больше. Мои ценности изъязвляются. Общий контур сохраняется – я продолжаю декларировать ценность как общий принцип; но в теле моей жемчужины возникают каверны: каждая из них –это обстоятельства, при которых применение ценности ограничивается.
Вернёмся к примеру с обманом из прошлой главы. Мы говорили о том, что, декларируя необходимость быть честным, человек обычно легко допускает ситуации, в которых отклоняется от этого правила. Но, допустим, мы не выходим за рамки нашей "официальной" аксиологии; всё, что происходит, совершается в зоне пристального внимания сознания. Просто давайте уточним, как мы понимаем эту норму – быть честным. Всегда ли надо быть честным? Если наша правда нарушит душевный покой нашего ближнего, растревожит или обидит его, то не лучше ли будет приукрасить её или как-нибудь изменить? Ведь может быть и так, что человек просто не готов воспринять правду, обработать её надлежащим образом (этот аргумент кажется особенно сильным в отношении детей), и если мы ему её скажем, он сделает неправильные выводы и совершит неверные поступки. Наконец, правду можно обратить во зло. Если я точно знаю, что, сказав правду, дам пищу злу, не должен ли я соврать? Все эти исключения из правила быть честным делаются совершенно сознательно. Подобные списки акцептованных сознанием исключений существуют для каждой ценности. Выходит, мы составляем свой официальный аксиологический контур не из "чистых" ценностей, а из ценностей с поправками. Если свести их в короткую формулу для той же честности, то получится что-то вроде: "надо стараться быть честным, но всегда говорит правду только дурак".
Вторая часть формулы представляет собой некий поправочный коэффициент; в идеале он не должен сильно влиять на базовое значение. То есть мы всё же, как правило, стремимся быть честными. Однако если исключений накапливается слишком много и потери в основном значении ценности оказываются существенными, центр тяжести формулы переходит к поправочной части. Именно на неё теперь приходится семантическое ударение. И может случиться так, что только хвостик формулы и останется. На месте, предназначенном честности, в нашем сейфе будет лежать "всегда говорят правду лишь дураки". Такая формулировка позволяет воспользоваться обманом в любом случае. То есть человек будет обманывать осознанно, поскольку у него есть официально им признанное оправдание.
Глава 5. Аксиологический мониторинг
Мы усваиваем те или иные ценности, и через это формируется наша личность. Услышав вопрос "что ты за человек?", мы даём себе характеристику как человека, придерживающегося определённых ценностей. Мы видим себя носителем собственной "официальной" аксиологии. И ошибаемся.
В народе говорят – со стороны виднее, и что надо смотреть на себя чужими глазами. Но понимая справедливость этого совета, то есть признавая, что с нашей самооценкой что-то не так, мы всё же не можем принять чужое мнение о себе и полностью согласиться с ним. И не без объективной причины. Как бы я ни обманывался относительно себя, всё равно я знаю о себе больше, чем обо мне могут знать другие. Другие люди судят обо мне по косвенным признакам (прежде всего, по моему поведению), у них нет возможности заглянуть ко мне в душу (есть ещё и такая поговорка: «чужая душа – потёмки»). Я же могу обратить сознание внутрь себя и высветить все смыслы, его наполняющие. Могу, но, как правило, этого не делаю.
Чужие глаза видят мои поступки, и на их основании окружающие меня люди делают выводы о ценностях, которыми я руководствуюсь. То есть при взгляде со стороны проступает внутренний семантический контур. Я же сам обычно довольствуюсь мифологическим представлением ценностей из официального контура. Эти два образа (тот, который видят окружающие, и тот, что вижу я сам) могут разниться настолько, что мои высказывания о себе не будут восприниматься всерьёз. Столкнувшись с подобной реакцией, мы, конечно, можем жаловаться, что нас не понимают. Однако более правильно будет провести аксиологический мониторинг и выяснить меру своего заблуждения о собственных ценностях.
Мониторинг начинается с осознания того, что мои ценности мифологизированы. Это – не просто некий тезис, который я должен проговорить. Я должен искренне согласиться с тем, что, какую бы ценность я ни взял, она предстанет перед моим внутренним оком в облаке моего личного мифа (то есть мифа, который присущ только мне). Нет таких ценностей, с которыми было бы "всё в порядке". Семантическая энтропия не знает исключений. И ещё: невозможно "с ходу" оценить глубину энтропийного поражения. Нельзя думать, что я сейчас быстренько во всём разберусь, найду искажения, устраню их, и завтра моё представление о ценностях будет безупречным. Личная мифология – это среда, которая воспроизводится самопроизвольно, – просто потому, что у нас не хватает сил постоянно заниматься наведением порядка в сокровищнице. Анализ и самоконтроль требуют значительных душевных сил; даже единовременно мобилизовать сознание на эту работу весьма непросто. Чем дольше срок, в течение которого мы не упускаем свои ценности из виду, тем сложнее нам это даётся, в какой-то момент они выпадают из нашего внимания и мифообразование начинается снова.
Поэтому надо исходить из того, что мифы неизбежно наполняют наше сознание. В настоящую минуту моё восприятие искажено мифом, и куда бы я ни направил свой взгляд, – на себя ли, других людей, социум, мироздание, – я буду иметь дело не с действительностью, а мифологизированным представлением. Полностью вытравить мифы из сознания – задача малоподъёмная, речь идёт, прежде всего, о снижении степени вызванных ими искажений.
Методы, с помощью которых этого можно добиться, уже были обозначены в предыдущей главе. Но их стоит сформулировать более явно. Основных методов два. Первый метод – инвентаризация ценностей официального контура и диагностика их текущего состояния. Как только я апеллирую к какой-либо из ценностей (употребляю какое-нибудь абстрактное понятие), у меня появляется повод заглянуть под мифологическую оболочку и разобраться, что же я действительно имею в виду под тем, что я так называю. Сначала следует дать честное и по возможности полное определение используемого понятия. Потом надо перебрать в памяти частные случаи и выявить исключения из общей формулы, которые я считаю допустимыми, оправданными или же неизбежными. Затем необходимо попытаться скорректировать формулу с учётом выявленных исключений. Полученный таким образом результат будет отличаться от привычного мифа. Я попадаю в ситуацию выбора: теперь с мифом можно расстаться, поскольку я знаю, где он не соответствует действительности, но можно также попытаться изменить своё реальное отношение к ценности (в первую очередь, пересмотрев список исключений) так, чтобы приблизиться к формулировке мифа.
Второй метод состоит в наблюдении за своими поступками. Цель: научиться ловить себя за руку в тех случаях, когда то, что я делаю, или то, что говорю, расходится с ценностями, которых я придерживаюсь. Обнаружить такие случаи проще, если быть внимательнее к тому, как окружающие реагируют на мои поступки. Обычно мы достаточно болезненно воспринимаем упрёки окружающих, и потому нам указывают на нашу непоследовательность гораздо реже, чем мы её допускаем. Поэтому имеет смысл специально запрашивать обратную связь, особенно от тех, кто к нам расположен и чьё мнение для нас важно. И, конечно, делать это нужно тогда, когда ты чувствуешь себя готовым услышать то, что тебе не понравится.
Установив, что мои поступки не соответствуют ценностям моей "конституции", можно попытаться нащупать второй, скрытый аксиологический контур. Для этого надо задать себе вопрос, а почему я поступил именно так? Чем я руководствовался в своих действиях? Тут уж никто со стороны помочь не может: истинные семантические связи в моём сознании могу проследить только я. Всё будет зависеть от моего желания получить качественный результат и честности перед самим собой. Но и желания недостаточно; нужен навык такой работы. Поэтому резкого перехода в новое качественное состояние не будет, подлинные семантические связи проявятся не сразу, а будут обнаруживаться поступательно, – в соответствии с мерой затраченных усилий на самоанализ.
Наилучший результат достигается при применении сразу обоих методов. Если я буду одновременно разбираться со своими "официальными" ценностями и искать второй аксиологический контур, я возьму свои мифы в клещи, зажму их с двух сторон. Им не останется ничего другого как мало помалу сдавать свои позиции. Моё сознание будет демофилогизироваться.
Не стоит думать, что демифологизация облегчит жизнь. Скорее, наоборот. Наша приверженность мифам во многом объясняется экономией усилий. Миф, подворачивалось под руку, избавляет сознание от необходимости глубоко погружаться в обработку ситуации. Решения на основе мифа – быстрые, но поверхностные. Демифологизация позволит поднять качество принимаемых решений, сделает их более продуманными и ответственными. Собственно говоря, в этом вся соль: подлинный результат достигается только при контакте с реальностью. С другой стороны, если я ставлю такую цель, которую потом достигну, то и ответственность за процесс и его результат я беру на себя. Чем глубже погружение в реальность, тем острее переживается ответственность. Но ответственность тяготит. Именно поэтому мы так быстро принимаем логику мифа и так мучительно с ней расстаёмся: нам не хочется нести бремя оператора бытия. Мы все хотим ехать, но не хотим везти. Вступая в борьбу с персональными мифами, я уже тем самым "везу": зная, что мои действия не соответствуют моей ценностной "конституции", а сама она изъедена энтропией, уже нельзя списать все неприятности, семантические провалы и отсутствие результата на внешние обстоятельства. Я сам – центр проблем, и то, что касается меня, в первую очередь обусловлено моей внутренней проблематикой.
К этому перемещению ответственности с других на меня надо быть готовым, иначе борьба с собственной мифологией окажется очень короткой. Почувствовав, что уютное состояние, когда я всегда прав, а все вокруг виноваты, уходит, можно запаниковать и бросить все попытки анализа. Но тому, кто решит уклониться от аксиологического мониторинга, следует помнить, что миф, не встречающий сопротивления, будет прогрессировать, приводя к ослаблению контакта с реальностью. Последнее может дойти до полной утраты возможности что-либо изменить в этой жизни – как в своём ближайшем окружении, так и внутри себя.
Рейтинг: 0
6 просмотров
Комментарии (0)
Нет комментариев. Ваш будет первым!
